Двойная жизнь.

Казалось бы, что странного в отношениях между ними? Два взрослых человека встречаются по вечерам, чтобы покататься по городу, убивая время. В этом нет ничего необычного, не так ли? Оба — мужчины, у каждого свои ценности и цели. Их дороги соприкоснулись всего лишь на мгновение и вот-вот должны были разойтись. Но почему же этого так отчаянно не хотелось? Байкер покинул квартиру лектора, и вместо того чтобы последовать за ним, попытаться переубедить, заставить остаться, Ваньнин прислонился к стене коридора и уставился на входную дверь, которая с глухим хлопком отделила его от внешнего мира. Он стоял так долго, будто пребывал в трансе — словно по голове ударили чем-то тяжелым или всю его фигуру залили бетоном, лишив возможности пошевелиться. Казалось, время тянулось до безумия медленно. Кровь в висках пульсировала гулко и вязко, и тишина вокруг начинала душить. В воздухе витал слабый запах железа и спирта, а мерное цоканье часов сводило с ума. Чу Ваньнин очнулся от оцепенения лишь тогда, когда по оконному стеклу ударили первые капли дождя. Ливень быстро усилился, и пейзаж за окном утонул во влажной дымке. Шум воды постепенно заполнил квартиру, разбавляя тишину, но нарастающую боль это не приглушило. Наконец, сделав шаг назад, Ваньнин вернулся в гостиную и опустил взгляд на разобранную аптечку… Рука дернулась машинально, но он замер в метре от дивана, не сводя глаз с брошенной вещи. Куртка. Он ушёл, не забрав её с собой. На улице всё ещё было прохладно, особенно ночью, а теперь к этому добавился дождь. Байкер вышел вот так — в одной футболке, наполовину пропитанной кровью. Осознание этого сжало грудь. Брови мужчины нахмурились, и, резко схватив куртку, он выбежал на улицу. Поднявшийся ветер усиливал холод, а дождь безжалостно хлестал по лицу, размывая взгляд. Чу Ваньнин метался из стороны в сторону, отчаянно пытаясь отыскать парня. Прошло совсем немного времени не так ли? Неужели он успел уйти так далеко? Его грудь сжали тиски страха и вины. Внутренности словно переворачивались снова и снова, возвращаясь к одному и тому же вопросу: куда же он пошёл? Как он мог отпустить его? Почему тот ушёл, совсем не подумав о собственном плачевном состоянии? Его трясло. Руки тревожно сжимали куртку, но, не замечая ледяного ливня, он не останавливался ни на секунду. Мужчина судорожно оглядывался по сторонам, заглядывал в каждый переулок, но спустя два часа так и не нашёл ни единого следа байкера. Вернувшись к своему дому, он замер у калитки, медленно опуская руки, в которых держал безумно родную, всё ещё тёплую вещь. Ему казалось, что нечто подобное уже происходило с ним раньше. Опустив взгляд на куртку, он почувствовал, как дрогнули плечи — то ли от холода, то ли от нахлынувших воспоминаний. Тогда, под мостом. Когда они промокли под дождём, и парень отдал ему свою куртку. Мокрые пряди волос прилипали к щекам, а промокшая до нитки кофта неприятно холодила кожу. Чу Ваньнин поджал губы и поднял голову, вглядываясь в черноту неба, затянутого тяжёлыми тучами. Капли дождя не щадили его, промачивая бледное, напряжённое лицо. И вдруг он почувствовал, как по щекам течёт что-то тёплое. Словно холодный весенний дождь внезапно стал ласковым, желая согреть и утешить его. Лишь спустя мгновение он понял — это были его собственные слёзы. Горячие отчаянно горькие. Осознав это, мужчина торопливо вытер лицо мокрым рукавом, что, впрочем, почти не помогло. Он начал нервно тереть глаза, но чем дольше пытался избавиться от влаги, тем сильнее они болели, и тем обильнее слёзы стекали по щекам, перекрывая даже дождь. В груди резко сжалось, дышать стало невозможно. Внутри кололо и тянуло, болело и щипало, будто там поселились тысячи цикад, яростно стремящихся вырваться наружу. Боль докатилась до самого сознания. Сжав дрожащие ладони в кулаки, Ваньнин медленно опустил руки и обернулся туда, где несколькими часами ранее он нашёл байкера. В памяти всплыли холодные ладони, неловкая попытка смеяться сквозь боль, пока он обрабатывал его раны. Ему снова стало тяжело дышать, и, облокотившись на забор, он уставился себе под ноги, наблюдая, как капли дождя с шумом разбиваются о мелкие лужи, расходясь круговыми волнами по тёмной водяной глади. Этот день не должен был быть таким. Он не должен был закончиться именно так. Осознавая, в каком отвратительном положении оказался, мужчина горько усмехнулся, и с его губ сорвался хриплый, насмешливый смешок. Ваньнин понимал — рано или поздно это должно было случиться. Они ведь были слишком разными: он — преподаватель престижного университета, сдержанный и замкнутый; тот — дерзкий байкер со свободной, открытой душой. Ноги не выдержали. Он медленно опустился на мокрый асфальт, с силой сжимая куртку в руках, словно боялся, что та исчезнет, если ослабить хватку. Сегодня Чу Ваньнин хотел признаться. Несколько недель он прокручивал эти мысли снова и снова, а после их последней встречи твёрдо решил задать тот самый вопрос. Впервые в жизни он осмелился на нечто столь непривычное — сделать шаг навстречу. Они часто проводили время вместе. Байкер, улыбаясь, рассказывал истории о своих опасных и таких свободных ночах, показывал места, куда не ступала нога случайных прохожих. Его забота и ненавязчивое внимание постепенно отогревали душу лектора. Этот человек был слишком внимателен — словно читал его, как открытую книгу, знал, когда стоит говорить, а когда лучше промолчать. Его резкие взмахи руками, когда он увлекался разговором, тихий шёпот о звёздах и скорости, что будто питали его изнутри, тёплый смех и надёжные, уверенные руки на руле — всё это делало его… другим. Живым. Опасно притягательным. И почему-то таким знакомым.. Ваньнин понимал это, чувствовал это каждой клеткой, сквозь тепло куртки, лежащей на его плечах. Он видел это в отражении черного, глянцевого шлема. Он знал, что их пути различны, что между ними — пропасть, но не смог отстраниться, когда оказался так близко. Сердце, обычно ровное и тихое, сбивалось с ритма, предательски ускоряясь, а кончики ушей вспыхивали, краснея, словно цветы яблони. Казалось, прошлый холод и боль улетучивались, стоило этому человеку оказаться рядом. Их место занимал жаркий, сбивающий дыхание стыд, странная свобода в груди, желание смеяться и… жить. Он ловил себя на том, что губы сами растягиваются в тёплой улыбке, плечи незаметно расслабляются, а внутри — впервые за долгое время — становится спокойно. Не пугающе пусто, а спокойно. Но это был не он. Не тот холодный, отстранённый человек, чьё лицо годами оставалось неподвижной маской, не подверженной чужим эмоциям. Образ, который Чу Ваньнин так упорно строил и защищал, трещал по швам, рушился от одного лишь присутствия этого парня. Точно так же, как… Мо Жань. Только вспомнив это имя, хрупкое сердце вновь больно ударилось в груди. Он резко поднялся с места, и в последний раз глянув на дорогу, зашел за калитку.

...

Казалось, холод впитался в кости, а боль бесконечно будет биться в черепной коробке, стремясь добраться до самого уязвимого. Мо Жань, медленно переставляя ноги, шёл вдоль пустынной дороги. Руки дрожали от напряжения, тело сопротивлялось холодному дождю. Бесчувственно уставившись на асфальт перед собой, он не знал, куда идёт и есть ли вообще смысл куда-то идти. В груди всё сжималось от боли, а голова гудела от мысленной брани и сожалений. Парень ощущал, как ненависть и злость на самого себя пожирают его изнутри. Мысль о том, что он оставил Ваньнина одного, отзывалась тупым, вязким чувством. Собственные раны — и физические, и душевные — его больше не волновали. Раз за разом мысли возвращались к бледным щекам, к глубоким глазам, полным боли. Он одновременно бранил и жалел себя. Чувства, долго тонувшие где-то глубоко в сердце, вспыхнули пламенем и обернулись горьким сожалением. Мо Жань не понимал их. Почему ему так больно? Почему он думает только о Чу Ваньнине? Почему в тот момент ему так отчаянно хотелось снять побитый шлем и взглянуть лектору прямо в глаза? Его не пугало раскрытие личины. Пугали последствия. Ненависть. Отвращение. Мысль о том, что мужчина может… возненавидеть его ещё сильнее. Если бы Ваньнин узнал, что байкер — это он, как бы он поступил? Так же отстранился бы? Молча ушёл? Прогнал бы его прочь и больше никогда не заговорил? Его страшило то, что этот человек вновь посмотрит на него с презрением и холодной ненавистью — так же, как когда-то смотрел на Мо Жаня. Только оставаясь байкером, он мог слышать смех и делить боль. Видеть его страх и смущение. Быть рядом. Почему сердце так разрывалось, стоило только подумать об этом? Почему боль становилась невыносимой, когда он вспоминал его улыбку, мягкие касания рук, тёплые объятия со спины… и ту тихую просьбу — о новой встрече. Но… даже если бы он отвернулся, если бы возненавидел — разве это уже не происходило? Он ведь уже отвернулся от того Мо Жаня, скромного и улыбчивого мальчика, который видел в своём преподавателе единственного близкого человека. Разве их ненависть не была бы обоюдной? Понимая, что всё это лишь маска, Мо Жань — байкер, они всё равно не поверили бы в эту показную ложь. Не поверили бы в образ, в улыбку, в чужую личину. Парень знал: Ваньнин всего лишь прячет боль и смущение за злостью и резкостью. Он привык к этому, понимал, что это притворство, и никогда больше не смог бы держать обиду на такого хрупкого, такого нежного человека. Но чувства внутри пугали. Пугали настолько, что хотелось забыть обо всём, стереть из памяти образ Чу Ваньнина. Он не хотел разочаровать его — и единственным выходом видел прекращение всего этого. Понимая, что сил больше нет, Мо Жань прислонился к фонарному столбу и, резко выдохнув, ударил кулаком по ледяному металлу. Столб дрогнул, отозвавшись гулким стоном — словно вторя кровоточащему сердцу парня. Он знал: ещё не время. Ещё слишком рано.

...

Солнечные лучи озарили голубое небо. За ночь тяжёлые северные тучи прогнал ледяной ветер, и утро высветило молодую, влажную зелень. Одинокие деревья слегка покачивались, стряхивая на землю блестящие капли росы. Те, словно гранёные алмазы, ловили свет и соскальзывали с ещё голых ветвей. Листья только начинали покрывать стволы свежей зеленью, а цветы постепенно увядали, разбрасывая лепестки по округе. Проходя под ветвями вишни, Чу Ваньнин медленно поднял голову, глядя на стадо кучерявых облаков, плывущих по розоватому полотну неба. Лёгкие лепестки, срываясь с сердцевины, неспешно планировали на асфальт, создавая розовую подушку, пропитанную запахом дождя и цветов. Вытянув ладонь вперёд, мужчина поймал крохотный лепесток, изо всех сил сопротивлявшийся лёгкому ветерку. Белый у основания, он нежно переходил в ярко-розовый, а формой напоминал мягко вытянутые в улыбке губы. Лепесток опустился на ладонь Ваньнина и, словно бумажный, напитанный влагой, защекотал кожу. Мужчина опустил взгляд и, поднеся вторую руку, осторожно коснулся его кончиком пальцев. Словно по волшебству, лепесток задержался на подушечке пальца. Приподняв руку чуть выше, Ваньнин тихо дунул — и тот сорвался, плавно опускаясь на зеленеющую траву у дорожки, к своим собратьям. Погода благоволила: тёплые солнечные лучи окончательно согрели землю после зимы. Свежий воздух слегка всколыхнул выбившиеся пряди из причёски Чу Ваньнина, заставив уголки его губ едва заметно дрогнуть. В последний раз взглянув на розовые ветви, он сделал шаг вперёд, направляясь к университету. Мысли Чу Ваньнина всё ещё жадно путались между собой. Этой ночью он так и не смог уснуть, усталость и тупая головная боль не дали ему и краткого отдыха от навязчивых размышлений. Сердце сжималось в груди, то замедляя, то ускоряя кровоток, снова и снова возвращая его к событиям прошлой ночи. Мужчина продолжал тревожиться за байкера, но теперь к этому добавился новый страх — страх собственных чувств. На протяжении полутора лет он был уверен, что именно Мо Жань занял своё место в его сердце. Как бы далеко и быстро он ни пытался бежать, мысли о нём неизменно настигали, заполняя разум до краёв. Но с появлением байкера всё перевернулось с ног на голову. Два яростных, горячих пламени развернули в его груди настоящую арену — жестокую и безжалостную, пытаясь определить, кто из них ярче и разрушительнее, кто заслуживает занять всё пространство, не оставив противнику ни малейшего шанса. Всю ночь Чу Ваньнин размышлял о том, как эти двое так бесцеремонно ворвались в его жизнь. Они были поразительно похожи — и в то же время разительно отличались друг от друга. Лишь одно связывало их безоговорочно: искренность, которую они не скрывали, находясь рядом с ним. Он испугался этих чувств. Как он вообще мог испытывать нечто равное к совершенно разным людям? Что могло привлечь его в них обоих? Ни один, ни другой не были ему парой. Тем более — два парня… Как вообще можно было допустить мысль о чувствах к таким, как они? Один — примерный студент, племянник его близкого друга. Другой — нарушитель порядка, шумный, вечно ищущий неприятности на свою голову. Но с одной стороны… доброта и искренность, стремление к большему и сострадание ко всему живому — именно это и привлекло его в Мо Жане. Добрый, удивительно вежливый парень с большими амбициями и сильной волей. Как такой человек мог не нравиться? Как Чу Ваньнин мог игнорировать это? Мо Жань словно излучал тепло, к которому хотелось тянуться, не задумываясь. И в то же время — байкер. Его свобода, глубина мыслей и чувств. Его желание защищать слабых, тех, кто не мог постоять за себя. Его забота и скрытая мягкость — всё это притягивало мужчину ещё сильнее. Такой дерзкий и в то же время удивительно чуткий человек, стремящийся к звёздам и бескорыстно помогающий другим… Как это могло остаться незамеченным Чу Ваньнином? Как вообще эти двое смогли появиться в жизни такого холодного и отстранённого человека, как он? Но, размышляя об этом, он так и не пришёл к окончательному выводу. Казалось, ещё немного — и разум не выдержит, просто рассыплется на осколки. И всё же мужчина хотел увидеть Мо Жаня сегодня, хотел наконец разобраться в собственных чувствах. Однако, придя в университет, он с удивлением не обнаружил знакомую макушку на задних рядах. Ни на первой паре, ни на последней. Ни на следующий день. Ни даже через три. Прогулы были не в стиле Мо Жаня. Этот парень не пропускал ни одной лекции — даже тогда, когда уровень его злости на лектора доходил до точки кипения. Его отсутствие не осталось незамеченным не только Ваньнином, но и почти всеми студентами — одногруппниками парня. Несколько дней они шептались, переглядывались, гадая, где же их староста, но никто так и не решился спросить ни заместителя, ни деканат. Лишь Ши Мэй сидел в одиночестве, уставившись в свои записи, словно полностью отрешённый от происходящего. Он не замечал шёпота вокруг — будто его это вовсе не касалось, будто Мо Жань был для него всего лишь незнакомцем, не стоящим ни малейшего внимания. Но, конечно, никому до этого не было дела — кроме лектора Чу. Мужчина убеждал себя, что парень появится на следующий день. Или через день. Или днём позже. Но прошла целая неделя, а Мо Жань так и не объявился. Что уж говорить о нём — даже байкер ни разу не приехал. Обычно он хотя бы раз в неделю обязательно появлялся у забора возле дома Ваньнина, и столь долгое отсутствие казалось неестественным, выбивающимся из привычной рутины. Разумеется, это можно было объяснить: раны, с которыми он ушёл, пусть и обработанные руками лектора, всё же были серьёзными. И всё же, как бы он ни пытался себя успокоить, это тревожило Ваньнина всё сильнее. Бессонные ночи множились, давили, не отпуская ни на миг. Почему они оба так внезапно исчезли? Могло ли быть так, что эти двое на самом деле… Мужчина резко оборвал эту мысль, не позволив ей оформиться до конца. Сделав шаг вперёд, он несколько раз постучал в дверь кабинета заместителя директора. Нарастающее с каждым днём напряжение стало невыносимым, и Чу Ваньнин решился спросить об этом Сюэ Чжэнъюна. Громкие, похожие на машинный гул, стуки заставили Ваньнина поёжиться. Он глубоко вдохнул и дёрнул за золотистую ручку двери, слегка толкнув её вперёд. В кабинете было тихо, почти пустынно. Сюэ, подпирая лоб рукой, сидел за широким столом, уставившись в гору бумаг перед собой. С приближением конца учебного года забот и задач стало слишком много, и замдиректор не успевал даже спокойно выпить чашку кофе, утопая в канцелярской суете. Он устало выдохнул и, подняв голову, неожиданно округлил глаза. — Ваньнин? — мужчина замер, вглядываясь в внезапного гостя. Лектор Чу крайне редко заглядывал в кабинет Сюэ Чжэнъюна, и его визиты обычно были связаны с действительно важными делами. Сегодня же пустой, безжизненный вид Чу Ваньнина невольно напряг Сюэ. Он слабо улыбнулся и, поднимаясь со своего места, вновь заговорил: — Не ожидал увидеть тебя сегодня. Как ты? Проходи скорее. Услышав, что голос Сюэ, несмотря на усталость, звучит тепло и по-прежнему искренне, Ваньнин с облегчением выдохнул и шагнул в кабинет. Он боялся этого разговора и не знал, с чего начать, но мужчина опередил его. Сюэ вышел из-за стола и, указав на стулья вдоль широкого стола в центре кабинета, пригласил лектора сесть. Сам он устроился напротив и, сложив руки на деревянной столешнице, устало улыбнулся. — Как идёт подготовка к экзаменам? — он внимательно осмотрел Чу Ваньнина, подметив его измождённый вид и странный, одновременно грустный и пустой взгляд. Причину такого состояния он не знал, но расспрашивать с ходу не стал и лишь добавил: — Слышал, многие сейчас пропускают занятия из-за болезни. Похоже, немало студентов будут откладывать сдачу на лето. Ваньнин слабо кивнул и поднял руку, протягивая несколько бумажек в сторону замдиректора Сюэ. Он почувствовал, как сердце в груди вновь срывается на бешеный бег, и, заставив себя успокоиться, тихо произнёс: — Именно. Я как раз хотел спросить вас о некоторых студентах. В горле словно встал сухой ком, и говорить стало трудно. Он сглотнул, скрестил руки на груди и отвёл взгляд в сторону, продолжая: — Несколько студентов не прислали мне писем об отсутствии, и я не смог заполнить форму… поэтому принёс бланки для печати. Чу Ваньнин хотел добавить что-то ещё, но прикусил язык, ожидая ответа замдиректора. Сюэ Чжэнъюн принял бумаги и пробежался взглядом по строкам. На минуту он задумался, а затем вдруг охнул и хлопнул себя по лбу, отчего Ваньнин невольно поёжился. — Я почти забыл, — протянул он и, поднявшись с места, понёс бумаги к своему столу, попутно продолжая: — Ты напомнил мне, что нужно внести Жань-эра в список. Он ведь уже неделю не появляется в стенах университета, верно? Услышав подтверждение своей догадки, Ваньнин выдохнул — но лишь на мгновение. Если Мо Жаня нет в университете и Сюэ об этом знает, значит ли это, что что-то действительно произошло? Замдиректор сел обратно за стол и, разложив бумаги, принялся что-то искать, снова заговорив: — Начало и конец года всегда полны забот, особенно когда большая часть студентов болеет. — Мо Жань тоже не появляется из-за болезни? — осторожно предположил Ваньнин. — Тут немного иначе… — тихо ответил мужчина и, подняв голову, устало выдохнул. — Жань-эр сказал, что повредил ногу и руку во время тренировки, но даже не дал нам взглянуть. Уверял, что поправится за пару дней, однако до сих пор отказывается от помощи, хотя прошла уже неделя. Он вновь потянулся к бумагам и, сложив их в ровную стопку, чуть увереннее добавил: — Чуцин переживает, но я заверил её, что он уже взрослый мальчик и сам понимает, что ему нужнее. Всё-таки Жань-эр почти мужчина, а мелкие раны ему не повредят. Закончив рассказ, Сюэ легко улыбнулся и, подняв взгляд, заметил задумчивое выражение лица Ваньнина. Чу Ваньнин нервно перебирал пальцы под столом, пытаясь связать в голове логичную цепочку событий. Он не желал вновь возвращаться к этой догадке, но странное поведение Мо Жаня и исчезновение байкера слишком уж совпадали. Словно две параллельные линии, которые внезапно пересеклись. От этих мыслей Ваньнину стало душно. Он с трудом сглотнул и, опустив взгляд, всё же решился спросить: — Он… не говорил, как именно повредился на тренировке? И что это за тренировки такие? В тот же миг ему стало до дрожи стыдно за собственное любопытство. Сюэ вдруг изменился в лице и, приподняв брови, с удивлением уставился на него. Раньше Чу Ваньнин никогда не задавал уточняющих вопросов о Мо Жане. Да и сам Мо Жань почти не расспрашивал Сюэ Чжэнъюна о лекторе — разве что иногда по утрам, не пришёл ли он уже в кампус. Неужели… — Неужели ты не знал? — выдохнул Сюэ, а затем вдруг улыбнулся и взмахнул руками. — Я думал, вы часто общаетесь. Он ведь постоянно заходит к тебе в кабинет. Замдиректор был уверен, что Чу Ваньнин и Мо Жань за эти два года успели сильно сблизиться и общаются почти так же, как в самом начале. Но, заметив реакцию лектора, Сюэ на мгновение задумался. Возможно, они поссорились? Он неопределённо вытянул губы в ещё более широкой улыбке и прикрыл глаза. Ваньнин же настороженно замер. Он и правда не знал. Как он мог знать? Они ведь почти не общались. И потом… стоп. Что он только что сказал? — В… мой кабинет?.. — выдавил из себя мужчина и тут же смолк, не в силах продолжить. Глаза его округлились от изумления. Он сжал руки в кулаки и внезапно почувствовал, как по коже пробегает холод. Ужас накрыл его с головой, и, тяжело сглотнув, он торопливо проговорил: — У меня ещё дела… я, пожалуй, пойду. Чу Ваньнин больше не сказал ни слова. Резко поднявшись с места, он поспешил к выходу. И лишь перед тем, как дверь за его спиной с холодным скрипом захлопнулась, он услышал последние слова замдиректора Сюэ: — Да-да… береги себя, Ваньнин. В голове словно гудел рой пчёл. Ваньнин быстрым шагом спускался по лестнице вниз, перескакивая через две ступени. Сердце пустилось в бешеный галоп. Мо Жань приходил в его кабинет? Каждый день? Зачем он туда приходил, что делал? Мысли закрутились, словно юла, дыхание сбивалось, а в груди становилось тесно. Такого ведь не может быть… Разве кофе на его столе по утрам был не от Сюэ или других преподавателей? Разве аккуратно убранные бумаги — не дело рук пожилой госпожи Чэнь, уборщицы со второго этажа? Почему Мо Жань… Спустившись в холл, Чу Ваньнин почти выбежал через главный вход. Прохладный весенний воздух тут же пробрался под лёгкую рубашку. Даже не заметив, что вышел без пальто, он быстрым шагом направился к воротам кампуса. Мысли заполнила тревога. Почему Мо Жань пострадал? Если он часто занимался спортом, как мог получить такие травмы? Ему до боли хотелось увидеть его сейчас, убедиться собственными глазами, что с ним всё в порядке. Если он говорил, что вернётся через пару дней… почему его нет уже целую неделю? Когда нога Ваньнина ступила за ворота, он вдруг остановился. Тяжело дыша, он поднял голову, глядя на медленно падающие лепестки вишни. Если он придёт к нему домой… разве это не будет странно? Чу Ваньнин никогда прежде не позволял себе таких безрассудных поступков. Мо Жань может понять его неправильно. Сердце болезненно сжалось в груди, и, тяжело выдохнув, мужчина опустил взгляд под ноги. — Мне… нельзя приходить к нему сейчас… — шёпотом выдавил он, глядя на затоптанные розовые лепестки. Разве Мо Жань всё ещё ребёнок? Он ведь уже взрослый парень. Зачем ему так волноваться о нём? Но мысли всё равно медленно, неотвратимо давили на плечи, словно тяжёлый камень. Если он придёт к нему… домой… это будет неправильно. — Будет лучше, если я просто подожду его. Поднявшийся ветер унес его слова, рассеяв их в воздухе. Сжав пальцы в кулаки, Ваньнин взглянул на дорогу, где раньше стоял привычный чёрный байк, ожидавший своего байкера. Он прикрыл веки и, развернувшись, сделал шаг обратно, в сторону кампуса. — Так будет лучше.

...

Проходя быстрым шагом по коридору, Мо Жань, сжимая в руках стаканчики с кофе, спешил к кабинету Сюэ Чжэнъюна. Лучи рассветного солнца освещали ещё пустые коридоры кампуса. В такую рань в университете находились лишь уборщицы, приходившие ни свет ни заря, да преподаватели, спешившие подготовить материалы к занятиям. Они изредка мелькали на его пути, дружелюбно улыбаясь, глядя на единственного студента, который появлялся здесь за несколько часов до лекций. Порой казалось, что он и сам преподаватель — слишком уж привычно и уверенно он шагал по этим коридорам. Но на самом деле парень просто хотел успеть поставить на стол лектора Чу горячий, сладкий стаканчик кофе. Подойдя к кабинету замдиректора, Мо Жань собирался постучать, но тут же вспомнил, что обе руки заняты. Прикусив губу, он аккуратно стукнул носком ботинка по двери, после чего, стараясь не расплескать содержимое, нажал на ручку локтем и приоткрыл дверь. Сюэ уже был на рабочем месте, поэтому, заметив парня в дверях, тут же широко улыбнулся и поднялся со стула. — Жань-эр, ты снова не с пустыми руками, — рассмеялся он, глядя на то, как студент неловко заходит в кабинет. Подойдя ближе, Сюэ легко похлопал его по плечу. — Что у тебя там? Кофе? Мо Жань мягко улыбнулся и кивнул, протягивая один стакан замдиректору. — Да, это для вас, дядя. Как вы любите — жутко горячий американо. Он тихо хмыкнул, вручая стаканчик, и слегка покрутил второй в руках. Эти слова рассмешили Сюэ Чжэнъюна ещё больше. Сделав глоток, он прикрыл глаза, явно наслаждаясь вкусом. — Мне пришлось почти бежать сюда, — добавил Мо Жань, — чтобы он не успел остыть. — Что ж, ты постарался, — с довольством отозвался Сюэ. Через несколько секунд он опустил взгляд на второй стаканчик в руках парня и, словно о чём-то догадавшись, приподнял брови. — А второй ты взял для себя? — Ах… второй… — Мо Жань на мгновение замялся, затем тихо ответил: — Второй для лектора Чу. Произнеся это, он опустил взгляд на тёплый стаканчик, и его губы невольно вытянулись в нежной улыбке. Он тихо выдохнул, сжимая его чуть крепче, словно боялся выпустить тепло, и осторожно спросил: — Он ещё не пришёл? Замдиректор кивнул, сделал шаг к столу и, поставив кофе, потянулся к ящику, открывая его на ходу и попутно отвечая: — Ещё нет, я его не видел. Он достал из ящика связку ключей и, сняв с кольца один, вложил его в ладонь Мо Жаня. — Можешь подождать его в кабинете, если хочешь. Парень опустил взгляд на небольшой ключ от кабинета Чу Ваньнина — аккуратный, с биркой и номером 201. Несколько секунд он просто смотрел на него, прежде чем сжать пальцы. У него есть возможность зайти в кабинет лектора Чу… И вместе с этой мыслью в голове вспыхнуло что-то опасно горячее — ему до странного не хотелось возвращать этот маленький предмет, способный открыть перед ним слишком многое. — Спасибо, дядя. Я пойду. Поблагодарив Сюэ Чжэнъюна, Мо Жань покинул кабинет замдиректора и направился к лестнице. Кабинет 201 находился прямо рядом с ней. Подойдя к двери, парень на мгновение замер. Раз теперь у него есть ключ… значит ли это, что он может заходить сюда, когда захочет? От этого осознания его пробрало дрожью, и по позвоночнику прокатилась волна мурашек. Ему ведь не обязательно возвращать ключ… правда? Он осторожно открыл дверь и вошёл внутрь, тут же убеждаясь, что Чу Ваньнина всё ещё нет. Было слишком рано — лектор Чу обычно приходил примерно за час до начала занятий. Пройдя вглубь кабинета, Мо Жань поставил стаканчик с кофе на край стола и только теперь заметил беспорядок. Вся поверхность была завалена документами и записями; даже упаковка от сладкой булочки с кремом всё ещё лежала на вершине этой бумажной горы. Почему-то эта картина заставила его улыбнуться. Не задумываясь, он потянулся вперёд, решив навести порядок. Бумаги были отсортированы и сложены в аккуратные стопки, а мусор отправился в маленькую урну у стола — до этого пустую, а теперь забитую почти под завязку. Казалось, Чу Ваньнин был человеком аккуратным и внимательным, но его рабочее пространство выдавало привычку забываться в делах, не замечая мелочей вокруг. Довольный проделанной работой, Мо Жань улыбнулся, бросив взгляд на стаканчик кофе, и вдруг почувствовал, как в груди разливается тёплое, мягкое чувство. Будто этот маленький секрет был известен только ему одному — и от этого он ощущал себя странно… особенным. Ещё раз оглядев кабинет лектора, Мо Жань тихо хмыкнул и вышел, пряча блеснувший ключ в карман.

...

Ощутив резкую боль, Мо Жань тут же подорвался с постели, тяжело дыша. Его накрыла волна жара; прижав ладонь ко лбу, он попытался сосредоточиться. Прошло уже пять дней с того момента, как он позорно сбежал — едва переставляя ноги и истекая кровью. Мо Жань чувствовал, как страх и боль прошивают его кости, будто меняя внутренности местами. Боль не утихала, а вместе с ней поднялась температура. Он думал, что будет достаточно просто обработать раны, и через пару дней ему станет лучше, но всё оказалось куда сложнее. Сев на край кровати, он тяжело выдохнул и, нащупав у изголовья пластинку с обезболивающими, выпил сразу две таблетки. Раны всё ещё не затянулись, и при каждом движении отзывались ноющей болью, снова и снова начиная кровоточить. Но сильнее всего кровоточило его сердце. Он всё ещё помнил глаза Чу Ваньнина — наполненные страхом и болью. Казалось, они преследовали его даже во сне. Но сегодняшний сон… был другим. Тёплым. И почему-то оставил после себя чувство, от которого ему стало немного легче, чем вчера. Оглядев пустую комнату, Мо Жань бросил взгляд на часы. Было уже достаточно поздно, и, скорее всего, все домочадцы давно ушли. Превозмогая тянущую боль, он поднялся на ноги и спустился в ванную, чтобы ещё раз перевязать раны. Сняв бинты, он осмотрел кровавые порезы и невольно вспомнил, с какой осторожностью Чу Ваньнин обрабатывал рану на его руке. Он привык к подобным травмам, но сейчас они почему-то казались больнее, чем обычно. Его не было так долго… Ни в образе байкера, ни в образе Мо Жаня — вот уже пять дней он не видел Чу Ваньнина. Ему казалось, что если он продолжит думать об этом, то сойдёт с ума. Он был в шаге от того, чтобы раскрыть свою личность, показать своё настоящее лицо. Как он вообще мог позволить этому случиться? Мо Жань поднял голову и, встретившись взглядом с собственным отражением, вгляделся в едва заметные синяки, почти исчезнувшие с кожи. Если бы Чу Ваньнин увидел его таким… узнал бы он его? Не возненавидел бы ещё сильнее? Что если бы он выгнал его, накричал, раскрыл бы его секрет — и сдал бы с потрохами? Но всё это казалось лишь нелепой мелочью по сравнению с теми чувствами, что переполняли его грудь. Чувствами — горячими, горькими, будто оставляющими жгучий привкус на языке. Казалось, Мо Жань сгорает от стыда при одной мысли о том, что этот мужчина видел его раны, видел его слабым и уязвимым. А он… он видел, каким нежным мог быть лектор Чу. Сердце с такой силой ударилось о рёбра, что на мгновение стало трудно дышать. Что если он… Резко тряхнув головой, Мо Жань запаниковал. Нет. Это неправильно, так не должно быть. Они ведь всего лишь лектор и студент — какие ещё чувства могут существовать между ними? Любовь? Нет, это невозможно. Это безумие. Ему нельзя любить Чу Ваньнина. Не позволяя себе надолго погрузиться в эти мысли, Мо Жань поспешно принялся обрабатывать и бинтовать раны, желая как можно скорее покончить с этим. Слишком опасно было задерживаться на грани, где мысли начинали уходить слишком далеко. Но стоило ему потянуться к бинтам, чтобы начать перевязку, как раздался резкий, громкий звонок в дверь. Этот звук прошёлся по животу холодным металлом. Мо Жань вздрогнул, торопливо натянул на себя футболку и, скомкав окровавленные бинты, спрятал их в мусорное ведро. После чего поспешил к двери. На пороге, к его удивлению, стоял вовсе не Сюэ Мэн, который вечно забывал ключи, а Ши Мэй. Мо Жань округлил глаза и сжал дверную ручку так сильно, что та жалобно скрипнула. Это было куда опаснее, чем внезапный визит брата. Ши Мэй поднял на него встревоженный взгляд и, внимательно осмотрев друга с головы до ног, прищурился. — Прости… я без предупреждения, — начал он, но, присмотревшись внимательнее, вдруг изменился в лице. — Почему ты… — Ах, Ши Мэй… — Мо Жань перебил его и смущённо почесал затылок, отводя взгляд. Ему ужасно не хотелось представать перед ним в таком состоянии, но и прогнать его он не мог. Он неловко хмыкнул и, снова взглянув на неожиданного гостя, спросил: — Почему ты здесь? Разве ты не должен сейчас быть на занятиях? Услышав вопрос, Ши Мэй едва заметно дрогнул и, отведя взгляд, замолчал. Он завёл руки за спину и, будто о чём-то задумавшись, мягко улыбнулся. На его лице снова появилось привычное спокойствие — то самое, за которым он так часто прятал тревогу. Молчание длилось недолго. — Тебя уже пять дней не было в университете, — тихо произнёс он. — Я подумал, что с тобой что-то случилось… На последнем слове его брови сошлись. Ши Мэй сделал шаг ближе, и Мо Жань вздрогнул всем телом. Сам не понимая, чего именно боится, он отступил назад. Ши Мэй удивлённо застыл, затем понизил голос: — Почему от тебя так пахнет кровью? Мо Жаня пробрала дрожь. Неужели он почувствовал? Значит ли это, что чувствовали и другие? Парень взволнованно замахал руками, словно отгоняя наваждение, и выдавил нервный смешок: — О, я… эм… просто немного поранился. Ничего серьёзного. — Поранился? — Ши Мэй тут же всполошился и снова шагнул вперёд. — Дай я тебя осмотрю. Это окончательно напрягло Мо Жаня. Он отступил ещё на шаг, словно собираясь бежать. Если Ши Мэй узнает, что произошло на самом деле… от этого стыда уже не отмыться. Быть избитым какой-то шайкой — сказать об этом Ши Мэю было унизительнее любого прилюдного наказания. — Нет, всё хорошо, тебе не стоит… — начал Мо Жань, но не успел договорить. Рука Ши Мэя оказалась быстрее. Он аккуратно приподнял край футболки, и его взгляду открылись свежие раны. Глаза юноши удивлённо округлились. Он медленно поднял взгляд, встречаясь с глазами Мо Жаня. Тот будто камень проглотил. — Жань-эр… — тихо произнёс Ши Мэй, опуская ткань. Затем, почти по-матерински, положил ладонь ему на щёку, заставляя смотреть на себя. Мо Жань вздрогнул от прикосновения, виновато поджал губы и не смог вымолвить ни слова. Ши Мэй же лишь раздражённо, но сдержанно выдохнул и, приблизившись, спросил: — Что с тобой случилось? Почему у тебя такие… Он замолчал. Продолжать не было нужды — Мо Жань и так понял. Отступать было некуда. Он отвёл взгляд, мягко убрал руку друга со своей щеки и, с трудом подбирая слова, начал: — Ах, это… в общем… Мо Жань рассказал ему всё, что случилось тем вечером. Но про Ваньнина он промолчал. Ши Мэю не нужно было знать о том, что произошло после того, как он помог девушке. Разве что то, что Мо Жань добрался до дома и сам обработал раны у себя в комнате. Ши Мэй слушал внимательно, и с каждым словом его взгляд становился всё холоднее. И всё же он не позволил Мо Жаню стоять посреди коридора: они поднялись наверх, и, пока Мо Жань в деталях пересказывал последствия той драки, Ши Мэй вызвался помочь с перевязкой. Закончив рассказ, Мо Жань смущённо закусил губу, сидя боком к юноше. Ши Мэй аккуратно наматывал бинты вокруг его руки, стараясь не касаться ран и не давить на них. Его движения были мягкими, почти бережными, словно он боялся причинить ещё большую боль. Услышав всё, Ши Мэй глубоко задумался и, отрезав кончик бинта, вдруг произнёс: — Если бы ты сказал мне сразу, я бы помог. Взгляд его оставался холодным, но слова были тёплыми и полными искренней заботы. Закончив с рукой, он поднял голову и, глядя на профиль Мо Жаня, слегка свёл брови: — Почему ты ничего не рассказал? Мо Жань почувствовал на себе этот пронзительный взгляд, но не стал поворачиваться. Вместо этого он опустил глаза, словно пытаясь спрятать в них всё то, что не решался сказать вслух. Мысли снова и снова возвращались к Чу Ваньнину и к собственной глупости. Он словно забыл о Ши Мэе — не намеренно, но слишком погрузившись в себя. И, как бы сильно он ни доверял другу, ему не хотелось падать в его глазах. Несколько мгновений Мо Жань молчал, а затем натянул на лицо привычную улыбку и, повернувшись, уверенно ответил: — Это ведь не так серьёзно. Да и потом… я же жив, значит, не о чем переживать. Взгляд Ши Мэя тут же смягчился, стал тёплым и внимательным. Он слабо улыбнулся в ответ и, размотав бинт, принялся перевязывать рану на животе. Мо Жань резко вздрогнул и смущённо отвернулся, словно само прикосновение заставило его сжаться. Ши Мэй не стал молчать и, осторожно перекидывая бинт, заговорил. — Для тебя не привычно пропускать занятия… но почему-то все, кроме лектора Чу, волновались за тебя. — он понизил голос и заметил, как грудь парня стала вздыматься чаще. Это заставило его едва заметно улыбнуться уголком губ, и, словно не обратив внимания на реакцию Мо Жаня, Ши Мэй добавил: — Я спрашивал его об этом, но он сказал, что это не удивительно, и просто ушёл. Мо Жань, услышав это, тяжело сглотнул. Ему показалось, будто его тянут в разные стороны одновременно, а голова вдруг стала тяжёлой и пустой. Чу Ваньнин… никак не отреагировал? Неужели ему было всё равно? А байкер?.. Как он мог, с таким лицом в тот день, оставаться таким же холодным сейчас?.. Мысли закружились, накрывая его с головой, но Мо Жань всё же выдавил: — Ваньн… лектор Чу так сказал? — Угу, — Ши Мэй пожал плечами и, наматывая новый слой бинта, монотонно, почти бездумно добавил: — Мне показалось, его совсем не волнует, почему тебя не было уже несколько дней. Он всё-таки слишком жесток по отношению к тебе. Мо Жань стиснул зубы. Точно. Они ведь друг другу никто. Конечно, Чу Ваньнину нет до него дела. Разве будет его волновать один из тысячи таких же студентов, как и он? Но от этой мысли во рту пересохло, а в груди стало неприятно пусто. Нельзя было продолжать думать об этом — эти мысли только сводили его с ума. Сжав ладони в кулаки, Мо Жань посмотрел на Ши Мэя. Тот пришёл к нему, заботливо перевязывает его раны, переживает за него… А Ваньнин… опять Ваньнин. Мысли снова упрямо возвращались к нему. Мо Жань прикрыл веки, пытаясь выкинуть его из головы. Он ведь должен ненавидеть его. Должен избегать. Он не хочет его видеть. Будет лучше, если они перестанут видеться. Перестанут говорить. Возможно, тогда эти странные, горячие чувства утихнут. Но у него ведь есть Ши Мэй. Да. Ши Мэй — тот, кто заботится о Мо Жане. О настоящем Мо Жане. Как он мог забыть об этом? Как и раньше, когда они всегда были рядом. Мо Жань слабо улыбнулся, глядя, как юноша аккуратно поправляет бинты на его талии. «Будет лучше, если я просто забуду о нём. Так будет лучше».

...

Ещё неделю Мо Жаня не было видно в университете. Всё это время Чу Ваньнин не находил себе места, зарываясь в мыслях о том, всё ли с ним в порядке и куда пропал байкер. Его всё ещё мучила догадка, что эти два человека неразрывно связаны, но он не мог знать этого наверняка. Байкер скрывал своё лицо, а его голос был искажён чёрным пластиком. Он был резким, не боялся скорости и легко давал отпор плохим парням. Мо Жань же казался нежным, обаятельным и спокойным — тем, кто с улыбкой поможет любому: от маленького ребёнка до старушки. Они казались такими разными… и в то же время похожими. Оба высокие и подтянутые, оба беззаботно смеются, и теплота, которую они излучали, была невыносимо притягательной. Опустив голову на стопку бумаг, Ваньнин тяжело выдохнул. Неужели байкер так сильно пострадал, что не может приехать? Или он просто не хочет его видеть из-за того, что Чу Ваньнин позволил себе лишнего? Всё ли в порядке с Мо Жанем? Его так долго не было в стенах университета… что, если ему действительно нездоровится? Мысли прервала вибрация телефона в кармане. За последние две недели сон мужчины совсем расстроился, и он мог задремать прямо за столом перед лекцией. Быстро отключив гудящий будильник, Чу Ваньнин собрал бумаги и направился в аудиторию. В лекционной уже собрались студенты; при виде лектора шум тут же поутих. Положив вещи на привычный стол, мужчина поднял голову, окидывая взглядом ряды, — и вдруг удивлённо застыл. На заднем ряду виднелась знакомая макушка, лежащая на сложенных руках. — Мо Жань… — шёпотом сорвалось с губ, прежде чем он успел прикрыть рот рукой. Если бы он сказал это хоть немного громче, первые ряды бы легко разобрали его слова. Что-то внезапно сжалось в груди — и тут же отпустило, наполняя её тёплым, тихим облегчением. Мо Жань вернулся. Занял своё привычное место, принял свою привычную позу. Ваньнину на мгновение показалось, что этих двух недель томительного ожидания будто и не было, что прежняя тревога просто растворилась в воздухе. Но на смену ей пришло что-то другое. Им нужно было поговорить. Чу Ваньнин тихо выдохнул и, повернувшись к столу, размеренно объяснил студентам новый материал, после чего дал задание для самостоятельной работы. Сейчас ему нужно было придумать, как правильно начать разговор с Мо Жанем. В голове крутились десятки вариантов, но все они казались глупыми и унизительными. Он ведь не мог сказать ему прямо в лоб: «Ты случайно не тот байкер в чёрном, который почти каждый день провожал меня после работы и катал по городу?» — это звучало бы до абсурдного нелепо. А что, если это вообще не он? Что, если Мо Жань понятия не имеет, кто такие эти байкеры и чем они занимаются по ночам, нелегально перекрывая участки трассы? Спросить про его самочувствие и отсутствие было бы не менее странно. Ваньнин ни разу прежде не интересовался, здоров ли он и как проводит дни. Такой вопрос только заведёт разговор в тупик, из которого будет невозможно выбраться, не уронив собственного достоинства. Но как тогда начать? Что спросить? Чу Ваньнин смотрел на Мо Жаня из-за стола, наблюдая, как тот сосредоточенно пишет в тетради. Его лицо было спокойным, собранным, голова чуть склонена — это придавало ему какую-то странную, притягательную сосредоточенность. Он не выглядел больным, как опасался Ваньнин, но за всю лекцию ни разу не поднял на него взгляда. Единственное, на что он смотрел, — это тетрадь и… Ши Мэй. К удивлению Ваньнина, Ши Мэй сегодня сидел не на ряд ниже, а рядом с Мо Жанем и то и дело наклонялся к нему, показывая что-то в своих записях. Оба были погружены в задание, но при этом мягко улыбались друг другу и сидели слишком близко. Ваньнин вздрогнул, когда на стол перед ним с глухим стуком легла стопка работ. Оказалось, время лекции уже вышло. Студенты по одному подходили, оставляли тетради и листы на столе и покидали аудиторию. Резко придя в себя, мужчина окинул взглядом редеющий поток людей в поисках Мо Жаня — но тот уже исчез, растворившись среди спин и курток. Чу Ваньнин резко поднялся, собираясь выбежать в коридор и догнать его, но что-то внутри остановило. Разве не будет странно говорить с ним у всех на глазах? Может, получится поговорить на большом перерыве… или после занятий? Он медленно опустился обратно в кресло и, глядя на стопку работ, тихо выдохнул. Как только время приблизилось к обеду, Чу Ваньнин, словно кукушка в старых механических часах, выскочил из своего кабинета. Но стоило ему переступить порог кафетерия, как он замер, чувствуя, как перехватывает дыхание. Как ему заговорить с ним? Раньше все их разговоры начинались либо с вопросов Мо Жаня, либо с сухих замечаний и просьб Ваньнина. За пределами лекционной аудитории они почти не общались все эти полтора года. Так как же теперь начать разговор? А если он поймёт его неправильно? Если они не смогут договориться и только сильнее отдалятся друг от друга? Чу Ваньнин прокручивал эти мысли в голове уже вторую неделю, но так и не нашёл ответа. И всё это внезапно потеряло смысл, стоило ему увидеть Мо Жаня. Мо Жаня, сидящего за дальним столиком в переполненном кафетерии — напротив Ши Мэя. Атмосфера вокруг них казалась особенной. Ваньнин заметил это ещё утром, но сейчас почему-то обратил на это куда более острое внимание. Они выглядели непривычно близкими. Ши Мэй наклонялся вперёд, мягко улыбаясь и подвигая коробку с едой. Его взгляд и улыбка казались ярче и теплее, чем прежде — словно он стал другим: ближе, мягче, почти нежнее. Его пальцы невзначай касались рук Мо Жаня, и тот никак не реагировал — будто это было чем-то естественным, само собой разумеющимся. Мо Жань улыбался ему в ответ, словно лучился каким-то непонятным для Ваньнина «счастьем». Казалось, они были полностью поглощены тихой, приятной беседой, деля еду и взгляды — так, будто весь мир вокруг на мгновение замер. Увидев это, Чу Ваньнин почувствовал на языке горьковатый привкус. Неужели они всегда сидели так близко? Он сделал шаг вперёд, не отрывая от них взгляда, пока вокруг сновали студенты, спешащие успеть поесть и вернуться на занятия. «Разве так ты смотрел на него? Разве так ты улыбался ему?» — спрашивал он сам себя, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Он понял: подойти сейчас не сможет. Не сможет заговорить с Мо Жанем, пока рядом Ши Мэй. Но... не стоит надумывать лишнего. Может быть… вечером ему всё-таки удастся поговорить с ним. Но даже вечером ему вновь не удалось. Чу Ваньнин точно знал, во сколько Мо Жань заканчивает занятия по понедельникам. Покинув стены университета заранее, он встал неподалёку от главных ворот, взволнованно пытаясь собрать мысли в кучу. Ему всего лишь нужно поговорить с ним. Всего лишь задать пару вопросов. Но… что потом? Что будет, если он получит все ответы? Он не знал. И не находил ответа в своей голове. Стоит ли признаться ему? Сказать о том, насколько глубоко тот засел в его мыслях? А что, если все его предположения окажутся ложью? Он не успел до конца погрузиться в эти мысли, как из дверей учебного заведения показался знакомый силуэт. Парень в приподнятом настроении неспешно шагал ему навстречу, слегка прикрыв веки и что-то насвистывая себе под нос. Чу Ваньнин вздрогнул, заметив Мо Жаня, и, оттолкнувшись от стены, сделал шаг в сторону. Сердце колотилось в груди, как голодный зверь в клетке. Каждый раз, видя это расслабленное лицо, он вспоминал того тёплого Мо Жаня, что приходил в его кабинет на каждом перерыве, пряча в карманах сахарные конфеты для него. Глубоко вдохнув, Чу Ваньнин выпрямился и, когда Мо Жань подошёл ближе, уверенно произнёс: — Мо Вэйюй. На мгновение голос дрогнул. Он не ожидал, что это имя прозвучит так холодно. Подняв глаза, Чу Ваньнин заметил, как парень перевёл на него взгляд — и за долю секунды его мягкая улыбка оледенела. Мо Жань нахмурился и, замедлив шаг, остановился напротив лектора. Чтобы посмотреть ему в глаза, Ваньнину пришлось слегка задрать голову. Но стоило ему встретиться с бездонным, холодным взглядом глубоких глаз, как по телу пробежал озноб. Ему казалось, что он ещё никогда не видел такого выражения лица Мо Жаня. Чу Ваньнин окаменел, глядя в его спокойное, отстранённое лицо. Разве таким всегда был тот Мо Жань, которого он помнил? — Вы что-то хотели, лектор Чу? — голос прозвучал ровно, но тон казался чужим, не принадлежащим ему. В нём ясно читалось: «Мне нет дела ни до вас, ни до ваших слов». — Я очень спешу, поэтому прошу меня извинить. С этими словами Мо Жань едва заметно кивнул и шагнул прочь, быстро скрываясь за углом ограждения. Чу Ваньнин даже не успел раскрыть рот, как фигура парня исчезла из поля зрения. Вдруг всё оборвалось. Мужчина медленно обернулся в сторону ворот, глядя на пустую улицу и ощущая, как сердце постепенно сбавляет ритм — будто вместе с этим взглядом у него отняли что-то важное, то, к чему он ещё не был готов расстаться. На протяжении трёх дней Чу Ваньнин раз за разом пытался подловить Мо Жаня. Он звал его после пары, говоря, что есть важный разговор, окликал на перерывах, уже несколько раз стоял у ворот университета, дожидаясь, пока тот закончит занятия и выйдет из дверей учебного заведения. Но каждый раз Мо Жань старался его избегать, иногда даже взглядом не удостаивал. А большую часть времени он находился рядом с Ши Мэем — так, что мужчине не удавалось даже подойти к нему, не то что сказать слово. Всё это заставляло Ваньнина ощущать тяжесть в груди. Словно так не должно было происходить — словно что-то шло неправильно. Но раз за разом, с каждой новой попыткой, он терпел поражение, не находя в себе сил сказать всё прямо. Конечно, он мог бы силой заставить Мо Жаня выслушать его. Но каждый раз, произнося имя парня, Чу Ваньнин чувствовал, как волнение сжимает горло, не позволяя выдавить из себя ничего, кроме сухого: «Мо Вэйюй». Хотя, возможно, не только это было причиной. Мужчине было страшно. Разумеется, такой человек, как Чу Ваньнин, никогда бы не признался в том, что ему страшно — даже самому себе. Но внутри его нарастала настоящая тревога. Где бы он ни находил Мо Жаня, тот всегда был рядом с Ши Мэем. На перерывах они сидели вместе, прогуливались или перепроверяли конспекты с лекций. В кафетерии — тоже рядом. Что уж говорить о том, что даже после занятий они стали уходить вдвоём. Всё это выводило лектора из себя. Каждый раз, видя, как эти двое садятся всё ближе друг к другу, как улыбаются друг другу, Чу Ваньнин ощущал внутри острое, неприятное жжение. Ему казалось, что всякий раз, замечая их вместе, его сердце замирает, будто отказывается забиться вновь. Мо Жань не обращал на него никакого внимания — игнорировал, избегал. Даже на лекциях он сидел мрачнее тучи, глядя либо в свои записи, либо на Ши Мэя. Всё это доводило Чу Ваньнина до отчаяния. С каких пор он стал таким? Неужели ему настолько надоело смотреть на него? Что, в конце концов, происходит?! Заметив, как в очередной раз эти двое сидят на лавочке вдоль аллеи, Чу Ваньнин нахмурился и остановился недалеко от них. Он злился на Мо Жаня. Злился на байкера, который уже три недели не появлялся ни у его дома, ни у стен университета. Его злил Ши Мэй, который ни с того ни с сего начал строить Мо Жаню глазки, хотя раньше почти не обращал на него внимания. «С какого перепуга эти двое стали так близки? Неужели…» Эта мысль, словно яд, разлилась по сознанию Чу Ваньнина. Задыхаясь от собственных наваждений, он с силой сжал край пиджака, заломав идеально выглаженный уголок ткани. Злость накрыла его с головой. Обида и ревность, которые раньше унимало присутствие байкера рядом, вновь вернулись, вспыхнув с новой силой. Ваньнин глубоко вдохнул, глядя на парочку студентов, и, ощутив, как сжимается от боли сердце, шагнул прочь. С того дня Чу Ваньнин словно изменился. Его холодный взгляд прожигал студентов насквозь, а голос, как стальной гвоздь, вбивался им в черепушки. Казалось, этот мужчина зол на весь мир, и лишь его студентам доставалось за эту неблагодарность. Каждая лекция превращалась в испытание — тонны сложных вопросов, запутанные задания и информация, которая казалась откровенно абсурдной. Этого оказалось мало — лектор Чу начал занижать оценки. Не просто так, как многим казалось: каждая ошибка могла уменьшить балл вдвое. Чу Ваньнин всё время сидел как на иголках, будто каждую секунду кто-то толкал его в бок, не давая сосредоточиться. Он старался как можно реже поднимать взгляд на верхние ряды, но глаза вновь и вновь находили знакомую фигуру, и мысли закипали. Никто не был помилован — особенно эта милая, радостная парочка голубков, будто в брачный период. Мужчину захлёстывали злость и ревность, стоило ему увидеть, как хорошо они проводят время вместе. Возможно, он был бы куда спокойнее, будь байкер рядом, но… его не отпускала мысль, что Мо Жань и есть он. И если эти двое — один и тот же человек, то неудивительно, что «оба» избегают его. От этой догадки становилось лишь хуже. Ваньнин привык прятать свои чувства за другими, более сильными эмоциями. Но в этот раз ему и не приходилось скрывать злость и раздражение. Лишь томящая боль и обида подпитывали ноющую ярость, готовую в любой момент вырваться наружу, как застывший вулкан. Так и произошло. Пробные экзамены и зачёты обрушились, словно божья кара, после которой никто не остался цел. Студенты, будто пугливые мыши, забились по норам, заучивая лекции и перечитывая тонны книг, но даже это не спасло их. Лектор Чу был жесток. Слишком жесток — особенно по отношению к Мо. Казалось, что нечто подобное уже происходило. Совсем недавно. Получив жалкую тройку, Мо Жань остолбенел. Добрых пятнадцать минут он пялился в листок, разглядывая большую, жирную цифру красного цвета, пока голова постепенно пустела. Казалось, всё прошлое — то странное и смутное, что так волновало и путало его, — стянулось в тугой, неразрешимый узел, который невозможно распутать. Всё, в чём он был уверен насчёт лектора Чу, рассыпалось в прах, будто это был всего лишь сон или сладкая ложь. Снова. Он снова завалил его. И в этот раз казалось, будто Мо Жаня опустили лицом в грязь, когда он узнал, что его даже не допустили к пересдаче. Внутри всё кипело. Мо Жань ощущал, как дрожат руки от накатившего гнева. Почему он вновь повторяет прошлые события? Почему снова так ненавидит его? Разве это не то, чего он хотел? Разве не так должно было быть? Вопросы копились в голове, путая настоящее с прошлым. Краска то приливала к лицу, то отступала, и казалось, будто мысли вот-вот задымятся от раздражения. Лист бумаги зашелестел, словно на ветру, когда он скомкал его и швырнул в мусорный бак, забросив на пустеющее дно. В этот раз он не оставит всё просто так. Не в этот раз. Только не с Чу Ваньнином. Он больше не уступит. Поднимаясь по лестнице к своему кабинету, Ваньнин с силой сжимал проверенные экзаменационные листы. Сердце болезненно сжалось, отзываясь тупой болью. Больше всего ему не хотелось думать о Мо Жане, но ничего не оставалось, кроме как давить эти мысли каждую минуту, отвлекаясь на новые и новые заботы. Когда он поднялся к своему кабинету, рука только коснулась дверной ручки, как со стороны раздался полный злобы голос, заставивший мужчину вздрогнуть. — Лектор Чу! До боли знакомый голос обрушился на Чу Ваньнина, словно гром среди ясного неба. Он уже хотел обернуться, но сдержался, замерев на месте. Оклик повторился — уже ближе. И в тот же миг его резко схватили за запястье, разворачивая силой. Мо Жань с полными гнева глазами смотрел на лектора сверху вниз. Ваньнину на секунду показалось, что парень стал выше — будто гора нависла над ним. Мо с силой сдавил его руку и потянул на себя. Ваньнин поморщился, чувствуя, как боль вспыхивает в груди. — Что ты творишь? — вырвалось у него. Он дёрнул руку, пытаясь вырваться из захвата, но сила парня была такой, что он не только не освободился, но и ощутил боль ещё острее от сжатых пальцев. — Отпусти меня. Сейчас же. — Лектор Чу, вы должны объясниться. От тихого, жёсткого шёпота по спине Чу Ваньнина пробежала дрожь. Он отвернулся, опустив голову. Сейчас ему больше всего не хотелось его видеть. Он старался не думать о нём, забыть его лицо, выкинуть из головы и отпустить чувства, что сжимали грудь. Но горячая, словно раскалённый металл, рука Мо Жаня отчаянно не собиралась отпускать. Тихо выдохнув, Ваньнин попытался придать голосу холодной твёрдости и бросил: — Я тебе ничего не должен. Ты… Ему не дали договорить. Парень резко дёрнул дверную ручку и силой втолкнул лектора внутрь, с громким скрежетом захлопнув дверь за их спинами. Они словно оторвались от внешнего мира, утонув в гулкой тишине кабинета лектора Чу. Сделав пару шагов назад, Ваньнин развернулся и уставился на Мо Жаня широко раскрытыми от шока глазами. Этот юнец так нагло распоряжается им — уму непостижимо. Но удивление быстро сменилось гневом. Он резко дёрнул руку, и на этот раз ему удалось вырваться из цепких пальцев студента. Нахмурившись, Ваньнин потёр запястье и, подняв взгляд, холодно бросил: — Что ты себе позволяешь? Мо Жань не ответил. Он стоял у двери, с силой сжимая ручку, будто собирался вырвать её вместе с замком. Стиснув зубы, парень медленно развернулся и шагнул вперёд. Этот взгляд и напряжённые плечи остудили кипящее раздражение мужчины, но по спине вдруг пробежали мурашки. Ваньнин невольно сделал шаг назад, наткнулся на стол и, вздрогнув, опёрся на холодную деревянную столешницу. — Мо Вэюй, объяснись уже наконец. Ты что… — Почему вы снова поступаете так, как вам хочется? — резко перебил его тихий, скрипучий голос. Мо Жань сжал руки в кулаки и снова шагнул вперёд, поднимая голову. Сейчас он напоминал загнанного хищника, который сам загоняет добычу в угол. — То, что вы незаменимы, не значит, что вам позволено занижать оценки ни за что! Этот крик словно ударил Ваньнина по голове. Гнев на мгновение вытеснил страх. Он округлил глаза и сильнее сжал край стола. Он никогда не видел Мо Жаня таким. Этот парень всегда был вежливым, мягким, почти беззащитно добрым. Даже тогда, когда их связь оборвалась, когда Чу Ваньнин пытался бежать от него, Мо Жань не повышал голос — его лицо оставалось спокойным и собранным. Сейчас же этот взгляд будто прожигал его насквозь, выворачивая всё внутри наизнанку. Мо Жань продолжил: — Вы снова валите меня, не давая шанса пересдать. Снова злитесь и опускаете меня ниже прочих. Казалось, ненависть вот-вот вырвется у него из груди и задушит его самого. Горло пересохло, он тяжело сглотнул и почти прорычал: — Если вы так ненавидите меня, почему сразу не добьётесь моего исключения?! Вы хотите, чтобы я ушёл сам? Вы этого не дождётесь. Чу Ваньнин ошеломлённо застыл, не в силах сдвинуться с места. Он смотрел в эти глаза — такие глубокие, словно дно колодца. Но прежний блеск исчез. Казалось, та тёплая искра, неуместная в такой глубине, что раньше жила в их взгляде, погасла, не оставив и следа. Мужчина напряжённо поджал плечи, не отрывая взгляда от лица Мо Жаня. Ему до боли хотелось шагнуть вперёд, коснуться напряжённых плеч парня, вырвать из него эти пугающие эмоции и навсегда избавить от них — но он не мог. Пальцы вжались в край столешницы, ногти больно впились в дерево, а сердце тяжело ударялось о рёбра. Тягучая тишина после этих слов давила, словно каменная плита. Воздуха не хватало. Тихо выдохнув, он прошептал: — Что за бред ты несёшь… — Вы снова поступаете так же, как и в прошлый раз, — с кривой усмешкой перебил его Мо Жань, небрежно махнув рукой. — Снова ни во что меня не ставите, просто издеваетесь. Ради чего? Вам так это нравится? Последние слова кинжалом вонзились Ваньнину в грудь. Забавляет? Он правда думает, что для него это — забава? Стиснув зубы, будто от настоящей боли, Ваньнин нахмурился, прикрыл веки и с глухим стуком ударил кулаком по столу. — Мо Вэюй. Ещё одно слово — и я… — И что вы? — Мо Жань еле сдерживал себя, голос срывался от злости. — Что вы сделаете? Пожалуетесь на меня дяде? Ему хотелось сжать стоящего напротив человека так, чтобы тот почувствовал всю ту боль и разочарование, что разрывали его изнутри. Сердце билось слишком быстро, давя на грудь, дыхание сбивалось. Слова слетали с губ, словно ядовитые иглы: — Так знайте: я никогда ни во что вас не ставил. Точно так же, как и вы — меня. Вы человек, которого я больше всего ненавижу. Ваньнин не успел даже вдохнуть. Следующие слова будто выбили из него весь воздух. — И лучше бы я не спасал вас в тот день. Что-то внутри него с треском надломилось. Словно стекло, осколки один за другим впивались в вены, разрезая изнутри. Что он только что сказал?.. Мо Жань резко выдохнул, отступил на шаг, затем распахнул дверь и вышел, оставляя кабинет лектора Чу в звенящей, пустой тишине. Хлопок двери эхом разнёсся в абсолютно пустой голове мужчины. Словно он разом лишился всех чувств. Но это длилось недолго. Резкая боль пронзила грудь, и Ваньнин вздрогнул, вцепившись пальцами в воротник, тяжело задышав. Грудную клетку будто сдавило тисками, лёгкие словно слиплись, а сердце на миг вырвали из тела, оставив лишь глухой призрачный гул крови в ушах. Что… что он только что сказал? Последние слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Лучше бы не спасал… не спасал… Ваньнин вздрогнул, словно очнувшись от дурного сна. Он разжал ладонь и опустил взгляд на собственные пальцы, будто видел их впервые. Тот день, когда байкер вытащил его из лап нападавшего… неужели это и правда был Мо Жань? Сердце снова забилось в бешеном ритме, руки задрожали. Этого не может быть. Не может… Неужели догадка, от которой он так отчаянно отмахивался, оказалась правдой? Медленно подняв глаза, Ваньнин уставился на дверь. На ту самую дверь, что будто провела последнюю черту между ними. Если Мо Жань и байкер — один и тот же человек… сколько всего он натворил. Сколько всего рассказал ему, показал, доверил. Он думал, что влюбился в другого, думал, что сможет забыть Мо Жаня — а оказалось, что бежал по кругу от одного и того же человека. Ноги внезапно отказали. Пошатнувшись, он опустился на пол. Колени глухо ударились о холодный бетон, и боль лишь подчёркнула реальность происходящего. Лицо Ваньнина исказилось, в нём смешались страх, боль, любовь и горькое разочарование. Он поджал губы и глубоко вдохнул, будто пытаясь удержать себя от крика. Мо Жань так долго лгал ему. Так долго скрывал правду… ради чего? Чтобы вот так просто уйти? Оставить его одного — даже не объяснившись? Его словно пропустили через мясорубку и перемололи в фарш из сотен разных чувств. Обида и разочарование вспыхнули разом, накрыв с головой, не оставив ни единого глотка воздуха. Горячие слёзы покатились по щекам, срываясь с подбородка и впитываясь в чёрную, идеально выглаженную ткань брюк. Они падали одна за другой, будто рассыпанные жемчужины, оставляя тёмные пятна на коленях. — Он так долго скрывал всё это… — прошептал Ваньнин, сжимая пальцы в кулаки до боли. — Почему?.. Он прикрыл веки, и тоска накрыла его, как тяжёлое одеяло. В сознании одна за другой вспыхивали сцены, словно плёнка из тысячи кадров. Тихие разговоры в тесном, заваленном бумагами кабинете. Ночные поездки на мотоцикле — так близко, что казалось, будто от их объятий зависит вся жизнь. Молчаливые часы под звёздным небом. Осторожные прикосновения к холодным щекам. Пушистый котик из ниток, согретый их ладонями в новогоднюю ночь… Воспоминания нахлынули одной волной, сметая всё на своём пути. Мягкий взгляд, тёплый, как летнее солнце, снова коснулся его души — и от этого стало только больнее. Почему он молчал? Почему не сказал ему раньше? Ваньнин злился. Злился на Мо Жаня. Злился на байкера. Невыносимо злился на них обоих. Но два острых, колючих чувства никак не могли слиться в одно целое. Злость и сожаление. Вина и разочарование. Любовь и боль — они рвали его изнутри, сталкиваясь, будто волны в шторме. Ему хотелось кричать от злости и шептать от любви. Но иссиня-чёрные глаза, всплывающие в памяти, словно предупреждали его: если он сделает хоть шаг навстречу, если позволит себе хоть раз посмотреть в них — он больше не сможет его удержать. Время перевалило за девять. Собрав сумку, Чу Ваньнин шагнул к двери кабинета и, коснувшись дверной ручки, замер. Будто боялся, что Мо Жань всё это время стоит за ней — снова посмотрит на него так же, как тогда. Тем ненавистливым взглядом. Тяжело сглотнув, он дернул ручку — за дверью никого не оказалось. Пустой коридор отозвался эхом тонкого скрипа, и только еле слышное потрескивание ламп нарушало тишину. Стук туфель по кафелю казался громче крика. Ваньнин шел медленно, глядя под ноги. Его рука скользнула по холодным перилам, когда он спускался в холл. Помещение уже опустело. Лишь одинокий охранник сидел на посту, пожевывая край карандаша и задумчиво разглядывая журнал с кроссвордами. Заметив лектора, мужчина вздрогнул и, уронив карандаш, уставился на него. Ваньнин прошёл к выходу и коротко кивнул. — Лектор Чу? Вы ещё здесь? — удивлённо протянул охранник. — Думал, все уже ушли. Чу Ваньнин слегка опустил взгляд и, кивнув в сторону выхода, ответил: — Извините, что задержался. Я уже ухожу. — Ничего-ничего, — охранник улыбнулся и махнул рукой. — Тогда хорошей ночи, лектор Чу. Добраться вам домой без проблем. Но какой бы искренней ни была эта фраза, дорога домой оказалась для Ваньнина одной из самых долгих и тяжёлых в его жизни. Идя по давно знакомому пути, мужчина устало смотрел перед собой, сжимая в руке ремень сумки. С тех пор как байкер перестал приезжать, дорога казалась унылой и бесконечной, а прохладный ветер и сырая земля — вдвое отвратительнее. Ему чудилось, что он уже вечность бредёт по пустой, редко освещённой тропе между домами, когда вдруг взгляд зацепился за несколько теней, отброшенных тусклым фонарём в узком переулке. Он застыл и, прислушавшись, напрягся, словно натянутая тетива. В памяти тут же всплыл тот вечер, когда на него напали, и широкая спина байкера… или, пожалуй, уже можно было называть его Мо Жанем — закрыла его от опасности. Но сегодня он был совсем один. Страх был силён, но любопытство пленило. Тени, казалось, просто стояли на месте, изредка покачиваясь из стороны в сторону. Если учесть наклон света уличного фонаря, они находились на предельном расстоянии от угла переулка. Тихими шагами Чу Ваньнин подкрался к углу и, выглянув из-за шершавых кирпичей, застыл, вглядываясь в небольшую группку людей. Под жёлтым, едва работающим фонарём стояли трое. Двое из них казались высокими громилами в тёмной, скрывающей тело одежде. Они громко говорили, размахивали руками и, смеясь, пожимали друг другу ладони. Но третий… третий был совсем не их поля ягода. Из-за высоких парней, заслонявших его, было трудно разглядеть лицо, но одежда у него была аккуратной и дорогой на вид. Он стоял спокойно, наблюдая за двумя шумными бандюганами и изредка шикал, требуя, чтобы те говорили тише. Чу Ваньнину было тяжело расслышать, о чём они говорили, но несколько слов всё же долетали до его ушей. — В любом случае, — начал тот, что был повыше, — мы выполнили свою часть. Как видишь — удачно. Так что где наши деньги? Оба громилы тут же закивали, обращаясь к третьему. Тот выдохнул и с улыбкой в голосе ответил: — Куда же так спешить? У меня есть для вас ещё одно дело. На секунду Чу Ваньнину этот голос показался смутно знакомым. Он прижался к каменной стене ближе, вслушиваясь. — Но, босс… — тот, что пониже, нервно переминался с ноги на ногу. — Мы же договаривались, что нам заплатят сразу. Мы что, мало его поколотили? Этого лёгкого движения хватило, чтобы лицо третьего показалось из тени. Аккуратные, почти нежные черты были частично скрыты падающим светом, но улыбка и тембр голоса заставили Ваньнина дрогнуть. Лицо этого человека… — Мо Жань всё ещё на ногах, — спокойно продолжил он, пряча руки в карманы. — И этого недостаточно. Услышав знакомое имя, Ваньнина пробрал холод. — У меня есть план. Но для этого вам нужно найти для меня ещё кое-что. После этого поговорим об оплате. Рука лектора дрогнула, и крошка старого кирпича осыпалась к его ногам. Он тут же юркнул за стену, ошарашенно уставившись перед собой. Ему послышалось?.. Нет. Это был никто иной, как Ши Мэй. Удивлённый выдох едва не сорвался с его губ. Ваньнин поспешно прикрыл рот ладонью и вновь осторожно выглянул в переулок, пытаясь убедить себя, что всё это ему померещилось. Но трое всё ещё стояли там, увлечённо обсуждая свои грязные планы. Сердце мужчины рухнуло в пятки. Если всё это правда, значит тогда… Неужели… неужели это Ши Мэй запланировал навредить Мо Жаню? Значит, его раны в тот день… были по вине Ши Мэя? Но зачем? Для чего ему вредить Мо? Стук крови в ушах заглушал все звуки вокруг. Казалось, ещё немного — и эта троица услышит его дыхание, заметит, вытащит из укрытия и точно не отпустит целым и невредимым. Чу Ваньнин резко развернулся и бросился прочь, даже не оглянувшись. В мыслях вновь и вновь всплывал Мо Жань. Его раны. Кровь. Тяжёлое дыхание и болезненный хрип. Даже тогда он не признался ему, не рассказал, что произошло, не смог довериться. Всё это давило на Ваньнина мёртвым грузом, но тревога за парня была куда сильнее. Неужели Ши Мэй попытается снова ему навредить? Он и не заметил, как добежал до дома. Остановившись у калитки, Ваньнин облокотился на холодный металлический забор. Тяжело дыша, опустил голову и посмотрел на пятно света под фонарём — туда, где несколько недель назад нашёл раненого Мо Жаня. Тоска и боль накрыли его снова, такие же острые, как в тот вечер. Грудь болезненно сжалась. Ему нужно предупредить его. Нужно рассказать то, что он услышал. Иначе всё может стать ещё хуже. Но как заговорить с ним снова? Мо Жань даже видеть его не хочет — вряд ли станет слушать. Но разве правильно будет промолчать? От него зависела безопасность студента. Пусть Мо Жань больше не желает его видеть. Пусть ненавидит. Пусть презирает… — мысль оборвалась, так и не дойдя до конца. Ваньнину было невыносимо представлять, насколько глубоко парень его презирает. Но, возможно… Возможно, это влияние Ши Мэя. Если он смог сотворить такое, обмануть Мо Жаня для него не стоило бы и гроша. А настроить против Чу Ваньнина — и подавно, ведь их отношения в кампусе и без того были натянутыми. Он поднял голову и посмотрел в ту сторону, откуда пришёл. Ему нужно рассказать всё Мо Жаню. Чего бы это ни стоило.