in disguise

      На девятнадцатый день рождения Чан подарил Джисону ручку.              Ручка Джисону была не нужна — этот подарок тогда показался Джисону одним из самых бесполезных среди тех, что Чан дарил ему прежде, хотя за это звание боролись кислотно-розовые гольфы с раздельными пальцами и треснувшая на второй день использования термокружка с нелепой фоткой Джисона.              Ручку, покрытую позолотой и инкрустированную небольшим искусственным кристаллом на колпачке, Джисон бережно хранил в подарочной упаковке из красного бархата и взял с собой лишь спустя год, когда компания наконец-то решила подписать с ним контракт и перевести из стажера в сольного артиста.              Этой ручкой Джисон подписал контракт, а после весь день выслушивал от Чана его россказни про то, что Чан с самого начала знал: у Джисона все получится.              Джисон тоже знал. Правда, уверился в этом позднее. Убедился, потому что сам заплатил за свой успех.              С тех самых пор Джисон носил подаренную ему ручку везде, где она могла пригодиться, и на интервью рассказывал, что именно эта ручка стала его талисманом. Он оставлял ею автографы и ставил подписи на сотнях документов, заключал контракты, договоры и соглашения.              Но самую главную сделку в своей жизни Джисон заключил десять лет назад — тогда, в душной комнате общежития, когда в ложном одиночестве доедал вчерашний торт с прогоревшими до основания девятнадцатью свечами.              Для этой сделки Джисону не нужны были юристы, вычитка мелкого шрифта и фирменный росчерк в графе рядом с именем. Только клятва на крови — только обещание, которое нельзя нарушить, и неизмеримо высокая цена, которую невозможно не заплатить.              Джисон помнил, как мрак в углу его комнаты ожил, как жидкая тень начала обретать постоянно меняющиеся черты, как длинные черные рога уперлись в потолок его комнаты и вспороли штукатурку, как тонкие кривоватые ноги ступили звонкими копытами на потертый паркет и ссутулившийся мрак склонил над ним свою голову. Иногда Джисону казалось, что случившееся с ним было всего лишь кошмаром. Что в действительности мрак не обрел голос и Джисон ему не ответил.       __________              — Чего жаждет твое сердце?              — Славы.       __________              Стадион напоминал Колизей, которому не грозила битва гладиаторов. Вечернее солнце терялось в свете прожекторов, толпа гудела, орала, выла. Тысячи рук уже подняли в воздух телефоны, приблизив в объективе сцену. Над головами натянулись плакаты, и каждый из них был посвящен ему.              Джисону.              Еще пара минут, и люди хлынут на ограждения, пытаясь оказаться хоть на сантиметр ближе к сцене. Надеясь, что он их заметит, что улыбнется, что, быть может, даже коснется рукой, когда придет время спуститься со сцены и подарить немного внимания.              Джисон больше не нервничал. Раньше он панически боялся выйти на сцену, но теперь знал, что любой его жест, любое его слово, любое движение вызовет волны оваций.              Ему предстояло окунуться в это море восторга и обожания — привычно, буднично и без былого запала, но с сохранившейся страстью.              Джисон, стоя за сценой, ожидал сигнала к выходу и рассматривал собственное лицо, запечатленное на фронтальную камеру немногим раньше. Он подправил экспозицию, подкорректировал яркость и выложил селфи с короткой подписью про то, что он рад проведению последнего концерта этого тура здесь, дома, в Сеуле, но благодарен всем приютившим его прежде городам.              Джисон устал, но это ничего. Усталость приятная. Обещающая скорый отдых и довольство своим трудом.              Под фото тут же посыпались комментарии. Джисон понимал, что в ближайшее время репосты с его фото заполонят добрую часть сети.              Это было приятно. Это льстило. Иногда напрягало, но положительного всегда было больше, чем негатива.              Джисон знал, что об этом заботились. Знал, что иначе быть не могло.              Стафф забрал у него телефон, Джисон вдохнул глубже, сжал в руке микрофон и вышел на сцену. Зал тут же взорвался. Его окатило вихрем чужих эмоций, но Джисон ощущал его притупленно, слабо.              Он приветствовал тех, кто обожал его. Тех, кто был готов отдать многое, чтобы увидеть его. Кто с трудом мог поверить, что он настоящий, что он человек, что он реален и действителен.              Солнце опускалось все ниже к горизонту, кутая ликующий стадион в прохладные сумерки, которые растапливал жар сердец и свет софитов.              Небо было ясным.              Когда Джисон выступал на открытых стадионах, никогда не случалось дождей. Когда Джисон выступал, не бывало неполадок, оплошностей и ошибок. Все, независящее от него, проходило идеально. Все зависящее — казалось таковым.              Джисон пел.              То, во что он некогда вложил свою душу, но теперь оно стало лишь безболезненным отголоском прошлых чувств.              То, что никогда его не трогало и было фальшью, но озаряло чужие глаза.              Серебристые блики лайтстиков сияли в толпе — покачивались и плыли в чужих руках. Все эти люди, что собрались сегодня ради Джисона, стали едины.              Все эти огни — все эти души — они горели ради него.       __________              — Что желает получить твой разум?              — Богатство.       __________              Джисон в полудреме сжимал телефон, развалившись на заднем сиденье своего автомобиля. Минхо подарил его Джисону совсем недавно в честь какой-то выдуманной даты, но на деле лишь потому, что Джисон на позапрошлой неделе вякнул что-то про «выглядит круто», когда листал инстаграм. Джисону оставалось только пересадить менеджера за руль нового автомобиля и наслаждаться тем, что он хотел, пускай и не настолько сильно, чтобы расстраиваться, не получи он этого.              Впрочем, Джисон уже привык получать все.              Десять лет назад богатство — пускай и чужое — настигло его быстрее славы, но вместе со славой пришли и собственные деньги.              Джисон сбросил пару неважных, по его нескромному мнению, уведомлений и открыл диалог с Минхо. Последним сообщением была его фотография, которую он сделал, когда получил от Джисона маленький подарок — золотой зажим для галстука в виде кота с алмазным глазом.              Минхо шло.              Он всегда любил котов, а все коты любили его. Минхо словно успокаивал их своим присутствием, и те сразу же начинали ластиться к нему, тереться головами о его ноги, мурчать на его коленях. С тех пор, как Джисон и Минхо съехались, купив новую квартиру, в их жизни каждый год появлялось по одному коту. Иногда Минхо надолго уезжал, и кормить котов приходилось или Джисону, если график позволял, или домработнице, но даже так коты все равно помнили, кто был их хозяином. Джисон оставался лишь приложением, у которого получалось выклянчить что-нибудь в отсутствии Минхо.              — До среды, — Джисон кивнул менеджеру на прощание и вышел из машины, заходя через главный вход. Золотистое обрамление плитки и стеклянного крыльца, огромная люстра в холле, множество стоек, как в отеле, и указатели с пометками «спортзал», «бассейн», «бар». Здание, в котором жил Джисон, напоминало отдельный город. Это давало чувство приватности, безопасности, но Джисон все равно старался не светиться лишний раз.              Все-таки по бумагам, хранящимся в агентстве, он жил совершенно в другом месте, пусть сотрудники и были осведомлены об обратном.              Джисон знал, что менеджер сейчас загонит автомобиль на парковку его жилого комплекса, а после пересядет на свою машину и уедет отбывать положенный ему — и Джисону — отдых, длиною в пять коротких дней. Джисон думал об этих днях с нескончаемой тревогой. Он не понимал, что станется со всем, окружающим его, когда стрелки часов перекатят за полночь. Когда время контракта истечет.              Он прошел через турникет, приложив карточку жильца и кивнув охраннику на входе. Пожелал ему спокойной смены. Вызвал лифт.              Номера этажей в рамке над дверями сменялись быстро, но Джисону казался бесконечным тот путь, который лифт преодолевал с двадцать восьмого этажа до первого.              Раздался звон.              Шаг.              Створки лифта сомкнулись позади Джисона, и он застыл, вглядываясь в собственное отражение в зеркале. Черт. Его волнение проступало на лице слишком явно, и даже несмытый тон не мог скрыть бледности его лица.              Джисон набрал номер этажа, приложил карточку.              Лифт тронулся.              Джисон вытер взмокший холодным потом лоб, и тон смазался, отпечатавшись на ослабленном рукаве рубашки.              Твою мать.              Джисон бросил резкий взгляд на свое отражение — не отпуская собственного взгляда, выдохнул. Вдохнул.              Еще раз.              Пришел в себя. Оправил волосы, зачесывая их и пытаясь привести к привычному слегка растрепанному виду. К безмятежно несобранному.              Джисон широко улыбнулся, обнажив зубы. Морщинки возле глаз придали стеклянной улыбчивости его взгляду. Слишком фальшиво. Джисон расслабил лицо и снова улыбнулся, стараясь добавить больше искры во взгляд. Проверил свою улыбку. Сменил ее вновь, оставив лишь слегка приподнятые уголки.              Так было искренней.              Цифры на счетчике этажей замерли, и Джисон вышел на тридцать втором. В его комплексе квартиры были двухэтажными — по две квартиры на пару этажей.              Джисон смерил взглядом соседскую дверь. Эти апартаменты принадлежали бывшей жене одного режиссера — милой женщине за тридцать. В чужие дела она не лезла, о своих тоже не рассказывала. Часто уезжала, много не пиздела. Была образцом идеальной соседки.              Джисон, хмыкнув, повернулся к своей двери и приложил карточку. Ввел второй пароль безопасности. Вошел внутрь и окунулся во мрак коридора, выходящего в большую светлую гостиную с панорамными окнами высотой в два этажа и лестницей с небольшим винтовым изгибом. Там, наверху, были жилые комнаты. Здесь, внизу, все казалось немного холодным и до сих пор необжитым.              Изогнутый серый диван напротив огромного экрана, минималистичные кресла с аккуратно уложенными подушками, журнальные столики, белые стеллажи с редко разваленными книгами, огромное пустое пространство посередине, горшочная серия каких-то одинаковых растений с плотными темными листами — Джисон не знал их названий. Минхо, кажется, тоже. Кухонная зона скрывалась за мутной японской ширмой — позади лестницы.              Длинный, тянущийся вдоль окон тюль, который они иногда занавешивали, чтобы придать пространству хоть немного уюта, был распахнут.              Свет города размягчал квартиру слабыми бликами, проникая через окна, и чертил резкие тени. Джисон разулся, не включая даже торшера.              Ему хотелось под душ, хотелось смыть с себя этот день с надеждой, что нечто забыло о сделке с ним, и завтра ничего не изменится.              Он доплелся до кухни и набрал воды в хрустальный бокал. Минхо нравились такие. Ему, несмотря на то, что незнакомцам показалось бы это странно, всегда нравилось все утонченно-изящное. Однажды он сказал, что ни один человек, создавая что-то, никогда не сможет оценить сотворенную собственными руками красоту, поэтому ему и приходится становиться ценителем.              Джисон подошел к окну, глядя на город и с жаждой опустошая стакан.              Отвлекся.              Что-то коснулось его ноги, и Джисон вздрогнул, едва не выронив стакан из рук. Он отставил его обратно на столешницу, смотря на Дори, на которого накатил внезапный прилив кошачьей нежности. Суни и Дуни сидели на полу чуть поодаль, спрятавшись за углом столешницы.              Джисон присел, гладя Дори — городские огни блеснули, отразившись от небольшой подвески на его ошейнике. Такие подвески — золотистые, с четырехкаратными алмазами и выгравированном на обороте именем — были у каждого из котов. Это Джисон дарил. Он знал, где у Минхо сердце мягче всего.              Минхо говорил, что когда он устает, его утешают только Джисон и коты. Джисон знал, что Минхо не умеет сдерживать улыбку, когда видит, как коты ластятся к Джисону или как Джисон балует их.              Если заглянуть Минхо в глаза, можно увидеть, что он действительно счастлив.              Сердце защемило.              Джисон последний раз прочесал у Дори за ушком — остальные коты вновь куда-то запропастились. Возможно, направились снова рвать тюль — его приходилось менять раз в месяц. Зато у Джисона в телефоне были десятки видео, на которых коты цеплялись когтями за тюль и ставили под угрозу существование карнизов, а Минхо, забавно хмурясь и бурча, пытается согнать их вниз.              Джисон на всякий случай сменил воду в мисках — он знал, что домработница уже сделала это, но все же… На всякий случай. Их с Минхо не было дома с самого утра.              Джисон, разминая шею, поднялся на второй этаж. Мельком заглянул в свою мини-студию: синтезатор, две гитары, аудиоинтерфейс, микшерный пульт и отстекленная комната записи с отменной звукоизоляцией, которой они с Минхо иногда пользовались. Здесь во всем здании с заглушением звука проблем не было, но все же, запираясь в домашней студии и представляя, что это не так, иногда Джисон получал больше восторга. Он знал, что Минхо — тоже. Однажды Минхо предложил, и Джисон записал их — записал стоны Минхо. Он так старался для Джисона.              Это было странно. С Минхо все странное казалось нормальным.              Джисон прикрыл за собой дверь, выходя из студии.              Время тянулось слишком медленно — Джисон сам пытался его замедлить.              Он вошел в кабинет Минхо, проверяя что-то самому себе непонятное — Джисон знал, что Минхо должен был вернуться не раньше, чем через полчаса. В кабинете пахло его духами. Пахло им. Джисон на неровных ногах делал небольшие шаги, проходя вдоль комнаты и руками скользя по длинным стеллажам с тысячами документных папок и книг. Они покрывали все стены в его кабинете, доходя до самого верха, до высокого потолка.              Джисон провел рукой по спинкам кресел, стоявших напротив длинного дубового стола из цельной древесины. Кресла были для гостей, для посетителей, иногда для Джисона. Сам Минхо предпочитал стулья с мягкой обивкой.              Его стул из красного дерева с изумрудной бархатной спинкой, на которой висел оставленный Минхо домашний свитер, стоял незадвинутым. Джисон обошел стол и сел на него, снимая свитер со спинки и неловко прижимая к груди.              У Минхо на столе все было сложено почти идеально. Монитор компьютера отодвинут на край — Минхо в основном пользовался ноутбуком. Перед монитором стояло две фоторамки: в одной — коты, в тот редкий раз, когда они спали на коленях Джисона, во второй — сам Джисон, широко улыбающийся, и едва вместившийся в рамку профиль целующего его в щеку Минхо.              У них было мало фотографий. Распечатанных — вообще никаких, за исключением этой, стоящей у Минхо на столе. Раньше ее, как и фотографию с котами, покрывало защитное стекло. Месяц назад — перед туром Джисона — они разбили его, уронив фотографию со стола. Джисон тогда нагнул Минхо прямо на его столе, заломив ему левую руку за спину. Правой Минхо схватился за край стола и уронил рамку вместе с документами.              Джисон откинулся на спинку стула, опустил голову на грудь, впечатываясь лицом в мягкий кашемир свитера. Вдохнул. Сжал свитер.              Понял, что ему так хуево не было с тех пор, как его жизнь разрушилась всего за пару недель — в ебучие семнадцать. Старший брат, разбившийся на своей новой тачке, самоубийство матери, запой отца. Незакрытые счета. Тогда Джисон сбежал от всего этого в Сеул, надеясь выжить своим талантом, но получил отказы во всех мало-мальски приличных агентствах, сумев приютиться только в том, которое за последние пятнадцать лет не выпустило ни одной успешной группы и не дало старт ни одному успешному солисту. Ну, они по крайней мере обеспечили Джисону общежитие и пару знакомств. Как иначе он встретил бы Чана?              Даже в том пиздеце было что-то, что дарило Джисону надежду.              Сегодня надежды не было.              Минхо написал ему. Попросил подождать еще немного — и он будет.              Джисон выполз из кабинета Минхо и добрался до ванной. Душ размягчал, отрезвлял, успокаивал. Джисон ополоснулся, сел на дно ванной, направляя воду на стену, чтобы та не попадала на голову и плечи, и, разведя ноги, перекинул колено через борт. Смазанными пальцами скользнул между ягодиц.              Все-таки, секс с Минхо был одной из лучших вещей, что случались с ним в жизни.       __________              — О чем грезит твоя душа?              — О любви.       __________              Джисон познакомился с Минхо, когда заключал контракт с компанией. Тогда в комнате было пятеро: Джисон со своим менеджером и представитель компании со своим юристом и с его протеже.              Минхо.              Его представили мельком, потому что фигура Минхо не была важна в деле, но Джисон сразу же зацепился за него взглядом и больше не мог отпустить.              Он не вслушивался в разговор, от которого зависела его дальнейшая жизнь.              Минхо приворожил Джисона в тот же миг, когда Джисон его увидел. Джисон никогда не считал, что между ними случилась любовь с первого взгляда, хотя Минхо тоже поглядывал на него цепко, точно — так, как только он умеет — и слишком часто, чтобы это осталось лишь случайными взглядами.              Джисона в Минхо привлекла его красота.              Нос с высокой переносицей и острым кончиком, маленькая родинка около него. Пухлая губа, выраженный кадык, крепкая изящная шея и широкие плечи, на которых повис идеально подобранный костюм из плотной дорогой ткани. Брюки сидели на Минхо как влитые, они не могли быть ни сантиметром шире, ни сантиметром уже. Красный, темно-бордовый галстук был слегка приспущен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, но даже в этой небрежности ощущалась выверенная четкость. Волосы, выбивающиеся из укладки Минхо, выбивались потому, что он сам уложил так пряди. Определенным образом — с налетом естественности.              Джисон пожирал его взглядом, улавливал каждую деталь, каждую складку на одежде и то, как эти складки менялись, когда Минхо двигался. Кольца Венеры на его шее, острый кошачий взгляд с толикой снисходительности. Попытка усмешки, застывшая на губах прежде, чем вылиться в нее.              Это было все, на чем Джисон мог сосредоточиться. Джисону никогда не удалось бы вообразить кого-то настолько же красивого, это казалось неестественно, нереально. В Минхо не отыскивалось вылизанной дотошной идеальности, и все же он был пронзительно аккуратно подобран — словно именно для Джисона.              Позднее Джисон начал думать, что это было действительно так. В конце концов, он за это платил.              В тот день они так и не заговорили, но встретились однажды в холле на первом этаже в здании, половину которого занимала компания Джисона. Ему нужно было встретиться с одним из своих будущих продюсеров, который опаздывал почти на час. Менеджер отошел, чтобы выяснить обстоятельства подробнее, и Джисон жутко нервничал.              Он пролил на себя кофе из автомата и, ругаясь одними губами, плюхнулся на небольшой диванчик. Когда его окликнули по имени, Джисон удивленно задрал голову и встретился взглядом с Минхо. Теперь он был совершенно другой — какой-то обеспокоенный, немного наивный, смущенный, и на его радужке все огни холла рассыпались мириадами отблесков.              Минхо протянул Джисону платок, который достал из кармашка на своем пиджаке. Джисон предложил Минхо сесть рядом.              Когда менеджер пришел, у Джисона уже были номер Минхо и легкая влюбленность.              Минхо оказался на пять лет его старше. Из богатой семьи, о которой он не хотел распространяться — больная тема. Их не устроило то, что Минхо — гей, и они отказались от него, оставив за ним право распоряжаться плотно набитым счетом. Но Минхо все же надеялся на финансовую самостоятельность: он готовился стать одним из официальных юристов компании.              Он был так молод для этого.              В их вторую встречу Джисон слушал его, не закрывая рта и таращась во все глаза.              Минхо был умным.              Минхо всегда знал, что делать.              Джисону нравилось такое. Он млел от ощущения собственной защищенности. Когда Минхо поцеловал его уже на первом свидании, Джисон ответил ему. Когда Минхо позвал его к себе, Джисон согласился, не думая. Когда Минхо предложил съехаться, Джисону даже в голову не пришло то, что был вариант отказаться.              Минхо многое решал за него, но оставлял Джисону право выбора. Джисон выбирал то, что хотел выбрать Минхо.              Он ему доверял. На Джисона никто никогда не смотрел так, как Минхо смотрел на него. С мягкостью, с решимостью, с нежностью, с обожанием и благоговением.              Минхо так сильно его любил. Так преданно, так самоотверженно, что Джисону иногда хотелось рыдать от осознания собственного счастья — от того, что Минхо посчитал его достойным такой любви.              От того, что вообще хоть кто-то посчитал.              Если Минхо что-то нравилось в Джисоне, он ему об этом говорил, а нравилось Минхо все, что он замечал или о чем догадывался. Минхо любил в Джисоне столько всего, сколько, Джисон думал, в нем и не было. Минхо любил — и Джисон научился тоже. Научился себя уважать и обожать. Ставить на первое место.              Минхо сам был таким: для него собственный комфорт всегда был вещью первостепенной. Когда появился Джисон, Минхо неосознанно начал уступать ему.              Никто не знал, каким мягким был Минхо. Никто. И поэтому Джисон ощущал себя обязанным беречь все то нежное и ласковое, что пряталось в нем за цинизмом.              Минхо был циником из-за работы. Хваткий, цепкий, смекалистый — он построил себе молниеносно головокружительную карьеру, изменив ее курс и превратившись в одного из самых востребованных адвокатов Сеула. Минхо брался за самые трудные ситуации. За все, за что хорошо платили. Больше всего он получал с шоу-бизнеса.              Большие скандалы, крупные дела.              Минхо всегда побеждал. Брал харизмой, стойкостью, своей обескураживающей, обезоруживающей ухмылкой. Джисона возбуждал лишь один его образ, и после каждого дела он был рад оказаться под победителем или вытрахать из него всю душу.              Минхо любил жестче, грубее — Джисон любил секс и Минхо.              — Если бы дьяволу понадобился адвокат, он отдал бы все за твою визитку, — сказал однажды Джисон, лежа у Минхо на груди.              — Адвокат Дьявола? Вот, кого ты во мне видишь?              — Если, Минхо…              — Я думаю, что дьяволам не нужны адвокаты. Адвокаты — это для тех, кто пытается втиснуться в лазейки между законами и договорами. Дьяволы же эти законы и договоры создают. Играются с людьми, заставляя их поверить, что выход есть. А потом забирают то, что их по праву. По праву желания.              — Мы все еще о твоей работе?              — Все еще, — рассмеялся Минхо, сгребая Джисона в объятия и целуя в макушку.              Джисон тогда думал о его словах. Думал о том, что однажды неверно оценил весомость платы, которую должен будет заплатить.              Джисон любил объятия Минхо. Любил его голос, его смех, шутки, мысли, глупые танцы, пьяный взгляд, нежные руки, грубые желания. Любил в Минхо все, что в нем было. Даже то, что не нравилось ему самому.              Джисон боялся того, что однажды все это потеряет. Боялся того, что все это исчезнет, что ему больше никогда не достанутся горячие губы, не достанется чужая ласка, не достанется эта любовь.              Боялся, потому что знал, что все так и будет.              Боялся, потому что сам отдал все это однажды. Тогда, когда еще не знал, сколь велика будет потеря.              Тогда, когда у него не было ничего, и потерять ничто было не страшно.       __________              — Все имеет свою цену. Ты заплатишь ее, когда время договора иссякнет.              — И какова эта цена?              — Человеческая душа.              — Моя?              — Я заберу душу у того смертного, который будет любить тебя сильнее всех прочих.              — Да будет так.       __________              Минхо вошел в спальню, и Джисон, сидящий на кровати в ночном полумраке, вздрогнул, увидев его. Он так и не успел одеться, оставшись в одном влажном полотенце.              Минхо выглядел так же, как и всегда, когда возвращался после тяжелого дня и смотрел Джисону в глаза. У него был слегка запудренный мягкий взгляд, уставший. Неизменно выпрямленная спина. Укладка чуть разворошилась, пуговицы на пиджаке были расстегнуты, но Минхо по-прежнему выглядел безупречно.              Выглядел как совершенство.              Он вплыл во мглу комнаты бесшумными шагами, мягко улыбнулся. Джисон поначалу и не услышал, как он вошел.              Теперь он не мог отвести от него глаз. Ощущал себя так же, как в их первую встречу. Чувствовал временность всего происходящего. Понимал, что ему позволили взглянуть на красоту, чтобы после спрятать ее.              Джисон не знал, каково это, когда пропадает душа. Когда ее забирают насильно.              Минхо изменится? Сильно? Быть может, он умрет. И тогда Джисон будет знать, что сам убил того, кто любил его больше всего на свете.              Джисон не хотел говорить об этом Минхо — он счел бы его сумасшедшим. Минхо никогда не верил в удачу, тем более в купленную. Не верил в мистику, отрицал сверхъестественное. Попробуй Джисон рассказать ему, Минхо бы рассмеялся. По-дурному, но не злобно. Так, будто Джисон был кем-то маленьким и неосмысленным. Минхо не поверил бы ему. Счел бы сумасшедшим. И Джисон упустил бы время с ним зря, упустил бы его на пустые разбирательства и споры.              Джисон не хотел тратить Минхо впустую.              Он хотел ощутить его в последний раз, хотел запомнить Минхо таким, запомнить тепло, жар, его самого. Прикоснуться еще разок, еще на толику мгновения.              Джисон проверил время и отбросил телефон.              Полчаса до полуночи.              — Устал? — Минхо подошел ближе, снимая пиджак и сбрасывая его на стул. Он видел взгляд Джисона, он понимал его. Голод, тоска, жажда. Джисон скучал по нему все это время.              — Ни капли, — Джисон схватил его за галстук и дернул на себя, почти падая на кровать и успевая опереться на один локоть. Минхо склонился над ним, уже упираясь коленом в кровать — Джисон продолжал его держать, наматывая галстук на кулак. — А ты?              — Недостаточно, — Минхо поцеловал его, полностью забираясь на Джисона и садясь на его бедра. Джисон отпустил галстук, перебираясь одной рукой на шею, второй — под затылок. Он растрепывал волосы Минхо, разрушал его идеальность.              — Трахнешь меня сегодня? — Джисон откинулся обратно на кровать, сжимая бедра Минхо, покрытые брючной тканью, и глядя в его черные глаза.              Минхо улыбнулся — остро, с азартом — и проехался пахом по паху Джисона. Минхо всегда его хотел — неважно, как и где. Он никогда не отказывал. Понимал Джисона без слов, по взглядам, по движениям рук. Словно читал его мысли, словно всегда ощущал нечто схожее.              Минхо снял галстук, и Джисон чуть выполз из-под него, поднимаясь и принимаясь расстегивать рубашку, целуя шею Минхо, его грудь, его живот под каждой расстегнутой пуговицей. Расстегнул ремень, снял с Минхо брюки. Полотенце на Джисоне развязалось, обнажая его. Минхо схватил руками его ягодицы, развел в стороны, сжал, пока Джисон продолжал целовать его грудь и шею.              — Блять, — выдохнул Минхо, когда Джисон опустился поцелуями обратно на живот, ниже — к паху.              Минхо раздвинул ноги, и Джисон опустился губами на его член, вбирая лишь головку, обводя ее языком, пуская слюну. Левой рукой Джисон упирался в бедро Минхо, сжимая, поддерживая себя. Правой ласкал яички, затвердевший ствол. Расставив согнутые колени, Джисон прогибался в пояснице, опустив голову, пропуская головку за щеку, облизывая ее, погружая чуть глубже и выпуская, чтобы скользнуть языком по венам. Джисон ощущал, как пальцы Минхо сильнее сдавили ягодицы, как скользнули в ложбинку между ними, начиная поглаживать вдоль нее, проходясь по плотно сжавшемуся сфинктеру, обводя вокруг. Сухие пальцы Минхо были приятными, нежными.              Джисон оторвался от его члена, вытер губы тылом ладони.              Минхо толкнул его в грудь, заставляя лечь. Отполз к краю кровати, чтобы взять смазку, и вернулся к расставленным для него ногам Джисона.              — Хочешь так или перевернешься? — Минхо поцеловал его и отстранился, глядя на Джисона сверху вниз. Джисону нравился вид, который открывался на Минхо.              — Так, — ответил Джисон. Ему больше нравилось, когда его брали сзади, но сейчас Джисон хотел видеть Минхо. Смотреть на него. Ему в глаза.              Минхо развел его ноги и смазал между ягодиц. Он обвел сфинктер пальцем, скользнул ко входу, не проталкиваясь внутрь. Джисон сжался. Расслабился. Минхо не стал толкаться. Сукин сын. Джисон от робкого ощущения ожидания вновь сжался. Снова расслабился, и Минхо толкнулся сразу двумя, заставляя Джисона выдохнуть с гулким мычанием.              Минхо поцеловал его колено и начал двигать пальцами, подбираясь ближе. Он целовал грудь Джисона и его шею, слегка засасывал кожу губами. Дразнил, проходясь зубами и не кусая. Джисон зарывался руками в его волосы, скользил руками по шее, шире разводил ноги. Минхо добавил еще один палец, отстранился. Теперь он просто смотрел на пыхтящего Джисона, Джисон смотрел на него. Хватался руками, хотел хоть как-то зацепиться за него. Отчаянно хотел.              Минхо достал из него пальцы. Сжал головку Джисона, провел по его члену, размазывая по нему остатки смазки. Минхо наблюдал, как Джисон сжимался, когда он особенно приятно проходился пальцами под головкой. Джисона съедало нетерпением, Джисон продолжал сжирать Минхо взглядом.              Минхо смазал себя, развел ноги Джисона шире. Навис над ним, смазано целуя в губы, в подбородок и приставляя головку ко входу. Минхо толкнулся бедрами, вошел на всю длину, изогнул спину и вдавился в Джисона так сильно, как только мог. Голова Джисона откинулась, полуприкрытые глаза распахнулись и уставились в потолок, губы разомкнулись в стоне — Минхо скользнул сквозь них языком, мажа во рту, и тут же вытек, проводя языком по губам Джисона, размазывая по ним слюну. Принялся, не двигаясь в Джисоне, целовать его, оттягивая губу, прикусывая ее.              Джисон жалобно отвечал на поцелуи, хныкал, специально сжимал его член.              Минхо отстранился, Джисон забормотал проклятия. Из него почти выскользнули, и Минхо впечатал в него резкий толчок. Он вбивался в Джисона размеренно грубо, расталкивая его колени в стороны и раскрывая сильнее. Джисон хватался за его предплечья, за плечи, за шею. Толчки расшатывали его, разбивали, размазывали.              Минхо был прекрасен, самозабвенно красив. Взмокшая челка сбилась прядями, уши и щеки порозовели, губы сделались влажными, красными, глаза в полумраке казались непроглядно черными.              Джисон потянулся рукой к своему члену, и Минхо отбросил ее, прижимая к матрасу. Джисон попытался скользнуть второй рукой, и Минхо после двух замедлившихся толчков остановился. Джисон побоялся, что он выскользнет из него, и прижал к себе.              Ладно, блять. Намек понят.              Минхо выровнял толчки — теперь более медленные, тягуче проходящие по простате. Джисон тихонько застонал, позволив себе на немного прикрыть глаза. Он ощутил, как руки Минхо аккуратно оправили его челку. Мазнули по щеке.              Джисон приоткрыл веки.              Минхо посмотрел на него обгладывающе, жарко, нежно, трепетно, ласково. Минхо всегда нравилось грубее. Минхо был нежен.              Он выпрямился, крепче подхватывая Джисона по бокам и поддерживая. Тень Минхо — блеклая от неясности общего жалкого света — укутала Джисона. Шея и грудь, влажные от пота, в холодном освещении казались совсем бледными. Порозовевшие пятна, оставленные Джисоном, выделялись слишком явно. Мышцы Минхо были напряжены, бедра покачивались, вжимая в Джисона медлительные, почти ленивые толчки.              Губы Минхо были приоткрыты. Его рука скользила по члену Джисона.              — Я люблю тебя, — сказал Джисон, и уши словно заложило. Джисон, жмурясь, сжимаясь, кончил, не испытывая облегчения, только жгучее обжигающее удовольствие, которое не отпускало, от которого становилось душно и плохо.              Он так любил его. Так любил. Так сильно, так щемяще, так обидно звонко. Яростно. Минхо был лучшей частью всего, что случалось с Джисоном в этой жизни. Был его лучшим любовником, лучшим советчиком, лучшим защитником. Был человечностью Джисона.              Джисон не мог без Минхо.              Джисон без него не мог.              Нет, только не сейчас.              Нет, только не Минхо.              Минхо не может оставить его одного. Он не смеет.              Джисон распахнул глаза, осознавая, что зрение не прояснилось — слезы замутнили взгляд. Он сморгнул их, чужая теплая рука стерла слезы с уголков глаз. Джисон полностью открыл их.              — Не плачь, — странным, тягучим, слишком ровным голосом проговорил Минхо.              Джисон смотрел в его глаза, все еще плавясь в теплоте оргазма. Смотрел, и не видел ничего, кроме тьмы. Губы Минхо сделались черными, и все тени в комнате стеклись к нему, окружили, обернулись его тьмой, его мраком.              Минхо толкнулся в Джисона последний раз, войдя в него лишь на половину, и вжался, кончая глубже.              Джисон протянул к Минхо руки, но те ослабленно не поддались. Джисон лежал, больше не смея пошевелиться. Смотрел в густоту черных глаз.              Минхо моргнул, и мгла с глаз опала. Но тени не отпустили его.              Минхо выскользнул из Джисона, потянулся к нему ближе, поцеловал, и Джисон растерянно ответил на поцелуй. Минхо довольно забурчал, заластился, проводя носом по щеке Джисона, и сполз чуть ниже, ложась ему на грудь.              — Обними меня, — с легкой обидой протянул Минхо. Джисон, сам не свой, опустил на него руки. Так же, как и всегда, привычно мягко, начал гладить его по спине. — Отдохнем немножко? Я приберу.              — Минхо, — едва слышно пробормотал Джисон.              — М?              — Я Минхо зову. Не тебя, — Джисон уставился в потолок. Рука больше не гладила чужое — родное — тело. Лежала на талии. Ощущала тепло кожи.              — А я кто, по-твоему? — глухо хихикнул Минхо. — Эй, ну гладь дальше. Или устал совсем?              — Не Минхо. Не мой Минхо. Что ты сделал с его душой? Куда ты ее дел?              — С чьей душой?              — С душой Минхо, — Джисон начинал приходить в себя. Начинал злиться.              — Глупый ты. У Минхо никогда не было души, — и он поднялся с груди Джисона, подтянулся чуть выше и лег на спину, поворачивая голову к Джисону. Джисон повернул голову к нему. Заглянул в знакомые глаза. — У меня ее никогда не было, — Минхо хитро, абсолютно счастливо улыбнулся и потерся кончиком носа о нос Джисона. Чуть отодвинулся, чтобы вновь смотреть ему в глаза.              — Я не… Я не понимаю.              — У дьяволов не бывает души, — Минхо усмехнулся. — По крайней мере, своей.              — Значит, ты все-таки получил чужую душу… Когда? Чью?              — Только что. Твою, милый, — Минхо смотрел на него искренне, нежно. Пугающе живым взглядом. Будоражащим. — Душу человека, который любит тебя сильнее всего. В тот самый миг, когда ты заключил со мной сделку, я понял, что обязан заставить тебя полюбить самого себя, — Минхо аккуратно сел, ласково проводя рукой по лицу Джисона, по его шее.              Все-таки это был Минхо. Его Минхо. Все это время.              — Что будет завтра? — спросил Джисон, подтягивая голову на подушки.              — Новый день, — Минхо пожал плечами. — Я легко устрою себе выходной. Можем провести его вместе. Отоспимся, завтрак приготовим, поговорим. А вечером я сделаю твой любимый тведжан-ччигэ. Не острый. Хочешь, солнце? — Минхо слегка склонил голову на бок. Едва заметно улыбнулся.              Джисон захотел его обнять.              Тени вокруг Минхо рассеялись.              Какой же он все-таки у Джисона хороший.              Джисон сел на кровати, кутаясь в простыни, и ответил Минхо так честно, как только чувствовал:              — Всей душой.