Будет ласковый дождь

*** – Тираж изъять и уничтожить, пусть перепечатают без этой публикации. С редактором провести разъяснительную беседу. Аккуратно, но доходчиво. Автору передать приглашение ко мне, – Фурина оглядела вытянувшегося перед ней человека в форме рядового агента Сумеречного двора и кивнула головой, – Поняли меня? – Вас понял, – отчеканил человек, – Разрешите выполнять? – Выполняйте. Одного слова было достаточно, чтобы агент поклонился и бесшумно покинул помещение. Фурина проводила его взглядом. Цокнула языком. Машинально провела пальцами по ровным печатным полосам лежавшей на столе газеты и вздохнула. Стихотворение на одной из последних страниц, двенадцать простых строк, сперва маскировавшихся под романтичную пейзажную лирику, врезалось в память, оставшись там иглой безотчëтного ужаса. – Что же мне с этим делать? – вопрос привычно ушëл в пустоту. Свобода слова... Один из столпов Фонтейна, разрушить который было недопустимо. Даже – особенно – во имя общественного спокойствия. В конце концов, общественное спокойствие было бы скорее поколеблено вводом государственной цензуры, нежели безобидными стихами. Обманчиво безобидными – как бродящие по прибрежному песку чайки. Мирная, ни о чëм не говорящая картина для человека несведущего. Тревожное ворчание зарождающегося шторма – для мореплавателей и рыбаков. Панические настроения ещё не захватили умы, но с подобными публикациями сила страха будет расти. За первой чайкой на землю опустится вторая, третья... Как долго тогда продержится фальшивый архонт? Но было ли верным делать первый шаг к контролю над прессой, чтобы предотвратить такое развитие событий? Фурина уже не чувствовала в себе той импульсивной уверенности, что полчаса назад, когда ей только доставили свежий номер газеты. Взгляд против воли снова нашëл злополучное стихотворение. Она была права, эта никому ещё неизвестная поэтесса, какая-то Сара Тисдейл. Она была права, и от этого на душе становилось особенно муторно. – На самом деле вводить цензуру не вариант, и ты это знаешь, не так ли, леди Фурина, – вопросительная форма не содержала вопроса. В конце концов, одинокая птица, сидящая на берегу, привлекает не так уж много внимания. Но если послать отряд агентов Сумеречного двора гонять чаек, не давая им присесть, то даже у самого далëкого от морских примет человека появятся вопросы. – Тогда, получается, принимать меры было рановато... – Фурина скривила губы, признавая перед самой собой совершëнную ошибку, – Впрочем, ладно, ничего страшного пока не произошло. Буду успокаивать, играть, отвлекать, всё как всегда. Если эта история всплывëт, спишем на каприз и взбалмошность. Сомневаться в архонте – чем не оскорбление? Но попробовать объяснить Саре ситуацию, надавить на гражданскую сознательность и недопустимость поднятия паники среди народа, конечно, стоило. – Может быть, удастся склонить еë в сторону любовной лирики? Пишет она очень хорошо, проникновенно. То что нужно для публики, если выбирать темы в духе соседних колонок. А сделать еë популярной вполне в моих силах. Надеюсь, она не окажется слишком принципиальной... Будучи сказанными вслух, слова обрели вес принятого решения. Может быть, правильного, может быть, нет – время покажет. Фурина задумчиво перелистнула страницу, пробежалась взглядом по печатному полотну. Над входом на одну из арен древней Ремурии было высечено: «Хлеба и зрелищ!» Прошло пятьсот лет, люди не изменились. В газетах можно было найти зрелища на любой вкус: статьи о скандалах в домах знати и в театре, рекламные объявления производителей Фонты, анонсы грядущих судебных заседаний, гороскопы на неделю от некой Моны из Мондштадта, завуалированно-непристойные анекдоты, например, про юдекса и пузырин... Заголовки соревновались в витиеватости, иллюстрации – в саркастичности. Стихотворение Сары Тисдейл с лаконичным названием «Сонет No.40» приковывало внимание своей простотой. Значил ли номер, что где-то в черновиках скрывались ещё тридцать девять таких же, до печëнок пробирающих произведений? Усилием воли Фурина отвела взгляд от газеты и подошла к окну кабинета. Улицу у дворца окутывали синие сумерки, из низких туч привычно накрапывал дождь. Нëвиллет в кабинете напротив грустил ежедневно, примерно в одно и то же время. Скрашивать его одиночество в такие моменты было себе дороже, он делался решительно невыносимым. Фурина сдалась и перестала приходить ещё лет сто назад. Присылать сладости – в позапрошлом году, когда осознала, что Нëвиллет их ни разу даже не надкусил. Испытывать опустошающее бессилие при виде драконьих слëз, льющихся с небес – до сих пор не перестала. – Будет ласковый дождь, будет запах земли... – первая строка стихотворения почти неосознанно слетела с губ, прошелестела в тон каплям, ударившимся в стекло, пробежала дрожащим холодком по спине. Мимо окна прошла мелюзина-жандарм, патрулирующая периметр. Налетевший ветер пригнул выстриженные кусты живых изгородей и унëс с головы мелюзины форменное кепи. Стекло скрало ошеломлëнное «Эй!», но Фурина успела заметить, как округлились глаза и рот маленькой стражницы, прежде чем она расстроенно унеслась вслед за своей вещью. Сердце болезненно сжалось от этого по-детски обиженного, растерянного выражения на чужом лице. Буря усиливалась. Нëвиллету сегодня было особенно тяжело. А кому сейчас не было? Фурине резко захотелось завыть. Вместо этого она метнулась к столу и с лихорадочной аккуратностью вырезала из газеты злополучное стихотворение, прежде чем кинуть остатки бумаги в камин. Тираж будет уничтожен и перепечатан, разовая акция, провокация, инфоповод, чтобы заглушить поднимающийся в людях страх голосом изумления от новых выходок сумасбродной богини. Дальше случится какой-нибудь громкий процесс, бал с фейерверками, неделя моды, Фонтиналии, мало ли что ещë – история с актом цензуры забудется, как сон, явившийся днëм задремавшему над бумагами чиновнику. Маленький альбом фальшивого архонта в очередной раз сохранит слова, которым не суждено зазвучать. По крайней мере, пока она жива.