Дочь Габриэля Агреста

— Томоэ! — стук каблуков эхом отдаётся где-то в закоулках противоположного от гостей коридора, где никого нет. Звонкий голос разрезает пространство. Долорес Санкёр мастерски вылавливает её в закоулках коридора, где их не услышат: — Томоэ! — тут же догоняет. Цуруги-сан моментально оборачивается, раздаётся лишь скрежет её чёрных каблуков и стук бамбуковой трости. Долорес, чуть ниже ростом, испытующе всматривается ей в тёмные очки. Томоэ смотрит идеально прямо. Сглатывает. Едва заметный кадык двигается вверх. Внезапно, она ощущает мертвенно крепкую хватку на запястье, едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть: — Рессан, — тянет Томоэ, и в голосе присутствует характерная резкость. — Какая встреча. — Ты только это хочешь мне сказать? — шепчет Долорес, взглядом скользя по мимо проходящим людям, которые не обращали на прячущуюся парочку никакого внимания. — Я не трачу на эти сентиментальности своё свободное время, — как всегда твёрдо говорит Томоэ, но руку от Долорес убирает. — Тебе лучше уйти. Ты дочь Габриэля Агреста в первую очередь. Томоэ Цуруги ловко отходит от девушки прочь, не задевая ту ни на секунду. Удивительная грация для слепой женщины. Долорес всегда восхищало это в ней. Едва Томоэ отходит, как в спину прилетает ей последнее слово от Долорес: — А во вторую? — бастард Габриэля едва сдерживается, чтобы не усмехнуться. Томоэ хмурится (Долорес буквально чувствует, как тонкие брови женщины сводятся вместе). Уходит молча. Но Долорес знала, что вертится у неё на языке: "Моя любовница"

*****

Габриэлю Агрусту пришлось бы начать несколько издалека, а именно с некоторых подробностей о жизни семьи, если её, конечно, можно так обозвать. Частенько он без всяких угрызений совести пользуется дарами своей памяти, чем любит вводить в заблуждение неугодных ему людей, а таких, пусть любой поверит дизайнеру на слово, было очень много. Воспоминания Габриэля Агреста, были самым ужасным и одновременно самым прекрасным, что было в нём. И он был вынужден отдать всё это. Его исключительная память теперь играет против него же. Любой неблагоразумный человек сможет сделать с этим всё, что захочет, но зачем они нужны, эти воспоминания? Впрочем, у Габриэля уже вошло в привычку не замечать людей неблагоразумных, такие как они привыкли прятаться от реалий под панцирем своего мнимого благоразумия. Не зря речь пошла о неблагоразумии, ведь многие из людей заявят, что неугодные чаще предстают соперниками или врагами, мало того, ещё и более благоразумными, чем сами люди, твердящие об этом. А Габриэль бы ответил, опираясь на некоторый опыт жизни, он считал совершенно верным то, что друга своего надо держать поблизости , а врага ещё ближе. Сейчас, когда бытие начало достигать почти что спада, Габриэль понимал, ошибки существования зачастую происходили с ним лишь из-за присущей ему с малых лет гордости. Габриэлю Агресту не в первый раз посещать такие мероприятия. В конце концов, когда ты знаменит на весь мир, не приходится тосковать по "вечеринкам элит". В руке бокал с игристым: пузырьки шампанского приятно потрескивали в стеклянном бокале, стоило только слегка качнуть его в сторону. Серые глаза со скукой провожали официанта с подносом, который со всей любезностью и налил ему алкоголь. Казалось бы, всё как обычно: светские разговоры, от политики до модных трендов, инвестиции, бесконечные темы о деньгах и работе, сплетни, хотя и последнее было чисто женской фишкой, в частности, этим грешила сама Одри Буржуа. Ничего особенного. Как бы ни так. Когда являешься представителем высшего класса и состоишь в узком кругу таких же «богем», трудно сохранять привычные тайны. Волей-неволей, но окружающие его люди были далеко не глупцами. Все знали, что здесь присутствует его незаконнорожденная дочь. Бастард. Вопреки стереотипам, среди богачей не такое уж редкое явление, даже частое. Такие дети, как правило, рождались от любовниц или по глупому роману на курорте, или от желания падших женщин заработать. Они, как правило, ни черта не получали. Таких детей скрывали, о таких молчали. Наверное, ввести Долорес в свет было чем-то глупым. Как бы ни так. Габриэль не простил бы себе этого, бросить своего ребенка на произвол судьбы. Да кто он после этого? Натали была для него ценной сотрудницей, помощницей уже долгие годы, а до знакомства с Эмили – подругой с привилегиями. Ну кто его знал, что так обернётся. Габриэль отпил глоток алкоголя, перед этим чувствуя, как в горле образовывается горький ком. Воспоминания о жене резали, будто ножом по горлу, одна лишь мысль была способна заставить его вновь окунуться в глубины скорби. Уж она-то была лучшим родителем. И для Адриана, а потом и для Долорес. Светлым лучом в этом адском мире бизнеса и конкуренции, в этой иерархии богатых и властных. Никто не был так хорош, как Эмили Агрест. Габриэль слегка метнул головой, воспоминания плавно перетекли в две тысячи десятый год. Двенадцатилетняя Долорес. Живая Эмили. Десятилетний Адриан.

****

— Папа! Папа! Мраморный пол был буквально оглушен топотом легких кроссовок; с неприятным скрипом светловолосый паренек остановился у стены помещения. Нельзя сказать, что он был весел: в зеленых глазах сына Габриэля Агреста читалась детская робость, смятая белая рубашка выбивалась на фоне идеальных синих джинсов и черной футболки. В руках мальчик держал несколько карточек, похожих на фотографии. Габриэль Агрест искоса глянул на сына, с неудовлетворением отметив неровности белой ткани на плечах. — Мы с мамой ходили в парк! Там была такая железная штука, мама сказала, что она называется фотобудкой, а потом… — Не сейчас, Адриан, — быстро потеряв к сыну интерес, ответил мужчина. На протяжении всего диалога он не остановился ни на минуту, продолжая идти в кабинет. — Я занят, поговори об этом со своей матерью. Дверь в кабинет захлопнулась. Злился ли Габриэль Агрест на себя в такие моменты? Да. Но куда больше он злился на ненавистную ему ситуацию: дискуссии с Эмили становились в их особняке всё громче и громче. Женщина, по мнению Габриэля, совершенно разбаловала сына. Вместо дополнительных уроков и чтения мадам Агрест завела моду каждое воскресенье водить сына в парки на прогулки, где они зачастую гуляли по каменным дорожкам и ели мороженое, так не подходящее для особой диеты Адриана. Ещё несколько лет назад они договорились беречь сына от негативного влияния внешнего мира: полный контроль над его жизнью, чтобы сын не «вляпался» в дурную компанию. Они хотели сделать его идеальным. Адриан Агрест был продолжением их самих, идеальным образом для всего мира моды, идеальным сыном. И так просто Эмили захотела дать ему послабление? Чтобы Адриан запустил себя? Чтобы Адриан совсем отбился от рук и они потеряли контроль? С другой стороны, одну маленькую мысль, что так несчастно была вбита в недра его разума, мужчина боялся подпустить как огня: Эмили лучше не становится. Она бодра, она красива и она по-прежнему была его любимой женой. Она по-прежнему весь мир для него, но рано или поздно всё должно закончиться: рано или поздно Эмили уйдет. Она далеко не дура и сама это знает, его жена не тешила себя глупыми надеждами. Их сыну десять. Десять долгих, счастливых для них лет. И как не вовремя всё должно было закончиться. Дверь едва слышно открылась. Габриэль поднял взгляд: у порога стояла его жена. Эмили Агрест была очень красива. У неё было миловидное лицо в форме сердца и милые щечки, добрые зеленые глаза, тонкий нос и мягкая улыбка на лице. Светлые волосы сегодня были распущены и уложены в легкие волны. Стройную фигуру облачало легкое весеннее платье кремового цвета, на ногах — балетки. Габриэль не сдержал легкой улыбки. — Габриэль, — Эмили улыбнулась и подошла к мужу, элегантно сев к нему на колени. — Ты сегодня даже раньше обычного, мы с Адрианом только вернулись. — Да, Натали осталась в офисе за меня сегодня, я думал, что останусь допоздна. Глаза Эмили на мгновение остекленели, улыбка застыла на лице, взгляд на мгновение опустился ниже. — Натали снова ночует в офисе? — А что такое? Почему ты спрашиваешь, моя любовь? — искренне удивился Габриэль. Эмили внезапно вновь посмотрела на мужа и улыбнулась ему; казалось, от мимолетного смущения не осталось и следа. — Габриэль, прошу, дай ей хоть немного отдохнуть. Она может переутомиться. — Натали всегда беспрекословно выполняет свои обязанности, — не согласился Габриэль. — Чаще всего она сама просит работать сверхурочно. — Надо бы пригласить её с нами на ужин, давно она не проводила времени с нами, — внезапно сменила тему Эмили. — Мы так давно вместе не собирались. Не помню даже, когда в последний раз она видела Адриана. — Они часто видятся на показах, она же моя правая рука, — кивнул Габриэль. — Однако идея очень хорошая, тем более что мы действительно давно не собирались все вместе как старые друзья. — Я лично займусь этим. Что насчет… окончания показа весенней коллекции? Отметим втроем, можем даже позвать больше гостей. Как в старые добрые.

****

Несколько неделями позднее.

Легкий стук ботинок эхом раздался в другом конце коридора. Бесконечные пути офиса всегда втайне раздражали секретарей и ассистентов, которые только и думали о том, как побыстрее угодить своему боссу. Это не касалось Габриэля: дизайнер быстрыми шагами направлялся в сторону одного из кабинетов — мелкого, ничем не примечательного помещения. Лицо Габриэля не выражало ровно никаких эмоций, глаза были устремлены строго перед собой, и только по поджатым губам можно было понять, что он в ярости. Сердце в груди стучало как безумное, удары медленно накатывали прямиком в голову. Толкнув дверь в кабинет Натали, гнев Габриэля на мгновение испарился: секретарши нет на месте. Кабинет пуст, идеально чист и вдоль и поперек забит бумагами. Дизайнер метнулся в сторону и, схватив первую попавшуюся папку, тут же бросил её на пол; бумаги разлетелись по кабинету. Габриэль в ярости пинает стол и вымученно садится в кресло, руки невольно проводят по светлым волосам. В голове крутились разные мысли: от слепой ярости на Эмили и Натали до банального неверия в ситуацию. Существование у него бастарда в целом звучало как бред; не бывает же такого, чтобы он — Габриэль Агрест — так оплошался в своем саморазрушительном прошлом. Раздался щелчок двери, Габриэль резко поднял взгляд: в помещение зашла Натали. Глаза некогда подруги с недоумением скользили по беспорядку. Только сейчас Габриэль заметил, что помимо одной папки он выкинул в воздух и все остальные: бумаги были разбросаны по всему кабинету, стол сдвинут, канцелярия разбросана. Габриэль поднялся с кресла, наигранно спокойно подойдя к Натали. Едва оказавшись к подчиненной вплотную, он начал говорить: — Как у тебя наглости хватило от меня такое скрывать? — голос Габриэля так и сочился ядом. — Ты понимаешь, что ты натворила? Натали едва заметно мотнула головой, её черные волосы чуть ниже шеи качнулись, голубые глаза смотрели прямо на Габриэля. Натали издала судорожный вздох, будто всё это время и не дышала: — Месье Агрест, я… бы не… — Моя дочь, Натали. Как ты посмела объединиться с моей женой и такое скрывать? Я ожидал предательства от кого угодно, но никак не от тебя! — Месье Агрест… — голос Натали дрогнул, казалось, девушка сейчас заплачет, что было ей крайне не свойственно. — Я бы не смогла её убить, это же плод нас с Вами, нашей первой любви… — Какой любви?! — слова Натали привели Габриэля в ещё большую ярость. — Я тебе много раз говорил: места в моей жизни нет никому, кроме Эмили Агрест и моей семьи. — Вы никогда не были верны ей до конца, — прошептала Натали. Эффект от сказанных слов был необратим. Казалось, в комнате что-то сломалось. Габриэль Агрест сделал несколько медленных шагов в сторону секретарши. Подойдя к ней вплотную, когда они едва касались кончиками носа друг-друга, Габриэль ответил, на мгновение опалив Натали своим горячим дыханием: — Ты всегда была из тех, кто использует других в свою выгоду, Натали, от любви в том числе. Габриэль Агрест с презрением отмечает, как Натали отшатывается, будто от звона пощечины. Не сказав ни слова, мужчина уходит прочь в другом направлении: и не к своей жене, и не домой к сыну, даже к дочери он не идёт. Его интересует только одно из других увлечений — Жаклин Фалие.

****

«Как в старые добрые» Габриэль вернулся в реальность, когда почувствовал на своем плече чужую руку. Одри. — Габриэль, ты снова застрял в своих воспоминаниях, совсем не смотришь по сторонам. — Простите меня, мадам Буржуа, — сглатывает Габриэль и делает глоток алкоголя, чувствуя, как жидкость начинает пощипывать грудную клетку. — Ты ведь понимаешь, что прошлое не изменить? Как бы ты ни пытался, оно будет с тобой, твоя дочь не исключение, — Одри грациозно обошла Габриэля, вставая строго перед ним; в глазах женщины плясали легкие смешинки. — Я взяла её под свое крыло и… — И я вам благодарен, — не отступил Габриэль. — Что вы позволили Долорес обучаться у вас, оставлять её одну в этом мире было бы слишком опасно.

****

Ловкие длинные пальцы с шелестом перекладывали бумаги, словно на автомате, бесконечные досье сменялись снова и снова, покачал головой Габриэль Агрест откинулся на спинку кресла. Голова гудела от бесконечной работы и все чего хотелось мужчине, так это поскорее покинуть душный кабинет и выйти на улицу.  Это было ему не свойственно. Габриэль любил свою работу и кабинет зачастую помогал ему спрятаться от семьи, от бесконечных проблем с болезнью Эмили до дотошно-навязчивого Адриана. Габриэль моментами ненавидел себя, считая эти поступки трусостью, но ничего не мог с собой подделать. Как раз сейчас был тот момент, когда хотелось докопаться до правды. Хотелось окунуться в дебри того мига, когда Габриэль отвел бы от себя подозрения. Он ведь и не узнал бы, о наличии у Натали дочери.  Он как сейчас помнил: это была весна, март месяц, в Париже снег на улице уже растаял, но промозглый воздух все ещё окутывал город. Натали тогда должна была забрать документы из офиса, но по какой-то причине не сделала это. И Габриэль намеревался узнать в чем дело. Это было слишком странным для Натали, настолько странным что он хотел узнать причину и отчитать её лично. Габриэль был уважаемым и влиятельным человеком, он мог послать кого-либо из сотрудников только по одному короткому звонку: он не сделал этого. Габриэль слишком хорошо знал адрес. «Поднимаясь по каменной потертой лестнице Габриэля невольно охватила несвойственная для него ностальгия: подъезд (как и квартира) хватил в себе слишком много воспоминаний, в этом доме жили родители Натали. Сейчас, секретарша проводила здесь свое редкое свободное время, так и не съехав. Впрочем, ей было незачем это. Семьи у молодой девушки не было, дома она появлялась короткими эпизодами. Тратить деньги на жилье нет смысла, насколько бы хорошая зарплата не была у секретарши.  Ноги сами привели на родной четвертый этаж, Габриэль на мгновение даже замер, границы реальности будто стерлись от нахлынувших воспоминаний об этом месте. Сколько вечеринок, смеха и разговоров за сигаретами тут происходило, сколько он скатывался по перилам этих лестниц, смеясь и убегая от друзей, сколько он стоял здесь и ждал когда Натали откроет, сколько граффити он рисовал на этих стенах, убегая потом от полиции. Габриэль мысленно дал себе пощечину. Он ненавидел свое прошлое, он ненавидел эту квартиру и всё что ему нужно было, это узнать что с Натали.  Он нажал на звонок, чувствую как тот проваливается внутрь от напора его пальцев. Раздался дзынь. Габриэль моргнул, все было слишком знакомо. Ещё раз.  Дверь с характерным щелчком открылась.  У порога стояла женщина, которую Габриэль, будучи подростком, запомнил как занудную и властную женщину, чьи слова выполнялись беспрекословно. Сейчас же, будучи уже взрослым, Габриэль мог отметить её ровную осанку и достаточно простое домашнее платье, темно-фиолетовое, ниже колена с характерными длинными рукавами. Седые волосы были собраны в высокий пучок, на плечах накинута коричневая шаль в темном оттенке. Карие глаза смотрели прямо на него. Узнала. — Месье Агрест, — пожилая женщина слегка наклонила голову набок. — Здравствуйте. Чем обязана? — Мадам Санкёр, — Габриэль почтительно кивнул. — Натали дома? Наверняка, в подростковом возрасте, узнав что мать Натали будет называть его "Месье" и обращаться на "Вы", он бы испытал чувство сладкого злорадства, однако сейчас, мужчина понимал что ему действительно все равно. Как и на всех, кто когда либо имел с ним дело.  — Натали нет.  — И где же она? — прищурился Габриэль, женщине он так и не смог довериться. — Я могу съездить, это касается важной работы. — Она сейчас в школе разбирается с дочерью, — отрезала Мадам Санкёр, таким тоном, будто это было очевидно, этим самым застав Габриэля врасплох. — У Натали есть дочь? — Габриэль выразительно поднял бровь, на его лице впервые за очень много лет, отразилось чистое удивление. Натали никогда не обсуждала с ним свою личную жизнь, как и со всеми, кто её окружал. Габриэль знал, что время от времени к ней кто-либо проявлял романтические намерения, но судя по информации что ему доносили, серьезные отношения никому из её претендентов не светили. Габриэль не верил слухам, он их свято ненавидел, но факт оставался фактом. Этому следовало верить.  — Вы правда не знали? — теперь очередь удивляться, досталась матери Натали.  — Нет. Однако мы и не общаемся вне работы. — Мне казалось, что вы должны дать более внимательны к своим сотрудникам, — сощурилась Мадам Санкёр. — Хотя, внимательность всегда была не вашим коньком. — В моих обязанностях нет правила, следить за личной жизнью сотрудников, — отрезал Габриэль, возвращая привычную холодную маску. — Ходить по домам работников, также не входит в ваши обязанности. Однако вы это делаете, — хмыкнула женщина.  — Не вам судить о моих методах, Мадам Санкёр, — отрезал напоследок Габриэль Агрест. — И если вам нечего добавить, сообщите Натали что я жду её завтра на рабочем месте.  Это были его последние слова в тот день» С этого дня, наверное, все и началось. Начались бесконечные подозрения, поиски зацепок, слезы, бесконечное разочарование смешанное с яростью.  Открывать папку было страшно, светло-желтый картон своим тошнотворным оттенком казалось специально отталкивал Габриэля от ответов.  Габриэль сам не понимал, зачем он это делал, логика подсказывала ему забыть об этой девочке, оставить её как и все прошлое, что он оставил и от чего отрёкся. Его не просили это делать, его не заставляли пользоваться влиянием бренда Агрест и эта девочка не имела к нему никаких отношений.  "Пока что" — промелькнула предательская мысль в его голове. Переборов себя, Габриэль Агрест открыл папку. Вынув лист, оттуда на него посмотрела, казалось бы, обычная двенадцатилетняя девочка. Но эта девочка, заставила его сердце сжаться. Вылитая Натали! Фотография была черно-белой, но даже с черно-белым цветом, мужчина смог приметить темные волосы, падающие ей где-то на плечи. У неё был аккуратный прямой нос, резкие черты лица, которые наверняка спустя всего пару лет станут гораздо острее и тонкие губы, стянутые в улыбке. Фотография не выглядела презентабельно, не как на документах, будто взята из личного архива. Девочка щурилась, судя по всему от яркого солнца и выглядела расслабленной, судя по фону, находилась где-то на улице.

"Долорес Натали Санкёр" — главная подпись, чуть ниже остальные сведения.

«Дата рождения: 03.08.1998 год Пол: женский. Место рождения: г.Париж, Франция.» Дальше последовала информация про учебное заведение Долорес. Это была ученическая карта, которую Габриэлю удалось заполучить. Захотев он подкопать под Долорес, нашел бы все вплоть до древа её отца и всей родословной. Среди опекунов была указана только Натали и её номер телефона. Габриэль сглотнул. Девяносто восьмой…девяносто восьмой, об этой дате Габриэлю даже думать не хотелось. Слишком много совпадений. Смутные воспоминания об этом периоде жизни Габриэль давным давно позабыл, если начать копать — можно потеряться. Однако дело требовало этого. Ему нужен был тест ДНК

****

Маринетт Дюпен-Чен испытывала смутные чувства: руки на автомате мыли грязную посуду до блеска, напор воды стоял в ушах и заменял непонятный ей гул. Внешность загадочной Долорес все никак не уходила из памяти. Маринетт все никак не могла для себя понять: «Кто она?», «Почему я о ней никогда не слышала?», «Она дочь кого-то из жюри?». Горький ком обиды все никак не проходил, на глазах то и дело наворачивались слёзы от осознания проигрыша, и виновата тут была не Хлоя, не Лайла и никто другой, кто мог её подставить, а она сама. Маринетт встряхнула головой, смывая неважение. Не сейчас. Не время. К ней подошла девушка с рыжими волосами и положила в раковину ещё пару тарелок; Маринетт только успела искоса пробежать глазами по бейджику «Эмили». — Гости оставляют так много посуды, просто катастрофа, — девушка легко посмеялась. — Даже домашние столько у меня не оставляют. — Вы давно тут? — внезапно для себя спросила Маринетт, неловко возвращаясь в реальность от мутных мыслей; яркие волосы официантки уж слишком выделялись на фоне богатого минимализма. Официантка вновь усмехнулась. — Меня прислали из соседнего ресторана в помощь. Сегодня ведь такой важный день. Появление Долорес давно обсуждалось в прессе. — В прессе? — Да, в прессе давно говорили о приближенной к жене мэра, — голубые глаза официантки метнулись к лицу Маринетт. — Говорят, — та понизила голос, осматривая помещение, где не было никого, кроме них, — она явно любовница кого-то из верхушки. Ну, политика там или бизнесмена. Маринетт снова отвернулась к посуде, слегка качнув головой в знак осуждения; перед ней явно была обычная сплетница. Не то чтобы Маринетт не интересовали новости о высшем свете Парижа, просто «постельные» обсуждения вызывали у неё рвотный рефлекс. — Определенно, — кивнула официантка. — Долорес явно спит с кем-то из политиков, может быть, даже с мэром Парижа. — Не думаю, что Одри Буржуа взяла бы под опеку любовницу своего мужа, — молниеносно ответила Маринетт, понимая, куда ведет диалог, обсуждать интимную жизнь отца ненавистной одноклассницы Хлои ей не хотелось. — Тоже верно, — уклончиво ответила официантка. — А ты… Дверь на кухню распахнулась. К ним зашла Сабин Чен. — Маринетт, оставь посуду и идти к папе в зал. Там нужно помочь с пирожными. — Иду, мам. Маринетт покладисто отложила посуду, вырубив кран со струящей водой, этим самым прекратив фоновый шум, что изрядно раздражал: в руках она сминала полотенце, протерев руки, направилась к матери за дверь. Едва та закрылась, Сабин повернулась к дочери, лицо её выражало и неодобрение и тревогу одновременно: — Не говори о таких вещах с посторонними людьми, дочка. Это может ой как аукнуться. — О чем ты, мам? — Маринетт нахмурила брови. — Все гости чем-то озабочены, — Сабин Чен поджала губы, её явно саму беспокоила какая-то мысль. — Не нужно, поняла меня? Маринетт? — Да, мам.