seven minutes in Heaven

      Ли Минхо терпеть не мог вечеринки. Не потому, что ему не нравились люди. Не потому, что он был мизантропом, как часто говорили люди за его спиной — шепотом, чуть шутливо, но с долей правды. Нет. Ему не нравилось другое. То, как люди притворялись.       Как начинали смеяться громче, чем нужно. Как заливались искусственным весельем, которое быстро испарялось, стоит только выйти на балкон, остаться наедине с собой и холодным воздухом, тишиной, разрезающей слух. Как будто вся эта радость — дешевая мишура, которую надевают раз в неделю, чтобы казаться ближе, смелее, свободнее.       И еще он ненавидел, как Джисон вписывался в это все.       Слишком легко. Слишком естественно.       Минхо сидел на подоконнике — одном из тех узких, деревянных, которые вечно скрипят под весом человека и липнут к коже летом. Окно было чуть приоткрыто, оттуда тянуло воздухом — уличным, городским, влажным от июльского дождя. Внизу где-то кричал чей-то скейт, сверкнула фара, мелькнул голос ребенка. А внутри было жарко.       Комната в квартире Чанбина, куда забилась целая компания парней, пахла чем-то очень домашним: апельсиновой коркой, газировкой и пивом, легкой гарью от паленого попкорна, который Сынмин сжег в микроволновке час назад. Ковер, слишком ворсистый, собирал на себе волосы и крошки. Пластиковые стаканчики уже давно валялись не по назначению. Кто-то включил музыку с телефона — что-то фоновое, бьющееся в ритм сердцебиения, но не слишком громкое, чтобы можно было разговаривать.       Минхо не разговаривал. Он сидел, скрестив руки, и наблюдал.       За Феликсом — тот сейчас лежал на животе, закинув подбородок на подушку, и хихикал над чем-то, что показывал ему Чанбин. За Сынмином, который ныл, что хочет пиццу, но сам отказывался звонить в доставку. За Хенджином, который уже в третий раз подкрашивал губы гигиеничкой.       И за Джисоном.       Хан Джисон, как всегда, был в центре. Энергия, будто мотылек, носилась вокруг него. Он смеялся так, будто в груди у него был барабан. Широко, искренне, звонко. Он кидал подушки в Чонина, подмигивал Хвану, скидывал ноги на диван, потом тут же спрыгивал, чтоб кого-то обнять. Его голос то и дело пересекал комнату, как вспышка света.       Ли знал, что Джисон может быть тихим. Знал, что под всей этой бурей скрывалось нечто гораздо глубже — что-то сложное и ранящее. Он видел это однажды. В раздевалке после репетиции, когда Хан сидел, склонив голову, не снимая капюшона, и не отвечал ни на один вопрос. Он тогда просто сел рядом. А Джисон лишь не глядя выдохнул: — Спасибо. Что молчишь.       С тех пор все усложнилось. — Минхо, ты че как мебель? — голос Чанбина вытащил Ли из мыслей. — Даже не влез в разговор. Ты жив вообще? — Я наблюдаю, — хмыкнул старший, не двигаясь. — Наблюдает он, — передразнил Хан, снова смеясь. — Сидит как кошка на шкафу. Только вместо шкафа — подоконник. Осталось только, чтоб зашипел.       Минхо скользнул по нему взглядом. Джисон поймал его взгляд — уверенно, как будто знал, что тот смотрит. Подмигнул. Без дерзости. Просто — мягко. Как будто между ними что-то давно было, только никто не признался.       Именно это и злило больше всего. — А давайте играть, — внезапно сказал Хенджин. Голос его был тоньше обычного, звонкий от сахара, съеденного с чаем. Хенджин не пил алкоголь. — Ну же! Что-нибудь, не просто же сидеть и потеть. — Тебе мало, что ли? — засмеялся Чонин. — Мы уже поиграли в карты, в «я никогда не», даже в «мафию»! — Не-е — Хван драматично растянул гласную, будто все сказанное абсолютно не имело значения. — Я про классическую штуку, — он сузил глаза. — «Семь минут в раю».       Комната замерла. На мгновение — как после хлопка в ладоши.       Минхо поджал губы. Сынмин прыснул от смеха. Феликс застонал, уткнувшись в подушку: — Ох нет, ну только не это. Мы что, в старшей школе? — Именно. — ухмыльнулся Чанбин. — В самом пубертате. Скажи спасибо, что без бутылки вина. — Почему бы и нет? — Хан поиграл бровями вверх-вниз. Его голос потянул всех за собой. — Семь минут. В темноте. Один шкаф. Два человека и безграничные возможности. — Это ты так флиртуешь или угрожаешь? — фыркнул Минхо, откидываясь назад. — А ты хочешь — пусть будет и то, и другое, — Джисон повернулся к нему, не отводя взгляда.       Где-то внутри у Ли что-то дернулось. Он разжал пальцы, которые даже не заметил, как сжал.       Он знал. Уже знал, что в какой-то чертов момент эта бутылка повернется. Что она найдет его. Что в комнате, полной людей, будет всего один взгляд, от которого нельзя будет отвернуться.       Он просто еще не знал, насколько близко подберется этот взгляд. — А ну, давайте по-честному, — сказал Хан, приподнимаясь с пола и вытирая ладонями джинсы, будто это был важный ритуал. — Ни у кого нет причин отказываться. Это просто игра. Забавная и безобидная. — Безобидная, — повторил себе под нос Минхо, тихо, почти шепотом.       Он уже знал как это будет. Они сядут кругом. Бутылка — из-под пива, липкая, с вмятиной на боку — окажется в центре, и в ней будет нечто ритуальное. Сила. Тупая, детская, но почему-то всегда — всесильная. И эта сила будет решать за тебя.       Ли встал с подоконника не сразу. Он медлил. Смотрел, как Джисон устраивается ближе к центру круга, ловко заправляя под себя ногу, как будто был создан для того, чтобы сидеть в окружении людей и держать их внимание. Как подмигивает Феликсу. И как пересмеивается с Хваном. Как будто между фразами читает сценарий в голове и знает каждую реакцию наизусть. — Минхо, прием, тебя тоже зовут, — махнул рукой Чонин, уже устроившись у кофейного столика, где теперь стояла та самая бутылка. — Может, я пас? — сказал Ли, не двигаясь. И тут же услышал: — Что, боишься оказаться с кем-то в шкафу? — это был Сынмин. Голос насмешливый, но с оттенком вызова. — Может, боится не оказаться, — тут же добавил Хан, не глядя прямо, но точно в его сторону.       Минхо сжал зубы. Черт бы их побрал.       Он все же пошел — неторопливо, без выражения, будто не считал это важным. Как будто ему все равно. Но внутри… внутри все гудело. Тупо и ровно. Не страх — не совсем. И не возбуждение. Скорее, какое-то плохое предчувствие, растянутое в длинную, липкую нить.       Он опустился на пол — между Феликсом и Хваном, напротив Джисона. Спина прямая, плечи напряженные, руки на коленях. Ладони потели, но он не дал себе взглянуть вниз. — Итак, кто первый? — раздался голос Чанбина. Тот сидел, потирая руки. — Давайте по дню рождения, кто родился в день танкиста? — снова предложил Хан, и его голос звенел легкостью. — Это же ты сам, — рассмеялся младший Ли, пихнув его в бок. — Вот это совпадение! — протянул Джисон с театральным вздохом и потянулся к бутылке.       Хо видел, как его пальцы обхватывают горлышко. Тонкие, но сильные. Движение — медленное, как будто тот растягивал момент намеренно. Он слегка приподнял бутылку, чуть встряхнул — будто пробуждал ее. — Дамы и господа, держитесь за свои сердечки, — произнес он и крутанул бутылку.       Она завертелась.       Ли не отрывал взгляда. Горлышку скользило по кругу, отражая свет — то тусклый, то ярче, в зависимости от угла. В груди у него что-то кольнуло, будто беребанная перепонка внутри дрогнула. Каждый оборот был как удар по нервам.       Время вокруг замедлилось. Смех стих. Все будто стали тише, даже те, кто еще пару секунд назад дурачился и что-то жевал.       Минхо слышал только «щелк…щелк…щелк…». Как в рулетке. Каждый щелчок — как будто судьба делает шаг, ближе, ближе. И каждое мгновение — все больше похоже на предвестие.       Только бы не на меня, — подумал он. Спонтанно. Почти испуганно. Хотя минуту назад хотел казаться равнодушным и невозмутимым.       Только бы не он, — прошептала внутри часть, которую он не признавал.       Но бутылка вращалась. Замедлялась постепенно.       Как вода, утекающая в воронку. Каждое движение — как медленная судорога времени.       Минхо чувствовал, как все в теле сжалось. Мышцы на ногах, спина, челюсть. Пальцы стиснулись в кулаки. Он смотрел. Он смотрел, не отрываясь. Бутылка качнулась — чуть вправо — и снова влево. Замедлилась еще. Облизнула взглядом Чанбина. Проплыла мимо Феликса. Отметила Сынмина. И…       Указала на Ли Минхо.       Прямо. Четко. Без двусмысленности.       Минхо не поверил. Сначала.       Он моргнул.       Бутылка стояла. Наклонена в его сторону. Как стрелка компаса, как безмолвный приговор. Комната взорвалась криками. — У-у-у! — заорал Хван, хлопая в ладоши. — Это судьба! — Минхо! Да ладно? — хохотнул Сынмин, — Эй, ты не можешь отвертеться! — Кто второй? Кто второй? — загалдел Феликс, глядя на Джисона. Но тот уже наклонился вперед.       В глазах Хана было столько довольства, что Минхо хотелось сбежать. Или засмеяться. Или… или, черт возьми, поцеловать его прямо сейчас, чтобы избавиться от ощущения неизвестности.       Но он только сглотнул.       Голова гудела. Сердце билось где-то в горле. В ушах звенело.       Он не чувствовал ног. Он не знал, что делать.       Джисон смотрел на него.       Тихо. Нежно. И очень, очень близко.       Минхо не отводил глаз.       Вот и началось.       Когда смех улегся — не исчез, а, скорее, приглушенно растекся по комнате, как остывшая вода по кафелю, — когда первые выкрики осели, и даже Сынмин перестал комментировать вслух, все глаза обратились к Джисону. Тот все еще сидел напротив Минхо — прямо, уверенно, чуть склонив голову.       Он смотрел на бутылку, как на загадку, которую уже знает наперед.       Пальцы снова коснулись пластика — те самые, тонкие, с чуть закусанными кутикулами и следами чернил на подушечке большого пальца, будто он в спешке что-то писал до самой вечеринки. Он провел рукой по бутылке — не крутя, пока просто ощупывая, будто настраивался. Будто чувствовал — куда она должна указать. Как будто его ладонь разговаривала с предметом. — Готовы? — спросил он, не поднимая глаз. Его голос стал ниже. Глубже. Как будто он говорил не со всеми, а с кем-то одним.       Минхо почувствовал, как его горло пересохло.       Он не ответил. Никто не ответил. Все ждали.       Джисон наклонился чуть ближе — и закрутил бутылку.       И это было красиво.       Не просто движение руки. Это было почти как жест фокусника. Чистый, точный, будто он пускал в ход что-то древнее, почти магическое. Бутылка пошла по кругу — быстро, легко, как будто обрадовалась, что её наконец разбудили.       Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.       Бутылка отбрасывала бликующие отблески на лица — на скулы Хенджина, на нос Феликса, на глаза Минхо. Он смотрел, и в голове у него — пусто. Полностью. Только ритм. Щелчки. Вихрь.       Он знал, как это бывает. Как всё может закончиться просто — бутылка укажет на Чонина, они посмеются, те уйдут в шкаф, а он останется. На своем месте. Со своим молчанием.       Но… все внутри шептало, как струна: «Сейчас. Сейчас. Сейчас.»       Бутылка замедлялась. Щелк… щелк… щ…       Она качнулась. Наклонилась в сторону Чонина, как будто неуверенно, будто игралась.       И вдруг — резко — остановилась.       Горлышко указало прямо на Джисона.       Комната снова взорвалась. Только на этот раз — громче. Веселее. И с каким-то восторженным оттенком, как будто все они ждали именно этого исхода. Как будто это был не случай, а желанная развязка. — Не может быть! — визгнул Хенджин, хлопая в ладоши. — Это просто… о, боже, вы обязаны! — Минхо, дорогой, судьба не врет, — сказал Сынмин, театрально вытирая слезу смеха.       Минхо молчал.       Он смотрел на Джисона.       А Джисон — на него.       Тихо. Без слов. И в его глазах — не было удивления. Ни капли. Лишь легкий прищур, как у того, кто все знал заранее. Кто этого ждал. К этому шел. — Что скажешь? — спросил он, вставая с пола.       Минхо не мог отвести взгляд. Все тело было как вату обернуто. Голова — звонкая, легкая, будто он вдохнул слишком много воздуха. Он почувствовал, как его ладони снова вспотели. Сердце стучало — быстро, почти болезненно. — Минхо? — тихо, чуть мягче, будто вкрадчиво, сказал Джисон.       Минхо медленно поднялся. Почти на автопилоте.       И пошел.       Они двигались по комнате — через людей. Через взгляды. Через перешептывания. Кто-то фальшиво посвистел. Кто-то сказал «ура», как ребенок, которому все равно. Но это было как сквозь вату.       Минхо шел, и с каждым шагом чувствовал, как по коже бегут мурашки.       Его нога запнулась о край ковра, он чуть не сбился, но не подал виду. Джисон — рядом. Настолько близко, что он чувствовал, как от него идет тепло. Не жар — не прямой, а именно теплое поле, которое окружало Джисона всегда, в любой комнате, будто он был крошечным солнцем в теле человека.       Они подошли к шкафу.       Старый, громоздкий, темный. Дверцы чуть перекошены. Деревянные ручки. Пахнет пылью и временем. Сколько здесь хранилось вещей? Сколько тайн? Сейчас — прибавится еще одна. — Готов? — спросил Джисон, повернувшись к нему, уже держа одну ручку шкафа.       И тогда впервые за весь вечер Минхо заговорил честно. — Нет.       Улыбка на губах Джисона дрогнула. Стала тише. Мягче. — Хорошо, — сказал он. — Значит, тебе будет интереснее.       Он открыл дверцу.       Внутри — темнота. Теплая. Задушенная. Как в другой вселенной.       Минхо сделал шаг вперед.       Шкаф скрипнул, как будто был против.       Дверцы закрылись за ними с глухим, почти интимным звуком, как сердце, стукнувшееся о ребра слишком сильно. Свет исчез, и осталась только темнота — не полная, не слепая, а живая. В ней были тени. Чуть теплое золотистое свечение просачивалось тонкой полоской через зазор между дверьми — как тонкая нить, пересекающая темноту. Хватало, чтобы различать очертания лиц. Силуэты. Глаза.       И этих глаз было двое. — Тесно, — выдохнул Минхо.       Он прислонился к задней стенке шкафа. Согнул одну ногу в колене, чтобы не задеть Джисона. Пространства было настолько мало, что каждое движение — это прикосновение. Колени цепляются. Плечи соприкасаются. Локти, пальцы, бедра — всё рядом.       Слишком рядом. — А мне нравится, — прошептал Джисон.       Он не смеялся. Голос был низкий. Чуть с хрипотцой. Такой, каким Минхо раньше его не слышал. Такой, от которого мурашки поднимаются с шеи вверх, вдоль позвоночника.       Тепло от Джисона — почти жар. Хо чувствовал, как кожа на щеке греется, потому что расстояния между ними почти нет. Как дышать труднее, потому что воздух общий, теплый, пахнет Джисоном: мятной жвачкой, сладким шампунем, чуть — ночной улицей. И еще — чем-то глубоким, личным, почти опасным. — Ты в порядке? — тихо спросил Джисон. — Не уверен, — признался Минхо, потому что в этой темноте было трудно врать.       Молчание.       И в этой тишине — дыхание. Сбитое. Чуть быстрее, чем нужно. Он слышал, как Джисон делает вдох. Почти бесшумно. Но чувствовал, как тот чуть подался вперед. Ближе. — Я могу тебя коснуться? — спросил Хан. Шепотом. Почти как молитву.       Минхо молчал. Это «молчи, если да». Он даже не кивнул. Просто закрыл глаза. Почувствовал, как внутри все сжалось и расправилось одновременно.       И тогда — первое касание.       Легкое. Осторожное. Пальцы Джисона коснулись его запястья. Теплые. Уверенные. Большой палец скользнул по внутренней стороне — медленно, будто запоминая рисунок вен.       У Минхо перехватило дыхание. Он открыл глаза. Джисон был близко — как никогда. Настолько близко, что Ли видел, как подёргиваются ресницы. Как отражается свет на зрачке. Как в уголке губ — дрожит что-то сдерживаемое. — Джисон… — прошептал он. — Минхо, — отозвался тот. И в этом имени было что-то… почти нежное.       Рука Джисона поднялась. К щеке. К подбородку. Он провел пальцем по скуле, медленно, будто вырезал очертания. Минхо не отстранился. Он замер. Его дыхание стало громче, хриплее. Он чувствовал, как напрягается живот, как дрожит бедро, прижатое к боку младшего.       И тогда Джисон наклонился.       Поцелуй был… не робким. Не сдержанным. Но и не дерзким. Он был — на грани. Взвешенный. Точный. Медленный. Их губы соприкоснулись с тем напряжением, от которого кружится голова, как в лифте, когда тот резко останавливается между этажами.       Минхо зажмурился.       Джисон двигался мягко. Осторожно. Губы — тёплые. Мягкие. Сначала только дразнил. Легкими прикосновениями. Снова отступал. Снова тянулся. И только потом — глубже. Жаднее. Дышал прямо в рот, нарушая границы.       Минхо застонал — тихо. Почти беззвучно. Но почувствовал, как Джисон улыбнулся прямо в поцелуй. — Наконец-то, — выдохнул он, касаясь его губ снова.       Минхо притянул его ближе. Руками — к талии. Почувствовал, насколько он тонкий, теплый, живой. Ладони скользнули под футболку — на поясницу. Кожа под пальцами — горячая. Реальная.       Шкаф казался слишком маленьким. Воздуха — катастрофически не хватало.       Но им было все равно.       Поцелуи становились длиннее. Жаднее. Дыхание — хриплым. Слова — исчезли. Осталось только движение. Пальцы в волосах. Шорох одежды. Гул крови в ушах.       Минхо никогда не думал, что темнота может быть такой… яркой. — Минхо, — выдохнул Джисон, уткнувшись носом в его шею. — Я с ума схожу от тебя.       Минхо только крепче прижал его к себе.       Пусть семь минут длятся вечно.       Джисон сидел на бедрах Минхо.       Как только они слились в поцелуе — по-настоящему, без оглядки, без контроля, — он просто подтянулся ближе, перехватил его запястья, осторожно, но с намерением, и оказался сверху, коленями по обе стороны от бедер. Пространства между ними теперь не было совсем. Только жар. Только сплетенные дыхания.       Шкаф скрипнул, будто предостерегающе. Но ни один из них не обратил внимания.       Минхо задыхался. В буквальном смысле. Не от нехватки воздуха — от него. От запаха, от веса, от того, как губы Джисона находили его вновь и вновь, не давая ни секунды ясности. Каждое прикосновение — как вспышка. Тёплая, глубокая, с электричеством под кожей.       Он чувствовал, как язык Джисона касается его нижней губы. Осторожно. Облизывает, пробует. Потом — чуть глубже. Не спеша. Смакуя. В этот момент руки Минхо сжались на его талии — крепко. Хан выдохнул ему прямо в рот. Горячо. И чуть дрогнул. Это дало Ли силу — он поднялся навстречу, прижимая его ближе, пока не почувствовал, как бедра Хана качнулись вперед, мягко, едва заметно, но намеренно.       Он застонал — низко, срываясь. — Черт, Минхо, — прошептал Джисон в ухо. Его голос был сдавленным. Дрожащим. — Я… я не думал, что ты будешь вот таким. — Каким? — хрипло спросил тот, не открывая глаз. Он уткнулся лбом в ключицу Джисона, чувствуя, как ткань его футболки влажнеет от их дыханий. — Настоящим, — выдохнул тот. И качнулся вперед еще раз.       На этот раз — сильнее. Яснее. Их пахи соприкоснулись. Через одежду, через слои ткани, но это ощущение было слишком явным, слишком пронзительным, чтобы его можно было игнорировать. Минхо подался навстречу. Их тела начали двигаться — медленно, в унисон, будто сами, будто каждое движение рождалось внутри и искало продолжения снаружи.       Он провел ладонями вверх по спине Джисона, поднимая футболку. Кожа под пальцами — горячая, влажная, отзывчивая. Хан зашипел сквозь зубы, запрокинул голову, и Минхо не смог не прижаться губами к его шее. Сначала просто — поцелуй. Потом — чуть сильнее. Потом — всосал кожу, оставляя след. Младший задрожал. Бедра его снова сдвинулись — резче. — Минхо, — прошептал он, почти жалобно. — Господи, это…       Ли не отвечал. Он двигался — медленно, точно. Против него. Через джинсы, через плотную ткань, но каждый толчок ощущался будто напрямую. Джисон задыхался. Его пальцы вцепились Минхо в плечи. Он оставлял короткие поцелуи на скуле, на виске, на шее, снова возвращался к губам. Всё — невпопад. Всё — слишком торопливо и одновременно сдержанно.       В шкафу было уже жарко. Влажно. Пот капал по спине. Минхо чувствовал, как рубашка прилипает к пояснице, как волосы у лба мокрые. Они оба были мокрыми. Дрожащими. Сдавленными этим пространством и друг другом.       Он чувствовал, как Джисон трётся об него — все отчаяннее. С каждым новым движением тот прижимался ближе, будто хотел в него провалиться. Их ритм ускорялся. Становился сбивчивым. Безумным. Старший целовал его глубже, держал крепче, дышал, как в последний раз. — Я не… я не могу больше, — выдохнул Джисон, задыхаясь, прижимая лоб к его. — Минхо, мне…       И в этот момент Хо просто сжал его бедра. Заставил замереть. Вдохнул носом в его щеку. — Я здесь, — прошептал он. — Только со мной.       Шкаф скрипнул.       Снаружи кто-то смеялся. Время еще не вышло. Но они больше его не слышали.       Только горячее тело. Только напряжение под кожей. Только стук сердца. Обоюдный. Глубокий. Ровно под кожей. Там, где дрожит.       Тепло от Джисона — больше не просто тепло. Это жар, обволакивающий, липкий, как пар в ванных после душа. Шкаф стал камерой. Не мебелью, не местом — пространством, в котором сжалось все: звук, дыхание, желание, кожа, тяжелые взгляды, короткие вдохи, дрожащие пальцы. Все — внутри. В них. Больше ничего нет. Только эти семь минут, которые неумолимо текут, но тянутся, как мед.       Джисон все еще на коленях, все еще прижат бедрами к Минхо. Их лбы соприкасаются, губы время от времени находят друг друга вслепую, всхлипывая воздух, путая поцелуи со стоном, с именем, с трепетом.       Минхо ощущал каждую деталь.       Как ребра юноши двигаются под ладонями. Как вздрагивает его живот, стоит прижаться чуть ниже. Как под тканью брюк все слишком явно — напряжено, пульсирует, дразнит. Как в каждом движении — желание, но не спешка.       Нет. Никто не спешил.       Наоборот.       Он специально замедлялся. Смотрел, как Джисон выгибается от каждого толчка, будто тело его — струна. Он не просто терся. Он — работал телом. Давил бедрами. Медленно. Ритмично. Будто хотел прожечь их одежду. И в каждом качке — просилась свобода. — Минхо… — выдох. Почти всхлип. Прерывистый, хриплый. — Тише, — прошептал он в ответ. Его губы коснулись щеки Джисона. Потом — уха. Потом — подбородка. Влажно. Мягко. Спокойно.       Он хотел оттянуть момент. Удержать. Не потому, что боялся, что они зайдут слишком далеко. А потому, что в этих движениях было что-то большее. Что-то, чего у него давно не было: близость, которую не нужно прятать. И он хотел быть в ней дольше. Больше. Медленнее.       Рука Минхо скользнула вниз, под поясницу. К ягодицам. Осторожно. Не хватал. Не сжимал. Только касался. Хан всхлипнул. Прижался сильнее. И Ли вдруг ощутил, как дрожит каждый его мускул. Как его трясет — не от страха, не от холода. От желания. От слишком долгого накапливания. — Пожалуйста… — выдохнул Джисон. — Я… не знаю, сколько выдержу. — Ты выдержишь, — сказал Минхо. — Со мной.       И начал двигаться в ответ. Бедрами. Словно в ритм. Медленно. Равномерно. Почти мучительно.       Между ними — слой ткани. Но он уже не имел значения. Влажный, горячий, липкий от пота и предвкушения. Они двигались, вжимаясь друг в друга, тяжело дыша в одну точку воздуха. Их губы все время искали друг друга — скользили, прикусывали, прерывались на всхлип, потом снова находили. Это был танец. Ритм. Не хаос — толчками вглубь, но без входа, без раздевания, без кульминации. Пока.       Шкаф запотел изнутри.       Хо чувствовал, как на его груди — пятна влаги. То ли от поцелуев, то ли от лба младшего, прижатого в жару. Его рубашка прилипла. Спина болела от стены. Колени затекли. Но он не отпускал. Он держал Джисона, будто тот мог исчезнуть. Будто, стоит ему расслабить руки — и все закончится.       А он не хотел конца. — Скажи что-нибудь, — прошептал Джисон.       Минхо прижал губы к его уху. Его голос — ниже, чем обычно. Сухой. Глухой. Пропитанный жаром. — Ты самый красивый, когда теряешь контроль.       И тогда Джисон тихо вскрикнул. Не громко — как-то захлебываясь, сквозь зубы, как будто его расплавило. Он прижался сильнее, начал тереться быстрее. Старший чувствовал: Хан на грани. Сильно. Сразу. Он сам — тоже. Низ живота сводило от ритма, от звука дыхания, от прикосновений. Он чувствовал, как под пальцами — дрожь. Как Джисон извивается, как губы цепляются за шею. Как кожа под ними горячее жара.       Шкаф скрипел под их весом. Пространство давило. Но всё, что оставалось — это движение. Глухое, сдержанное, глубокое, мучительно сладкое.       Семь минут — это слишком мало. Но они проживали каждую.       Ритм ускорялся.       Не резко, не хаотично — но отчаянно. Упрямо. Джисон двигался, будто его вело не тело, а сама потребность. Минхо чувствовал каждую грань его прикосновений, каждый вздрагивающий выдох, будто тот с каждой минутой терял все больше — контроль, стеснение, слова. Он целовал вслепую — в висок, в лоб, в губы, снова и снова, словно боялся потерять якорь в этом жарком, влажном, тесном пространстве.       Шкаф теперь будто дышал с ними. Скрипел, вздрагивал, отозвался низким треском, когда Джисон прижался особенно резко. Их движения стали короче, мощнее, сосредоточеннее — не просто трение, а почти борьба. Не за власть, а за право не остановиться. — Минхо… Минхо, — голос Джисона стал сдавленным, срывающимся.       Он терся об него бедрами с какой-то почти мольбой, с запоздалой искренностью, как будто хотел раствориться в нём. Ли сжал его сильнее, ладонями прижимая к себе, и, запрокинув голову, выдохнул вглубь шкафа, тяжело, почти хрипло.       Он чувствовал: все. Конец близко. Как будто изнутри завихрилась плотная, глубокая энергия, сосредоточенная где-то внизу живота, в напряжённых мышцах, в дрожащих бедрах. Каждое движение теперь отзывалось по спине — током, мурашками.       Хан дернулся. Губами — в ключицу. Зубами — по коже. Оставляя след. Его руки дрожали на спине Минхо. Пальцы вцепились в ткань. Тянули. И Минхо застонал — низко, тихо, в ухо: — Да… давай…       Это «давай» сорвало последнюю нитку.       Джисон задрожал. Замер на долю секунды. Вцепился сильнее. И резко, коротко, почти без звука — изломался на нём. Губы сжались. Тело напряглось. Он прижался лбом к его шее, тяжело дыша, будто тонул. Старший чувствовал, как волна прошла по нему — вся дрожь, все освобождение, как горячее, влажное напряжение сквозь одежду.       Это было… интимнее, чем он мог ожидать.       Он чувствовал, как Джисон трясется на его руках. Как его грудь поднимается быстро, неровно. Как его губы касаются кожи, как будто извиняются. Как будто благодарят.       И в этом было нечто священное.       А потом — Минхо тоже сдался.       Тело дернулось под ним. Он закусил губу, чтобы не вырвался стон. Его бедра качнулись в последний раз — раз, другой — и мир перестал быть шкафом, стал только одной точкой: жаркой, пульсирующей, напряжённой до дрожи. Волна прошла по нему — от шеи к ступням, вспышкой. Он втянул в себя Джисона, зарывшись лбом в его грудь, обхватив руками за спину — крепко, будто падал.       Он выдохнул. Шумно. Мокро. Медленно возвращаясь.       В шкафу стояла тишина. Только тяжелое дыхание. Только липкий воздух. Только их двое — все еще сплетенные, в одежде, но совершенно оголенные. Сердце Минхо билось в ушах. Он слышал, как дышит Хан. Слышал, как прилипают их рубашки. Как по спине течёт пот. — Это… — прошептал Джисон, прижимаясь щекой к его волосам. — Это было.       Хо не ответил. Просто провёл рукой по его спине — медленно, мягко, будто гладил собаку, которая дрожит. Потом прижал ладонь к затылку. Коснусь — не отпущу. Все еще здесь. — Минхо… — выдох. Уже спокойнее. Тише. — Мне плевать, что там скажут. Я не жалею.       И он улыбнулся. Почти неуверенно. Почти по-детски. — Я тоже.       Они остались сидеть, слипшиеся, медленно возвращаясь. Сквозь горячее, мокрое, испачканное чувство, которое вдруг стало не грязным, а… теплым. Нужным. Ровно таким, каким и должно быть.       Шкаф больше не сжимал их. Он их держал.

***

      Ручка шкафа поддалась с легким скрипом — сначала почти неохотно, будто сопротивляясь, будто пытаясь сдержать то, что должно было остаться внутри.       Минхо толкнул дверцу медленно. Не так, как обычно открывают шкаф. А как… выходят на улицу после долгого пребывания в тесной, душной комнате. Медленно. Щурясь. Готовясь к взглядам. К реальности.       Поток воздуха, ворвавшийся внутрь, оказался слишком холодным. После влажного, потного жара за закрытой дверью он бил по коже, как будто ледяной. Минхо вдохнул, и этот воздух вдруг показался чужим. Слишком сухим. Слишком настоящим.       Перед ними — гостиная. Точнее, их гостиная. Та самая, где минуты назад звучал смех, гремели бутылки, гремели шуточные крики. Теперь все будто замерло. Лица повернулись к ним. Ожидание повисло в воздухе — натянутое, сдержанное, напряженно-веселое.       Феликс сидел, облокотившись на спинку дивана, и крутил бутылку между пальцев. В его глазах — и озорство, и заинтересованность. Сынмин лежал на полу, опираясь на локоть, глаза прищурены, будто он видел больше, чем должен. Хенджин сидел, закинув ногу на ногу, с видом человека, который не говорит ничего, потому что знает все.       А Чанбин… приподнял бровь. — Ну, вы живы. Это уже хорошо, — сказал он, но в голосе не было обычной дерзости. Только легкий тон подкола, под которым что-то было.       Минхо сглотнул.       Он чувствовал, как на спине еще липко от пота. Как ткань майки прилипает к пояснице. Как волосы у висков влажные, сбившиеся. На губах — вкус Джисона. На пальцах — его тело.       Он не смотрел на него.       Не мог. А Джисон…       Он вышел первым. Не резко, не театрально — просто прошел мимо, слегка пригнувшись, словно уверенный в том, что на него все смотрят. Он не пытался шутить. Не пытался прикрыться словами. Только провел ладонью по лицу — будто смахивал остатки жара. Потом прошел мимо стола и сел в кресло. Не развалился, как обычно, а скользнул в него боком, подтянув одну ногу, спрятавшись в подлокотнике. Как будто хотел… исчезнуть.       Минхо стоял у шкафа, чуть подрагивая пальцами. Он слышал, как собственное дыхание все еще неустойчиво. Как сердце отдается в груди — как барабанный бой. — И? — протянул Феликс. — Кто кого первым поцеловал? — Никто, — быстро ответил Джисон, не поднимая глаз. — Мы просто молчали семь минут. Рекорд, кстати.       Чанбин фыркнул. — Ну, странно, что вы вдвоем молчали. Обычно хоть кто-то из вас ноет. — Странно, что ты все еще говоришь, — отозвался Минхо, хрипловато. И сам удивился, как севшим стал его голос.       Феликс рассмеялся. Но в воздухе повисло что-то другое. Тяжесть. Легчайшая. Почти невидимая. Но ощутимая — как электричество перед грозой. Будто каждый в комнате понимал: то, что произошло в шкафу — не просто случайный поцелуй. Это был перелом. Переключатель.       Минхо медленно прошел к дивану. Сел на самый край, не касаясь никого. Почувствовал, как рубашка натянулась под лопатками. Хотелось… побыть в тишине. Или в одиночестве. Или, наоборот — снова рядом с Джисоном.       Но они теперь были в разных частях комнаты. Как будто все случившееся — сон, который нельзя взять с собой наяву.       И тут… Джисон поднял глаза. На секунду. Взгляд — короткий. Почти случайный.       Но Минхо его поймал. Застыл. И… почти невольно… улыбнулся.       Джисон не ответил. Но уголок губ дёрнулся. Он отвернулся первым. Но этого — уже было достаточно.       Теперь между ними что-то было. Что-то большее, чем просто семь минут.

***

      На кухне было темнее, чем должно быть.       Лампочка под навесным шкафом мерцала теплым желтым светом, отбрасывая длинные тени на плитку. За окном — глубокий синий вечер, почти ночь. В окно не видно ничего, кроме собственного отражения — чуть уставшего, чуть растерянного.       Минхо стоял у раковины.       Он наливал воду — медленно, будто старался не шуметь. Пальцы держали стакан крепко, даже слишком. Стекло дрожало под водой, вызывало мелкий перелив на поверхности. Капля сорвалась с края крана и скатилась по его запястью, оставив тонкую дорожку.       Он не оборачивался.       Хотя знал — чувствовал — что Джисон стоит в дверях.       Тот не издал ни звука. Просто появился. И замер. Спина прислонена к косяку, руки в карманах, взгляд опущен… но не рассеянно, а на него. Минхо не видел, но знал. Эта тишина между ними — живая, напряженная, как гудение провода в шторм. — Я думал, ты уже ушел, — первым сказал Минхо. Голос чуть ниже, чем обычно. Спокойный, но осторожный, как шаг в темноте. — Думал, ты ушел, — отозвался Джисон. — Я ждал, пока ты не выйдешь. Чтобы…       Пауза. — …чтобы мы не столкнулись? — Чтобы… наоборот, — честно сказал он.       Их взгляды встретились. Через отражение в стекле. Минхо чуть повернул голову, и увидел его — не напрямую, а косо, в размытой плоскости окна, будто сквозь воду. Улыбка Джисона была чуть натянута, но глаза — серьёзные. Не игривые. Не дерзкие. Глубокие.       Он сделал шаг. Один. Еще один. Шаги мягкие, почти неслышимые. Он подошёл к столу, провел пальцами по краю. Заметил, что стол чуть липкий. Посмотрел на руку. И усмехнулся. — Ну да… — сказал он. — Влажная вечеринка.       Минхо выдохнул смешок. Больше воздуха, чем звука. — Хочешь воды? — Угу.       Он протянул руку, не глядя — как будто знал, что Минхо все равно даст. И тот действительно дал. Вода в стакане чуть плеснулась. Их пальцы соприкоснулись. Ненадолго. Горячие.       Джисон взял. Отпил. И… медленно облизал губы. Не нарочно. Просто жарко. Но Минхо увидел этот жест, и что-то внутри сжалось. — Не могу выкинуть это из головы, — сказал Джисон тихо. Не глядя на него. — То, что было в шкафу. — Я тоже, — признался Минхо.       Тишина. Только гул холодильника и легкий стук стекла о стол. Они оба смотрели в разные стороны. Но думали — об одном. — Я думал, это будет просто игра, — сказал Джисон. — Просто… ну, немного драмы. Немного адреналина.       Минхо кивнул. Он понимал. — А потом я смотрю на тебя… и всё. Нет больше игры.       Хан подошёл ближе. Уже не по кругу. Прямо. Встал вплотную. Так, что между ними остался только стол — теплый, деревянный, с разлитой каплей. Его колени почти касались колен Минхо. Их дыхание — опять одно на двоих. — Ты знал, что это будет так? — спросил Джисон. Глаза серьезные. Губы приоткрыты. — Нет, — честно сказал Хо. — Но я рад, что так.       Джисон потянулся вперед. Не резко. Медленно. И в этот раз поцеловал его спокойно. Без голода. Без спешки. Просто… прикоснулся. Легкими, теплыми, влажными губами. Минхо ответил сразу. Руки нашли его запястья. А потом — талию. Снова. Все такое знакомое. И все — как впервые.       Губы двигались медленно.       Рты были мягкие, открытые. Дыхание текло между ними — теплое, доверчивое. Ни спешки. Ни напора. Только близость. Стол чуть заскрипел, когда Джисон подался ближе, коснулся лбом его виска. А старший выдохнул ему в щеку: — Ты с ума меня сводишь. — Я сам в агонии, — хрипло ответил Джисон. — Но я… хочу. Не в смысле — тело. А…       Он не договорил. Только прижался. Тесно. Плотно. Щекой к его шее. Как тогда. В шкафу. Но уже здесь. Уже не скрываясь.       И в этом было даже больше страсти, чем в прежнем безумии.       Потому что теперь — не случайность. Теперь — выбор.