Белый шум в моей голове

Вода бьёт по спине — горячая, почти обжигающая, но Брок всё равно мелко дрожит. Не от холода. От злости. От страха, который он не смеет признать даже самому себе, стоя под тугими горячими струями, неприятно бьющими по синякам на всем, мать его, теле. В попытке унять эту противную мелкую дрожь, Брок устало прислонился лбом к серой кафельной плитке. Под прикрытыми веками ярко горели янтарные глаза зверюги. Перед внутренним взором как наяву всплывают события сегодняшнего утра — стекло, за которым Зимнего херачат током. Его собственное отражение в том стекле — разбитое, слабое, с кровоточащей бровью и заплывшим глазом. Тщедушный медик, отворивший врата в саму преисподнюю, дебил Дженкинс с этим его “Следуй за полярной звездой” и, наконец, мохнатая черная зверюга с жутким оскалом и голодным огнем в янтарных глазах. Брок вдруг крупно вздрогнул и тут же разозлился на себя за это. А еще за позорный, унизительный обморок и приступ истерики. Он потерял контроль над ситуацией, а потом так и вообще отключился. Прямо перед Активом. Перед монстром, которого обязан контролировать. Да, никто не предупредил, что монстр может обрастать шерстью, отращивать хвост и ходить на четырех лапах, но это же, мать ее, Гидра. Здесь никогда ни о чем не предупреждают. Здесь агентов бросают в самое пекло и фиксируют в отчетах результаты. Твою мать. Брок с силой бьёт кулаком по стене — раз, второй. Боль вспыхивает в костяшках, но это хорошо. Это честно. Это напоминает, что он всё ещё жив, всё ещё может чувствовать, всё ещё может бороться. Да, он дал слабину. Да, это неприемлемо. В Гидре за такое — пуля в затылок. Без суда, без права на ошибку. Пирс уже продемонстрировал, как далеко готов зайти, чтобы сломать его. Тот цирк с конями, что он устроил у себя в кабинете, а затем весьма впечатляющее представление в блоке В-19 с Зимним в главной роли — всё это даже если и не планировалось изначально, но стало еще одной причиной схватить Брока за яйца. Удачно сложилось, ничего не скажешь. И желание Рамлоу влезть в жопу без мыла, и срыв Зимнего. Пирс-сука позволил ему увидеть «Полярную звезду» и он точно рассчитывал, что Рамлоу не выдержит. А Брок, как вышколенная сучка, так и сделал. Дал начальству ещё один повод — формальный, законный — убрать неудобного куратора, который слишком много позволяет себе с «идеальным оружием». Но Брок жопу порвет, примирится с демонами Зимнего, даже если ради этого придется сунуть башку в пасть голодному монстру, но не даст себя убрать. Он будет работать самоотверженнее. Жёстче. Он будет держать Солдата на поводке так коротко, что тот не сможет даже выдохнуть без разрешения. Он будет контролировать каждую секунду, каждый вздох, каждый рык. Потому что если он провалится ещё раз — его труп найдут в какой-нибудь канаве с пулей в затылке. Нет, не найдут, оборвал сам себя Рамлоу. Гидра не оставляет следов. Ну и хуй бы с ней! Подыхать он точно не собирается. Весь УДАР зависит от него, и он, блять, их не подведет. У них вообще-то миссия через 16 часов. Пирс ее так и не отменил, так что времени страдать хуйней у Рамлоу нет. Наконец собравшись, Брок вышел из-под струй воды и скользнул взглядом по мутному отражению в запотевшем и небрежно протертом ладонью зеркале. Из отражения на него смотрел человек с разъебанной физиономией и уставшим взглядом. Криво усмехнувшись, мужчина потянулся за зеркало, взял аптечку и принялся грубо, не заботясь о ровности швов, штопать рассеченную бровь. Два шва. Немного, но ощутимо. На губу плевать он хотел - сама заживет. Заплывший глаз обработал вокруг какой-то ядреной субстанцией, от которой уже и второй глаз начал слезиться. Противная хрень, но рабочая, проверенная уже на собственной же шкуре. Гематомы на теле Брок решил не обрабатывать. Он сделает это часом позже, а, может, прикинул он, и двумя. -Если Джеки будет в настроении, - осклабившись бросил в тишину Брок, прихватывая аптечку и выходя из все еще клубящейся парами ванной. Комната Рамлоу — спартанская, как и положено в Гидре. Койка, тумбочка, шкаф с формой. Ничего лишнего. Ничего личного. Брок еще раз насухо вытерся грубым полотенцем, натянул чистые боксеры, тактические штаны чуть свободные в бедрах и футболку размер в размер, подчеркнувшую литые хоть и сейчас премиально отпизженные мышцы. Да уж, следы нежных ручек Мэтьюса, Родригеса и Роллинса еще несколько недель будут гореть на его коже как огни на улице красный фонарей. Обычно следы на нем оставляют любовники, но отчасти так оно и случилось, поэтому Брок не возникал даже в собственной голове. Двигался Рамлоу чуть резче, чем следовало бы, но никто его не видел, так что плевать он хотел. Он старался не думать о трещинах в ребрах, которые ныли при каждом повороте. Переломов нет — просто трещины, но они напоминают о себе каждый раз, когда он делает глубокий вдох. От мысли о том, чтобы через 16 часов натянуть жилет и обвеситься снарягой, Рамлоу мученически застонал. Синяки на животе уже начали переливаться фиолетовым и багровым, превращая торс в карту чужих ударов. Правая нога отзывалась тупой тянущей болью и норовила подогнуться при каждом шаге, но надо отдать Мэтьюсу должное - Брок ходил и даже почти не хромал. А мог бы валяться в лазарете с переломом в лучшем случае, с пулей в затылке за несостояние выйти на миссию в худшем. Спасибо, мать его. Коридоры Гидры встречают его холодом, мерным гулом работающей вентиляции и безлюдностью, в казарменном отделе патрули не ходят, а все, кто есть, сидят по своим комнатам и до задания носа не кажут. Инициатива, чтоб ее, обязательно наказуема. Рамлоу шел медленно, стараясь держаться расслабленно, но то и дело прислушивался и притормаживал на поворотах. Его отношения с правой рукой - как бы двусмысленно это ни звучало - не то, что он хотел бы выставить на всеобщее обозрение. Конечно, в глаза никто не долбится и все прекрасно видят, как Роллинс то и дело прихватывает своего командира за задницу, как Рамлоу похабно скалится и отпускает двусмысленности в сторону боевого товарища, но все молчат и уверенно втягивают языки в жопы, боясь этих языков лишиться. Да, все знают, что Рамлоу иногда ночует у Роллинса, но никто не лезет. И правильно, сука, делает. Он подходит к двери Джека. Секунду стоит, прислушиваясь к себе, к тихому шуму крови в ушах. Вдруг перед глазами всплывает сцена в столовой, когда Зимний приревновал его к Морозовой, да и ко всем присутствующим разом. Интересно, какой бы была реакция патлатого отморозка, узнай он о том, чем Рамлоу планирует заняться с Роллинсом? За грудиной болезненно сжалось, Рамлоу встряхнулся всем телом, как дворовый пес. Какое ему нахуй дело до реакций этого ублюдка? Он - цепь. Он - кнут. Он - узда. Он - тот, кто держит поводок совершенного оружия Гидры. И никто больше. Рамлоу стучит дважды. Коротко. Дверь открывается почти сразу. Джек стоит на пороге — собранный как всегда, но в глубине зеленых глаз Брок видит отражение своей усталости. Черная хлопковая футболка чуть задралась на животе, сигареты за ухом не видно, но в комнате витает табачный запах. -Тяжелый денек, а? –Последние несколько лет. - Хмыкает Джек и отступает на шаг, пропуская Брока внутрь, щёлкает замком, отрезая их от холодной тишины коридора с мигающими огоньками камер. Проходит вглубь комнаты, плавно и неожиданно для его габаритов бесшумно присаживаясь на кровать. И только тогда — тихо, почти ласково: -Я ждал, Брок. Брок сглатывает, чувствуя, как внутри что-то обрывается и выпрямляется одновременно. Одним шагом он преодолевает расстояние до кровати и с размаху падает Джеку на колени. Тут же морщится от боли в пострадавшей ноге, но отмахивается от нее, страстно желая лишь одного - почувствовать себя хозяином хоть этой краткой части собственной жизни. Хотя бы с кем ему ебаться он волен выбирать сам. И он выбирает. О, мать его, да. Из всех этих слащавых и тщедушных мальчиков-зайчиков и аппетитных дам Рамлоу выбрал шкаф два на два с повадками медведя и стойким убеждением, что ебаться надо как в последний раз. -Сломай меня, Джеки — выдыхает он, и голос его хрипит. -На тебе и так живого места нет. - Хмурится Роллинс, чем неимоверно бесит и без того держащегося на чистом упрямстве Брока. -Не еби мне мозги, Роллинс! У меня трещины в ребрах, швы и отеки на полебала, а все тело - один сплошной кровоподтек. У нас миссия через 15 часов, и я должен координировать и головой отвечать за ваши непутевые задницы, а еще за башку одного особо важного отморозка, которого Пирс спит и видит в своих влажных фантазиях о захвате всего мира, - рычал Рамлоу, грубо схватив друга за грудки. - И я, мать твою славную женщину, буду всем этим заниматься через 15 часов! Крепко выматерившись от боли, Брок резко стянул с себя футболку. -Но если я здесь и сейчас говорю тебе выебать меня до потери сознания, ты снимаешь эту ебучие тряпки, берешь смазку и, наконец, приступаешь к делу! Какого хуя я все еще могу пиздеть и отдавать команды, а не только стонать, Роллинс?! Джек смотрит на Брока секунду. Две. В его взгляде — что-то темное, опасное, что-то, от чего у Рамлоу внутри всё сжимается в предвкушении. А затем Джек улыбается. Не той мягкой улыбкой, которой он встречал его на пороге. Другой. Хищной. Голодной. — Ты прав, — голос Роллинса становится ниже, почти рычит. — Я слишком долго слушал тебя, командир. Пора действовать. Он резко перехватывает запястья Брока, заламывает их за спину одной рукой, а второй — толкает его в грудь и в бок. Брок падает на темные прохладные простыни спиной, вскрикивая от боли в рёбрах, но даже не думает сопротивляться. Наоборот — выгибается, подставляясь, показывая, как сильно он хочет этого. — Ты просил, чтобы я сломал тебя? — Джек нависает над ним, тяжелый, горячий. Коленом раздвигает бедра Брока, прижимается к его паху. Почти больно. — Я сломаю тебя так, что ты имя свое забудешь. Глотку сорвешь и завтра будешь хрипеть мне в рацию. Брок запрокидывает голову, обнажая шею, подставляясь под горячие влажные поцелуи-укусы. Слова застревают в горле, вместо них — только хриплый выдох. — Джек... — вырывается почти молитвой. — Вот так. — Роллинс наклоняется, впивается зубами в его шею — там, где бьется пульс. Кусает до крови, и Рамлоу улыбается этой боли как больной, потому что впервые за этот чертов день ему легко и понятно. Он дает, Джек берет. Все просто. Джек не церемонится. Он рвет на нем штаны — ткань трещит, пуговицы разлетаются в стороны. Грубо отбрасывает остатки одежды, покрывая тело Брока поцелуями. Слишком жесткими. Слишком влажными. Оставляя свои метки поверх фиолетовых синяков от чужих и его, Джека, рук. Мысль о том, что здесь, на теле Брока, теперь есть не только его метки неожиданно злит Джека, и он сильнее прихватывает кожу под подбородком Рамлоу, впервые стремясь оставить заметный след. — Ты — мой, — рычит он, вжимая Брока в матрас. — Слышишь меня, Рамлоу? Мой. — Не еби.. мне.. мозг, — рвано выдыхает Рамлоу, и в голосе его сквозит раздражение вперемешку с желанием. — Ты не Ромео, а я не Джульетта, Джеки, трахни меня наконец. Джек хватает из тумбочки смазку. Движения его резкие, почти агрессивные — он не даёт Броку времени привыкнуть, не даёт передышки. Злится сам не понимания на что. Пальцы скользят по смуглой коже, подгаривающему животу, темным завистам, вставшему члену, поджавшимся тугим яйцами и, наконец, находят плотно сжатое кольцо мышц. Два пальца входят резко, чуть надрывая нежную плоть, погружаются глубоко и тут же выходят, чтобы повторить сначала, растягивая скупым количеством лубриканта. Брок шипит, впивается ногтями в белые плечи и лопатки Роллинса, мстительно оставляет длинные красные борозды. Завтра Родригез пошутит о том, что какой-то влажной киске, может, все той же Морозовой, посчастливилось стонать под Джеком, а Рамлоу лишь саркастически хмыкнет, прекрасно зная, кому именно посчастливилось. Но это завтра, а сегодня в груди у Брока свистит — рёбра напоминают о себе, но он отключает эту боль. Сейчас есть только другая боль — правильная, нужная, та, что выжигает страх и сумятицу из вен. — Терпи, — шепчет Джек, и в этом шепоте — приказ. — Ты сам этого хотел. Сам залез на меня, прекрасно зная, что я не трахаю полудохлых. Поэтому - терпи, командир, и принимай, как полагается. Он вошел в него одним толчком — резким, глубоким, почти жестоким. Брок выгнулся, издав звук, похожий на сдавленный вой. Глаза закатились и поздоровались с затылком, а дыхание пропало к херам, словно подачу кислорода резко перекрыли, но он и не думал просить остановиться. Наоборот — подался навстречу, принимая “как полагается”, раскрываясь полностью. Сцепив зубы до скрежета, Брок заставил правую ногу согнуться и обхватить Джека, прижимаясь так плотно, чтобы между их скользкими от поты телами не осталось и миллиметра пространства. — Ещё, — рыкнул Рамлоу, прихватывая молочную кожу на плече Роллинса. — Ещё, Джеки, блять… Это безоговорочное подчинение всегда дерзкого на язык командира всегда срывает Джеку крышу. Они оба это знают, а потому Роллинс гортанно рычит и шепчет кареглазому на ухо грязно, низко: -Ты так красиво стонешь. Стони громче. Кричи. -Джек! - Срывается на хрип Рамлоу, когда тот уже который раз задевает простату, выбивая из командира не то стоны-хрипы, не то постыдные всхлипы. Джек удовлетворённо рычит, прикусывает его плечо до крови, оставляя уже не просто след — метку. И продолжает — жёстко, глубоко, почти безжалостно. Джек брал его грубо, ритмично. Каждый толчок — как удар молота, выбивающий из Брока остатки сознания. Когда командир с протяжным стоном закатил глаза еще раз, содрогаясь в первом оргазме, Роллинс задвигался еще жестче, еще неистовее, подминая смуглое поджарое тело под себя. И вот Рамлоу снова задыхается в этой агонии, подмахивает бедрами и плотнее насаживается на член своего лучшего друга. -Да! Джеки, да! — Ты — мой, — снова повторяет Джек, крутанув командира на собственном члене, и вдавив его лицом в подушку. Он снова наваливается на Брока сверху и прижимает того к мокрой простыне, насквозь пропитавшейся их потом и прочими телесными жидкостями. — Ты - мой, Рамлоу! — рычит мужчина, вжимая его лицом в подушку. Укусы. Острые, до крови, на шее, на ключицах, на лопатках. Джек оставляет следы так, чтобы Броку было больно, чтобы он чувствовал их потом — долго, мучительно, напоминающе. Царапины ногтями по позвоночнику, хриплые стоны, вырывающиеся из горла Рамлоу, который уже не контролирует свой голос. В какой-то момент Джек хватает его за волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгнуться в дугу. Брок почти плачет — не то от боли, не то от облегчения. Сколько это длится — минуты, час, вечность — Брок не знает. Он теряет счёт времени, пространства, себя. Он просто чувствует — тепло Джека, его руки на своей талии, его дыхание на затылке, его голос такой же хриплый, как и у него самого. А потом — финал. Спазм. Крик. Брок прогибается в пояснице как мартовская кошка, впивается зубами в подушку и кричит. Джек прижимается сильнее, толкаясь особенно глубоко и замирает, содрогается в оргазме, изливаясь горячим семенем внутри Рамлоу. Резинки они не использовали. -Еще. - Через мгновение требовательно выдыхает Брок, поворачивая голову набок и впиваясь в друга испытующим взглядом. Их секс всегда был похож на битву. Рамлоу скорее сдохнет под ним, чем признает, что устал. Он готов признать свою слабость когда угодно, но не в кровати. Даже сейчас, когда отдал контроль Джеку, ему жизненно необходимо показать, что он не выдохся. Упрямый засранец, каким был всегда. Джек прикусывает его плечо, усмехаясь. Укладывает их обоих набок, прижимаясь к смуглой спине всем телом, и медленно входит снова. Брок уже мягкий и расслабленный, войти получается без какого-либо сопротивления плоти. Член Роллинса плавно скользит внутрь, заполняя пространство и тем самым вытесняя собственную еще теплую сперму из прямой кишки Рамлоу. Белесые сгустки выходят толчками, стекают по яйцам Брока и оседают на черной простыни. Влажные дохуя пошлые звуки заполняют тишину спальни, перемешиваются с их общим хриплым дыханием и Рамлоу рвет крышу от избытка эмоций. Брок уже не контролирует свой голос. Он стонет, всхлипывает, выкрикивает имя Джека в подушку, срывая горло. Он не помнит, как его зовут. Не помнит, где он. Не помнит ничего, кроме горячей тяжести, вбивающей его в матрас, кроме рук, сжимающих его бедра до синяков, кроме дыхания, опаляющего затылок. — Кончай для меня, — шепчет Джек, и в голосе его — приказ и мольба одновременно. — Сейчас. Для меня. Брок взрывается. Тело выгибается, он впивается ногтями в подушку, кричит — громко, хрипло, почти по-звериному. И в этот момент Джек входит в него последний раз, прикусывая плечо, сжимая так сильно, что Брок чувствует его пульс у себя под кожей. Они замирают. Тяжело дышат. В комнате тихо — только свистящее дыхание и гул вентиляции за стенами. Джек медленно, почти невесомо, прижимается лбом к затылку Брока. Его руки всё ещё сжимают его талию, но теперь — нежно. Почти благоговейно. — Ты здесь, — тихо говорит он. — Ты со мной. И ты мой. - Припечатывает Роллинс. Брок не отвечает. Просто лежит, чувствуя, как тело пульсирует болью, как сердце медленно успокаивается, как страх уходит из каждой клетки. Он переворачивается на спину, не глядя на Джека, просто утыкается взглядом в темный потолок, краем глаза следит за лицом друга. Джек хмурится, как и всегда, чего-то ждет, но Брок слишком устал и слишком затрахан, чтобы думать о чем-то. Поэтому решает побыть Скарлетт О’Хара и подумать об этом завтра. Они лежат в темноте, слушая, как мерно гудит система вентиляции. И это — единственное мгновение, когда они оба могут дышать свободно. Джек обнимает его. Сильно. Так, что Брок грешным делом думает, как бы его трещины не переквалифицировались в переломы, но молчит. Даже если Роллинз сломает ему что-то, сейчас Рамлоу было кристаллически похуй и алмазно поебать. Джек вдруг целует его в плечо. Коротко. И прижимается плотнее. Отчаянно. - Я подумаю об этом завтра, - мысленно обещает себе Брок, уже проваливаясь в беспамятство сна. - Или забуду нахер. Лучше бы и он забыл. *** Реальность врывается в сон резко, как удар под дых. Брок открывает глаза от пронзительного звона — личный коммуникатор на тумбочке вибрирует, разрывая тишину. Он смотрит на экран: 04:47. Сбор через пять часов. В груди — тупая, но уже привычная боль. Рёбра напоминают о себе при каждом вдохе, и он морщится, пытаясь сесть. Тело ломит. Каждая мышца отзывается отдаленным эхом вчерашней ночи. Запястья — в синяках, бёдра — в отпечатках пальцев, шея и плечи — в укусах, которые будут саднить и чесаться под формой. Брок проводит ладонью по лицу, трёт один глаз, потому что второй все еще заплыл и видит с трудом, пытаясь прогнать остатки сна. Джек спит на животе, раскинувшись, как медведь в берлоге. Одна его рука всё ещё лежит на талии Брока — цепляется даже во сне. Брок понимающе осклабился, рассматривая такого же, как он сам, затраханного друга. В голове совершенно не к месту всплывают вчерашние слова Джека, но Брок слишком устал, чтобы думать и анализировать. Рассуждая чисто формально трахались они уже “сегодня”, потому что после полуночи, а значит, никакое “завтра” еще не наступило. А значит, еще раз осклабился Рамлоу, я подумаю об этом завтра. Он резко поднявшись и выматерившись от боли в ноге и рёбрах, Брок кинул подушкой в уже просыпающегося Джека. Тот, зараза, пробормотал что-то сквозь сон и перевернулся на другой бок. Брок натянул вчерашние немного разодранные штаны и, ничуть не коробясь, честно спиздил футболку Джека, которую нашёл тут же на стуле. Она пахла табачным дымом и немного потом. Это одновременно успокаивало и раздражало, но думать было некогда. Нужно идти быть нянькой для двухметрового отморозка и мамочкой для его личных головорезов. Один из которых бессовестно спал прямо у него перед глазами. Коридоры встретили его привычным холодом и мерным гулом вентиляции. Ночная смена заканчивается, но в казарменном отделе всё ещё безлюдно. Он идет быстро, несмотря на боль в то и дело, сука, подгибающейся правой ноге. Оружейная встретила его хмурыми минами Мэтьюса и Родригеса, уже проверяющих снаряжение. Заняв свое место, Брок принялся перебирать собственные боеприпасы, пальцы двигались на автомате: проверить обоймы, затворы, крепления, затем и систему связи. Рядом — Мэтьюс, бледный как всегда, с глазами-блюдцами, но сосредоточенный. Родригез проверяет оптику на своей винтовке, время от времени бросая взгляды на командира. — У тебя вид хреновый, — наконец замечает Родригез и тут же принимается сосредоточенно рыться в рюкзаке. Словно и не он это сказал. — У тебя тоже, — спокойно роняет Брок. — Сосредоточься на задании. — Ты знаешь, если бы не... Брок замирает. -Это был приказ. Приказы не обсуждаются. - Строго выговаривал Родригезу Брок, но, прекрасно понимая, метания парня, обратился по-семейному, успокаивая молодого. - Все в порядке, Альви. Альваро Родригез, кудрявый испанец, ставший членом УДАРа год назад поднял на командира темные глаза и медленно кивнул, наконец, успокаиваясь. Рамлоу мысленно чертыхнулся и послал всевышнему благодарность за то, что Родригеза не накрыло чувством вины или еще хуй знает чего посреди операции. Но не успел Рамлоу перевести дух, как Мэтьюс, удушливо краснея, но сосредоточенно продолжая собирать аптечку, вдруг произнес: — Командир, у тебя кровь на шее. Брок проводит рукой по шее — пальцы пачкаются, а кожа зудит от свежих РАН от укусов. Джек перестарался. Он трёт ранку, смазывая её, но скрыть укусы уже не получится — воротник формы недостаточно высокий, чтобы скрыть все. Он хмурится, но ничего не говорит. Мэтьюс больше ни о чем не спрашивает, просто протягивает широкий пластырь. — Проверю Снежную королеву, хуйней не майтесь, пока меня нет, — командует Брок, застёгивая бронежилет. — Выходим через час.