Дочь Габриэля Агреста

— Вы не хотите об этом говорить? — Джон Блэк вопросительно выгибает бровь. — А какой в этом смысл? — скалится Томоэ. Речь её собеседника, прямая как оружейная стрела, шла без запинок или сглатывания, ровная, как полоса дороги, например, не растягивая звуки, но проговаривая каждую букву. Обращался он спокойно, с легкой ноткой мягкости, но сейчас начал скалиться. Слух Томоэ, как музыкальный, воспринимал любую избыточную букву, словно в мелодии. Томоэ Цуруги сидела идеально ровно, будто холодная скульптура без намека на движение, не способная шевелиться, будто она не живой человек — робот, статуя, холодный труп, однако не обычный, живой человек. — Долорес Санкёр. Я хочу поинтересоваться у Вас, поговорить о Вашей спутнице. — Это не имеет значения, — лицо Томоэ, против воли, меняется. — Ох, Долорес-Долорес, я всегда называла её Рессан, знаете-ли. — Вы придумали ей прозвище? — Это была наша совместная шутка. Последние три буквы из её имени, первые три из фамилии. Вот и получилось: Рессан. Иногда я её называла Рессан-сан, как скороговорку. @Из интервью Томоэ Цуруги для частного журнала "Опиум"

*****

Солнце ярко светило за стеклом автомобиля, точно желало сжечь всё дотла. Холодный воздух безжалостно резал всё тепло, внося в воздух хоть немного холода. Вены — дороги, дороги будто вены, петляли по всему Парижу с машинами и недовольными водителями. Автомобили изредка гудели, заполняя воздух едким отравляющим дымом. Долорес взъерошила собственные волосы, проводя по иссиня-чёрным волнистым прядям. На губах отобразилась усмешка. Все те, кто её впервые видел, всегда говорили практически одно: она очень красива. Худое, которое можно было разбить на линии, без выпирающих или впалых щёк, тонкий подбородок. Прямой средний нос (отцовский, как гордо ей заявила Одри), который гармонично смотрелся на лице, без горбинки.  Увеличенные косметологией, небольшие, но выразительные губы. Бледная кожа, которую Долорес всячески защищала от солнца. Ей часто говорили, что самым выразительным в ней были глаза, дымчато-серые, холодные, как грозовой океан после самой мощной бури. Не особо длинные, но густые ресницы. Тонкие, натурально-чёрные брови с дугой. Волосы… с недавнего времени Долорес начала их завивать, от природы темно-каштановые, но сейчас были окрашены в иссиня-черный цвет, доходили ей чуть ниже груди. Телосложение крепкое, но без особой мышечной массы, грудь небольшая, фигура — прямоугольник, без выраженной талии. В данный момент, облаченная в черную короткую юбку на молнии, пиджак и такого же цвета рубашку, Долорес задрала ногу на ногу, слегка демонстрируя черные кружева от чулков.  Покачивая ногами, Долорес скучающе рассматривала свои черные каблуки. В голове пронеслось воспоминание, как Одри Буржуа, однажды, затянувшись, промолвила: "Ты невероятно похожа на молодого Габриэля, просто поразительно." Долорес усмехнулась и достала из пиджака пачку сигарет и зажигалку. Слегка приоткрыла окно. Подожгла. С наслаждением закурила, вдыхая удушающий дым. Водитель даже глазом не моргнул, лишь на мгновение посмотрел через зеркало на дочь Габриэля. — Я открыла окно, и не буду тут мусорить пеплом, — скучающе сказала Долорес, осматривая спину Пласида. — Я думала, отец не пошлет своего личного водителя. Думала, он пришлет такси. — Телохранитель, явно не ожидавший, что девушка захочет с ним поговорить, только внимательно слушал. — Я ценю вашу работу. Вы не думайте обо мне плохо. Едва прошло пятнадцать минут, как машина остановилась. Долорес заинтересованно посмотрела в окно: они были уже возле особняка, осталось въехать во ворота. Когда ворота все же раскрылись, машина въехала вовнутрь. — Получается, мы прибыли, — Долорес поджала губы. Водителю оставалось только кивнуть. Выйдя из машины, Пласид обошел её и открыл дверь для девушки, протянув для неё руку. Долорес благосклонно взяла поданную для неё ладонь и грациозно поднялась с сиденья машины. Едва она почувствовала под ногами землю, как взгляд серых глаз устремился в архитектуру особняка. Впервые Долорес посетила его, когда ей было всего четырнадцать лет. Смахнув с себя наваждение, девушка повернула голову в сторону входа, возле него стояла Натали Санкёр. Лицо Долорес слегка скрывилось от неприязни. Натали не выражала никаких чувств.  Они смотрели друг на друга несколько секунд, прежде чем Долорес осмелилась приблизиться. Стук её каблуков почти эхом отбивался от лестничных ступеней. Долорес смотрела прямо перед собой, прежде чем столкнуться с Натали. — Пройдемте. Не удостоив биологическую мать даже взглядом, Долорес уверенно прошла вовнутрь. Секретарша двинулась следом. Особняк Агрестов совершенно не изменился. Все такой же идеально чистый, белый и глухой. Обставленный со вкусом тихой роскоши.  Единственное, что привлекло её внимание — была огромная картина, которая виселамежду тремя лестницами. Вернее, это была фотография: на ней были изображены Габриэль и, как понимала Долорес, её сводный брат Адриан. Оба мрачные, оба в черном. Видать, только после исчезновения Эмили. — Долорес? Девушка резко повернула голову, в центре зала стоял её отец — Габриэль Агрест, собственной персоной. Его руки были сложены за спину в привычном строгом жесте.  Но это пока, это Долорес точно знала. И как только эта мысль промелькнула в голове, Габриэль расставил руки в приглашающем жесте. Долорес не потребовались слова. Быстрым шагом она направилась к отцу. Секунда — и она стоит в его объятиях, крепко сжав его торс и уткнувшись носом в бежевый пиджак. Руки Габриэля обхватили её плечи, сжимая в успокаивающем жесте. Они просто стояли, слегка покачиваясь, будто утешали друг друга, но не прерывая объятий. — Все хорошо, Долорес, — тихо сказал ей Габриэль. — Теперь ты дома.