Будет ласковый дождь

*** Нëвиллету казалось, что он забыл что-то важное. Впрочем, последние лет двадцать это было его привычным состоянием. Управлять страной в одиночку, да ещё и после природной катастрофы оказалось далеко не так просто, как было пятьсот лет до этого. Не будь Фокалорс давно и надëжно мертва, он бы лично отдал ей половину силы обратно вместе с половиной бумаг, обязанностей и встреч. Порой ему снилось, что потоп не закончился, просто трансформировался в один огромный поток и теперь уносит одного бедного дракона в открытый океан, который ему отчего-то не подчиняется. Иногда ему на помощь приходила Навия. Она неплохо управляла людьми, еë любили жители Фонтейна и боготворили обитатели родного острова. А общаться с зарвавшейся знатью и блистать рядом-вместе-вместо Нëвиллета на очередном приëме у неё и вовсе получалось отлично. Нëвиллет, в свою очередь, отплачивал развитием Пуассона: новая линия аквабусов была достроена, рыбацкая деревня в глубинах острова – отреставрирована, а кладбище – облагорожено. Конечно, Навия не была Фуриной. Никто не мог быть Фуриной. Но думать о Фурине Нëвиллет себе запрещал. – Вам нужно поговорить, – настаивала Люмин в последнюю их встречу, – Нельзя столько держать в себе. Ты скоро взорвëшься, как маленькая водяная бомбочка с хвостом. – Я не хочу тревожить мисс Фурину, – ответил он тогда, – На еë долю и так много выпало. Отчасти это было правдой. Он не хотел напоминать ей о том, что сделал с ней. Он не хотел напоминать об этом и самому себе. Он не хотел звать еë иначе как леди Фурина. – Ты же не трус, – сказала ему Люмин с полувопросительной интонацией, – Она простит тебя, если ты искренне попросишь прощения. Это не так уж и сложно. И правильно, между прочим. Я считаю, что мы все поступили, как полное дерьмо. Он был согласен. Но... Отговорок нашлось много. Он не хотел идти к ней, пока страна восстанавливается после бедствия – она бы точно не одобрила, что он не занимается делами. Он не хотел идти к ней, чтобы не компрометировать, когда принял в обход всех очередей заявку на зал в Опере Эпиклез. Он не хотел идти к ней, потому что уже слишком затянул, и ей явно не были нужны его запоздалые извинения. Из гардероба светских дам постепенно ушли оттенки синего, на их место встали чëрный, белый и золотой. В моду вошëл псевдопиратский стиль. Навии нравилось быть новой королевой сердец. Нëвиллету нравилось, что он может не отвлекаться от привычных дел. Клоринда повторила ему в лицо слова Люмин о трусости, а потом взяла и стала герцогиней Меропид. Нëвиллет узнал об этом из газет – спустя неделю после принятого заявления о еë увольнении. Ещё через год он узнал о том, что она родила сына. Снова из газет. Ещё через пару лет Шарлотта в ходе очередного интервью спросила у него самого, планирует ли он жениться на Навии. Благо Навия была рядом и спасла ситуацию, оценив его окаменевшее лицо. А потом собралась и уехала домой, потому что дела Пуассона, по еë словам, потребовали своего босса обратно. Клоринда отправила ему записку, что он идиот. Буквально два слова. Люмин прислала письмо из Натлана и вложила в конверт фотографию себя и Паймон с очаровательными детëнышами заврианов. Письмо заканчивалось постскриптумом: «Если ты всë ещё не поговорил с Фуриной, ты идиот». Нëвиллет даже дал себе обещание – они обязательно поговорят. Нужно только провести пару реформ. Она бы их точно оценила, ей будет приятно, если он преподнесëт их как подарок. В конце концов, он же не один из еë поклонников, регулярно притаскивающих ей в гримëрку дорогие и бесполезные букеты из сто одной радужной розы. Он, в отличие от них, хотя бы знал и помнил, что она любит дожделотосы. Или это Навия их любит?.. Да, кажется, Навия, на еë свадьбе с собственным телохранителем всë было в дожделотосах. А Фурина вроде бы и впрямь любила розы... Нëвиллет, если честно, уже и не знал, как к ней подступиться. Он не ходил на еë спектакли после разорвавшей ему душу «Маленькой океаниды». Он не следил за её жизнью через газеты – да она и не особо любила давать интервью. Он не заметил, как она исчезла сначала из прессы, потом со сцены, а потом и вовсе из театра. Ему казалось, что он скоро придумает способ всё вернуть. И ещё – что он что-то забыл. Очень-очень важное. Время летело, как обезумевшая чайка. Год сменял год, советы палат перетекали в балы, балы – в ночи над проектами реформ, ночи – в утренние заседания суда, снова советы палат, балы... – Вам приглашение на чтение завещания леди Фурины, месье Нëвиллет, – сказала Седэна однажды утром и шмыгнула носом, передавая ему официального вида бумагу. И время остановилось. – Она же теперь смертная... – маленькая забытая деталь пазла с щелчком встала на место. – Она была смертной, – ворчливо уточнила Седэна и впервые за всю историю мира посмотрела на него неодобрительно. Он даже не знал, что Фурина умерла. На чтении завещания из знакомых была только Клоринда, бледная и словно постаревшая. – Леди Фурина очень тяжело болела, – тихо сказала она в ответ на невысказанный вопрос Нëвиллета, – Столетия нервного перенапряжения не проходят даром, по словам врачей еë организм чувствовал себя изношенным с самого начала. Особенно сердце. – А где... еë похоронили? – ему было так странно произносить эти слова относительно Фурины. – Она пожелала, чтобы еë прах развеяли над морем, как салют из пушки. Дом Очага помог с реализацией, – Клоринда прикрыла глаза, будто уснула. Спустя минуту Нëвиллет с ужасом понял, что она беззвучно плачет. Нотариус был совсем молодой и каждую строку завещания зачитывал со странным удивлëнно-восторженным выражением лица. Дом и все сбережения Фурина оставила любительскому театру, чью деятельность курировала последние лет пять. Коллекцию книг – герцогам Меропид и их троим (боги, когда их стало трое?) детям. Одежду – лично Тиори с тысячей благодарностей за возможность выразить через внешний вид всë, что нельзя было выразить как-то ещё. Пушистый белый кот с характером жителя Бездны (честное слово, Нëвиллет понятия не имел, что у Фурины есть кот) неожиданно достался Навии. Клоринда вызвалась отвезти притихшее животное новой хозяйке, и пожилой жандарм, держащий переноску с котом, подозрительно облегчëнно выдохнул. Нëвиллету Фурина завещала маленький личный альбом и своë сломанное сердце. Прямо так и написала. Журналисты щëлкали камерами, как ошалевшие, пока нотариус зачитывал эту часть. Нëвиллет мог заранее представить себе заголовки завтрашних газет. Но не хотел. «Ты трус и идиот», – говорили в его голове голоса Люмин, Клоринды и Седэны. И были правы. Нëвиллет помнил этот альбом – Фурина никогда и никому его не показывала, но он нередко видел, как она писала туда что-то, что вызывало на еë лице улыбку. Или вклеивала какие-то вырезки. Или клала цветы. Этот альбом всегда был с ней, прямо как сам Нëвиллет. Только служил гораздо вернее. «Моему дорогому и любимому юдексу», – было выведено на форзаце, – «Кажется, мы уже не увидимся лично, но я надеюсь, что смогу немного поговорить с тобой через записи в этом альбоме и, может быть, напомнить какие-то важные моменты. Прости, что я не пришла к тебе сама. Мне казалось, что это глупо, и я тебе больше совершенно не нужна, но теперь, когда мне осталось когда я это пишу, я думаю, что глупо было не попробовать. Если вдруг тебе важно моë прощение, то знай, что я тебя давно простила. И прости меня за все мои обманы. Если тебе всё это не нужно, можешь выбросить этот альбом или сжечь. Но у меня есть просьба. На странице 34 есть стихотворение. Пожалуйста, издай его в «Паровой птице». Думаю, они ещё помнят эту некрасивую историю и будут рады всë исправить. P.S. Не грусти и не забывай отдыхать. Твоя Фурина». Из зала штатного нотариуса палаты Жестьон Нëвиллет вышел на негнущихся ногах. На улице было оглушительно тихо. Так тихо, как бывает перед самым чудовищным штормом. – Пожалуйста, передайте жителям, что сегодня будет очень сильная буря, – немного пришедшая в себя Клоринда за его спиной поймала какую-то мелюзину и привычно диктовала ей, что нужно сделать для безопасности населения. Где-то в глубине души он был ей благодарен. Первые шквалы ударили, когда Нëвиллет перешагнул порог дворца Мермония. Ливень хлынул, когда он перечитал письмо Фурины на форзаце. На страницах альбома она грустила, смеялась, признавалась ему в любви и корила себя, что опять не смогла наплевать на мнение общества и просто поцеловать его в аквабусе после очередного суда. Колени Нëвиллета оказались усыпаны засушенными лепестками радужных роз – еë любимых. Она жила на бумаге так, как не имела права разрешить себе жить в реальности. Он чувствовал, что дышит вместе с ней. Страница тридцать четыре неожиданно оказалась последней. Она была вырвана из своего места между тридцать третьей и тридцать пятой страницами и приклеена в самый конец. «Я не могла позволить этому стихотворению увидеть свет до того, как Пророчество будет исполнено. Я думала, что оно написано о потопе. Теперь мне смешно и грустно, потому что оно оказалось о моей жизни. Издай его, пожалуйста. И передай Саре Тисдейл, если она ещё жива, мои искренние извинения». За окном занимался бледно-розовый сонный рассвет. Ливень и буря сменились прозрачной дымкой безнадëжно слепого летнего дождя. Виновато-ироничный голос Фурины звучал в голове Нëвиллета так отчëтливо, будто она сидела рядом. С такой аннотацией ему стало действительно страшно читать стихотворение. Но, кажется, в кои-то веки он должен был вытащить голову из песка и по-настоящему взглянуть на всë, что оставила ему единственная женщина, которую он любил. Сонет No.40 *** Будет ласковый дождь, будет запах земли, Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах, И цветение слив в белопенных садах. Огнегрудый комочек слетит на забор, И малиновки трель выткет новый узор, И никто, и никто не вспомянет волну: Пережито-забыто, ворошить ни к чему. И ни птица, ни ива слезы не прольет, Если сгинет с земли человеческий род. И весна... и весна встретит новый рассвет, Не заметив, что нас уже нет. – Сара Тисдейл газета «Паровая птица» №24/14424, 21 год после В.П.