Матча горькая

Воздух в общежитии напоминал перегретый попкорн: сладкий, жирный, с привкусом дешёвого масла и чего-то ещё — неуловимого, но откровенно тревожного. Музыка, пробившаяся сквозь щели под дверями, была до боли знакомой — старая песня Бритни Спирс с ритмом, от которого у Лисы подрагивали колени и сердце, словно кто-то стучал в рёбра изнутри. Комната 314 жила своей жизнью. Простыни были скомканы в узел на краю узкой кровати. Чужая футболка, висевшая на Лисе, казалась слишком короткой даже для ночной рубашки. Под ней угадывались голые бёдра, на которых играло отражение диско-шара. Волосы спутаны, на губах — смазанная розовая помада, чуть-чуть съехавшая вбок, словно кто-то целовал её слишком жадно и слишком быстро. Лиса сидела на подоконнике, болтая ногами и рассыпая в рот виноград прямо с ветки. Пальцы, липкие от сока, оставляли пятна на стекле. Ей нравилось делать вид, что она ничего не чувствует. Что ей плевать. Что этот вечер не значит ничего. На ключице поблёскивали стразы — крошечные, как капли пота, приклеенные к коже с утра перед клубом. «Украшения для безвкусных дурочек», — сказала бы Дженни, если бы была тут. Но Дженни не было. И вообще она не должна была появиться. Но Лиса услышала, как щёлкнул замок, и обернулась, почти лениво, хотя внутри всё сжалось тугим комочком. — Ты что, из ада вернулась? — бросила Манобан в полутемноту, не вставая. — Или это лицо у тебя всегда такое унылое? Дженни появилась в дверях, как призрак хорошего вкуса и самоконтроля. Её каблуки — не слишком высокие, но с идеально отполированными носками — цокнули по линолеуму. Макияж — безупречный, даже несмотря на то, что было почти три утра. Чёрные стрелки ровно тянулись, как раны, по векам. Губы — насыщенные и сочные, словно только что них был нанесён блеск. И ни одной крошки на белом топе. Ни одной смятой складки на юбке. Всё идеально.

Ким Дженни — дьяволица.

— Я просто поступила не для того, чтобы трахаться в общаге, — сказала Дженни почти шепотом, но так, что резко захотелось выпрямиться. В её голосе не было упрёка. Только констатация факта. Острая, как укол иглой в палец. — И что, теперь ты станешь святой покровительницей морального распада? — Лиса соскользнула с подоконника, ступив босыми ногами на холодный пол. — Будешь читать проповеди в комнате, где на стене ещё остались следы чужой слюны? Дженни подошла ближе. Медленно. Пахло ванилью и тонкой, дорогой сигаретой — той, что Лиса однажды вытащила у неё из сумочки и выкурила втихую, стоя на пожарной лестнице, дрожа от возбуждения. — Я пришла за книгой, — спокойно произнесла Ким, не глядя на Лису, словно на самом деле её не видела. — По международной политике. Она у тебя. — В каком-то смысле — да, — усмехнулась Манобан и подняла с пола учебник, на обложке которого остались следы чьих-то пальцев. — Я спала на нём. Так что, наверное, он уже впитал всю суть современной дипломатии. Дженни взяла книгу. Пальцы соприкоснулись — Лиса специально не отдёрнула руку.  Хотелось видеть, как дрогнет веко у Дженни. Как та на долю секунды потеряет свой идеальный контроль. Но Ким не дрогнула. — В следующий раз не бери мои вещи без спроса, — произнесла она и повернулась, чтобы уйти. Музыка изменилась. Бритни кричала в колонках, надрывно, почти по-божественному.

I’m not that innocent.

— А если я хочу, чтобы ты осталась? — спросила Лиса негромко, так и стоя босиком посреди комнаты, в чужой футболке и с виноградом в руке, словно актриса в пьесе, которую никто никогда не репетировал. Дженни остановилась. Обернулась. Взгляд задержался на длинных, неприлично красивых ногах Манобан, затем скользнул вверх — медленно, изучающе, словно она вычитывала в ней программную ошибку. И не находила. — Тогда, может, тебе стоит начать делать вид, что тебе не плевать, — спокойно сказала Ким. А затем подошла ближе. Очень близко. И убрала виноградину из её пальцев. Осторожно, точно хирург перед важным надрезом. — У тебя липкие руки. — У меня липкие чувства, — прошептала Лиса. — Я же вся такая… противная. Да, Дженни? — Зато настоящая, — ответила Ким, и впервые за весь вечер, нет, за всё время их «дружбы», в её голосе что-то дрогнуло. По телу Лисы пробежала волна — не жара, нет, а какого-то странного холодка. Словно её раскрыли. Словно впервые за долгое время на неё посмотрели, не как на тело, а как на вопрос. Дженни поцеловала её. Не как в кино. Без наклонённой головы и склеенных ресниц. Просто — сильно, глубоко, с тем отголоском ярости, который копился в ней целый семестр. Лиса царапнула ей спину, Дженни сжала запястья. Вино разлилось на пол. Песня кончилась. Ким исчезла так же быстро, как и появилась. А Манобан не знала, что хуже — если Дженни вернётся… или если нет. Утренний свет, прорезавший окно тонкой линзой, был холодным и до обидного чистым, как вода в пластиковом стакане, который ты нашёл на подоконнике после вечеринки. Он не принадлежал никому, но казался подозрительно личным. Лиса проснулась первой — это было странно. Обычно она спала дольше всех. Дольше дождя, дольше сигаретных разговоров на лестничной площадке, дольше любви, которой хватало на одну ночь. Но в то утро Манобан лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, словно в нём был спрятан ответ на какой-то очень конкретный вопрос. Под щекой — чужая наволочка. Пахнущая не тем парфюмом, что оставляла Дженни. Здесь было больше терпкости: запах дешевого табака, крема для рук с манго и чего-то горьковатого, может, тонального средства. Всё ещё слегка ощущалась одеколонная ваниль, но уже не как запах тела, а как воспоминание. Фантомный след от нежной руки на ключице. Кровать была пуста. Лиса потянулась. Руки заныли. На внутренней стороне предплечья остались две розовые полоски — от того, как Дженни держала её запястья. Мягко, но с намерением. И это было хуже, чем синяки. Потому что несло за собой то, что Манобан до сих пор боялась назвать. Она поднялась босиком, аккуратно ступая между разбросанными вещами. Вино действительно разлилось — пятно расплылось на паркете, впитавшись в лак, как воспоминание в память: неочевидное, но нестерпимо упрямое. На тумбочке осталась чашка. Не её. Белая, фарфоровая, с трещинкой по краю. Внутри — тонкий, зеленоватый след от матчи. Дженни всегда пила её утром, не добавляя ни сахара, ни молока. Говорила что-то в роде: «Я люблю чувствовать горечь». Лиса села обратно на край кровати, положила подбородок на колени и включила музыку. Японский поп — хрустальный, с голосами, как у кукол, и глупыми, светлыми мелодиями. Она слушала его всегда, когда становилось тоскливо. Когда хотелось снова быть маленькой. Или хотя бы не собой. Ноты звучали стеклянно. Лиса представила, как выглядело бы утро, если бы Дженни осталась.  Что она бы сказала? Может, ничего. Может, просто наливала бы матчу себе в стакан, медленно, с теми же точными движениями, как когда красит губы. Может, сказала бы: — У тебя страза приклеилась к шее. Прямо под челюстью. Выглядит нелепо, но в этом что-то есть. И Лиса бы улыбнулась. Притворилась бы, что ей всё равно. Что ей наплевать. Хотя нет — уже не смогла бы. Манобан встала. Нашла футболку. Та же, что была на ней ночью — чужая, мягкая, с запахом тела. Потянула ткань вниз, прикрывая бедра. На стене по-прежнему были следы от слюны и ладоней. Невинные, почти комичные — словно призрак пытался выбраться наружу. На кухне пахло жжёной тостовой коркой. Кто-то включил электрочайник. По коридору прошёлся парень в халате и с пачкой лапши в руках. Тот бросил короткий взгляд на Лису, оценил её босые ноги, лицо, вовсю замазанное помадой, и взгляд, от которого хотелось отмыться, как от пролитого вина. Но ничего не сказал. Манобан сделала себе чай — простой зелёный, из пакетика, кажется, даже с примесью бергамота. Добавила слишком много мёда, потому что сладость спасала. Иногда. Вернулась в комнату и открыла окно.  Где-то вдалеке снова заиграла Бритни. Не та песня, но тот же знакомый голос и схожий мотив. Лиса прижала ладонь к губам — они всё ещё горели. От злости. От желания. От того, что Дженни поцеловала её не как в кино, не чтобы влюбить — а чтобы уничтожить равновесие, к которому Манобан так отчаянно цеплялась всю жизнь.

И Ким это сделала.

Раз и навсегда.

В аудитории пахло чем-то между кофе из автомата, пересушенным отоплением и чужими духами, застывшими в воздухе, как нафталиновый след памяти. Пространство было усталым, серым, с облупленными краями столов и привычной истеричностью флуоресцентных ламп. Сквозь мутное окно пробивалось блеклое утреннее солнце, пытающееся быть ярким, но уставшее не меньше студентов. Лиса спала. Голова её покоилась на согнутой руке, волосы прикрывали половину лица. Щека отпечаталась на рукаве толстовки, которая, как всегда, была чужой — слишком большая, пахнущая кем-то незнакомым, но тёплым.  Возле неё сидела Чеён, идеально выпрямленная, с ручкой в тон обложке тетради и лицом, которое обещало пять баллов и будущее в министерстве. Для всех — Пак была противоположностью Лисы: аккуратная, собранная, непроницаемая, с брошкой в виде кошачьей лапки на лацкане пиджака. Она не позволяла себе опозданий, не курила за библиотекой и не устраивала истерики в общежитии. Она не швыряла туфли в стену и не выходила из такси босиком. Но те, кто знал — или хотя бы видел её глаза в три утра, когда подкрашенная стрелка сбивалась в уголке, а в руке звенела пустая стопка — те понимали.  У Чеён были свои слабости. Она умела пить. Умела исчезать. И, главное, умела никому не рассказывать, с кем провела ночь. Даже Лисе. Особенно Лисе. И всё же, несмотря на противоположности, они держались вместе. Манобан — вспышка, провокация, сигарета в тёмной аудитории. Чеён — баланс, водка в замёрзшем стакане: не особо заметно, но убивает точно. Пак резко кивнула в сторону кафедры, дотрагиваясь до плеча Лисы. Осторожно, но с нажимом. — Лис. Он на тебя смотрит. — Кто? — Профессор. Лиса приоткрыла один глаз. И тут же зажмурилась обратно. Аудитория казалась слишком яркой, слишком настоящей. Всё царапало. Свет. Говор. Шепот на задней парте. Собственный голос в голове. Но преподаватель уже шагал вдоль рядов, с той манерой, в которой чувствовалась лёгкая издёвка и любовь к драме. — Скажите, госпожа Манобан, — произнёс он громко, останавливаясь рядом, — неужели международная политика столь убаюкивающа, что способна усыпить даже самые стойкие умы? Некоторые хихикнули. Лиса медленно подняла голову. Глаза её были совсем сонными, на губе остался красный отпечаток от рукава, волосы разметались, как после драки или секса — что, по мнению многих, было одинаково вероятно в её случае. — Простите, профессор, — сказала она, с трудом подавляя зевок. — Я просто провожу эмпирическое исследование: какова вероятность того, что одна сторона конфликта уснёт раньше другой. Он усмехнулся. — Хитро. Но это не спасёт вас от контрольной. Лиса сделала вид, что ужасно страдает. Повернула голову — и сразу же поймала взгляд Дженни. Та сидела через два ряда, прямо напротив. Слишком собранная. Слишком красивая. Волосы убраны назад в чёткий хвост. Губы — снова накрашены. Глаза — острые, как иглы в бархатной подушке.  Ким не улыбалась. Не смотрела в упор. Просто наблюдала. Без разрешения и предупреждения. Лиса отвела взгляд. Быстро. Резко.  На неё снова смотрела реальность — прямая, как скальпель. Манобан уставилась в тетрадь. Синие чернила растеклись на полях от капли — может, чая, может, слюны.  Она ничего не помнила. Всё расплывалось. Ночь. Дженни. Поцелуй. Руки. Вино. Музыка. Стразы. Лиса коснулась шеи — нащупала под пальцем маленькую блестящую точку. Один из страз, что она забыла снять. Или не захотела. — Ты выглядишь, как будто вы сегодня ночью уехали в Вегас и сыграли свадьбу, — прошептала Чеён, не глядя на неё. — Почти, — ответила Лиса. — Только без Вегаса. И без брака. — Ну, хоть с Дженни? Лиса прикусила губу. Не ответила. Преподаватель продолжал лекцию. Слова о глобальной безопасности, постсоветском пространстве и транснациональных рисках пролетали мимо, как мухи. Шумели и мешали дышать. Лиса смотрела на кончик своей ручки, пока где-то на задворках сознания снова не зазвучала та же песня. Бритни. С хриплым голосом и беспомощной страстью.  Манобан стало страшно. Потому что если Дженни была не так невинна, как все вокруг думали — то, может, и Лиса была куда более уязвима, чем всем казалась.

I’m not that innocent.

Вечеринка у Сехуна была такой же, как и всё, что касалось Сехуна: громкой, дорогой, чуть аморальной, как реклама шампанского, которую по ошибке крутили днём по детскому каналу.  Он жил на верхнем этаже стеклянного комплекса с видом на реку, где вода отражала небо и чьи-то чужие решения. Комнаты наполнялись светом неонов и тел: стройных, уверенных, нарочито пьяных. На кухне хрустели ледяные кубики. В зале дымили вейпы. В спальнях шептали подушки, пахнущие потом, стонами и секретами. На террасе — ветер, который даже в июле был холодным, как нежеланная трезвость. Лиса уже не считала бокалы. Сначала это было шампанское с мятой и клубникой сердечком. Затем кто-то протянул ей коктейль с ликёром, который пах детством и горел в животе. Затем — прозрачная водка из хрустальных рюмок, которые Сехун когда-то привёз из Парижа, «потому что было скучно». После — она уже не помнила. Она смеялась. Слишком громко. Курила, даже не прикрывшись. Откидывала голову назад и показывала горло, словно вызывала кого-то на поединок. Глаза блестели, щеки горели, а волосы были спутаны в идеальную небрежность. — Манобан, — Сехун подошёл к ней с бокалом, уже нависая, как лощёный бог из рекламы духов. — А слабо? — На что? — спросила она, язык едва послушно ворочался, но она держалась. Пьяная, но гордая. — На лифчик. Тот, за который ты готова умереть. Лиса прищурилась. Где-то глубоко в сознании вспыхнуло предупреждение — красное, как сигнал выхода, как губы Дженни, как все те «нет», что она уже не помнила. Но она проигнорировала. — Что я должна сделать? Сехун усмехнулся. — Украдёшь его у неё. И принесёшь мне. В эту ночь, до рассвета. Я дам тебе пятьсот долларов. Он вынул из бумажника хрустящую купюру, сложил пополам и положил ей под лямку топа, словно это была сцена в стрип-клубе, а не на террасе в кампусе. — Ты сумасшедший, — засмеялась Лиса. — И больной. — Конечно, — кивнул Сехун, — я же из этих. Извращённые папины сыночки. Мы так развлекаемся, когда скучно. Манобан шатнуло от смеха и алкоголя. Она чуть не опрокинулась через перила, но успела ухватиться за столик. Сехун поймал её за талию. — Ты всё равно её хочешь, — прошептал он. — Это заметно. Даже Чеён заметила. А она у нас, считай, слепа к человеческим слабостям. Лиса вырвалась. — Пошёл ты, Сехун. — Только не забудь: пятьсот долларов. Один кружевной трофей. Один шаг ближе к своим желаниям. Или хотя бы к окончательному саморазрушению. Саморазрушение пришла позже. Уже когда Лиса почти валялась на ковре в гостиной, положив голову на колени незнакомки, которая, кажется, училась на искусствоведении и пахла маслом для тела с запахом грейпфрута. Вход Дженни был — как всегда — эффектом неожиданности. Ни шума, ни драмы. Просто дверь открылась и она вошла. Вся в чёрном. Приталенное платье, волосы забраны в хвост, макияж идеальный до пряной жестокости.  Ким могла быть рыбой фугу — красивой, притягательной, смертельно опасной. Все знали, что если прикасаться — делать это надо с хирургической точностью. Иначе… — Ты снова пьёшь, — тихо сказала Дженни, подойдя ближе. — Я так живу, — хрипло ответила Лиса, приподнимаясь. — Нет, ты просто разрушаешься. Лиса посмотрела на неё, дыхание вдруг перехватило — Дженни стояла совсем близко. Близко настолько, что можно было увидеть изгиб её острой ключицы, как играет свет на коже под тонкой тканью. И ещё — та самая бретелька. Когда кружево белья предательски выглядывает из-под рубашки, майки или топа, это считается неприличным и неэтичным — Дженни же всегда было плевать: она специально носила его так, чтобы ошибка этикета была сразу заметна.  Лиса пьяно рассмеялась. — Что? — Я сейчас должна… — прошептала Манобан. — У тебя что-то есть, что мне очень нужно. — У меня? — Дженни подняла брови. — И что же? — Только не бей, ладно? — Лиса? — Сехун поспорил со мной на твой лифчик. Он даст мне пятьсот баксов, если я… Дженни молчала. Вежливо или зло — опьянелый взгляд не мог сфокусироваться и понять. — Я , ну, я не ради денег. Просто… — Манобан запнулась, голос дрогнул. — Просто ты давно хочешь дотронуться до меня, но не знаешь, как. Лиса кивнула. Медленно. Словно это было признание в ужасном преступлении. И оно было им, в каком-то смысле. — Хорошо, я дам тебе его, — пролепетала Дженни, опускаясь на колени рядом. — Только если ты будешь смотреть мне в глаза, когда я буду снимать его. Мир на секунду замолчал. Лиса, кажется, отрезвела за секунду. Это больше, чем просто спор. Это — вызов. Это — приглашение. Это — предупреждение. Это — провокация. И, возможно, билет в ад. Но тот уже сидела рядом, на коленях, и смотрела прямо в светящиеся глаза. — Встань, — тихо сказала Дженни, не отводя взгляда. — Пойдём. Лиса встала медленно, словно ноги вдруг стали чужими. Дженни уже шла вперёд — сквозь полутёмный коридор, мимо смеющихся, потеющих, живых людей, которых больше не существовало.  Комната, в которую Ким их завела, была чужая — с запахом парфюма и чего-то клубничного, с огромным зеркалом и закрытыми шторами. Свет от слабого неона бил с улицы, размывая грани. Дверь закрылась мягко, почти интимно. Дженни не говорила ни слова. Только встала у стены, спиной к Лисе, и потянула молнию на платье вниз — медленно, с точностью хирурга. Плечи открылись первыми. Затем линия лопаток. Лиса не двигалась. Сердце било где-то в горле, если не в другой вселенной, как украденное вором. — Это не из-за спора, — выдохнула Манобан, словно извиняясь перед всем кружевом в этом мире, перед медовой кожей Дженни, перед самой собой. — Я знаю, — голос Дженни мать хриплым, но чётким. — Я давно это знаю. Платье скользнуло вниз, с шумом упав на пол. На ней был чёрный лифчик — полупрозрачное кружево, тонкие бретели, изящный вырез, словно созданный, чтобы разрушать чужую пубертатно-лесбийскую волю. Дженни развернулась. — На, бери. — Ким взяла край ткани пальцами и потянула вниз, неспеша. — Ты ведь ради этого пришла? Лиса сделала шаг. Дышала рвано, словно после бега. Манобан протянула руку, но так и не взяла лифчик. Вместо этого дотронулась до ключицы Дженни. Осторожно, словно боялась обжечься. — Не могу… просто взять. — Тогда сними. Сама. Это звучало как благословение. Как проклятие. Как всё, что Лиса мечтала услышать. И боялась. Тонкие пальцы скользнули к застёжке, мелко дрожа. Ткань поддалась с лёгким щелчком. Дженни, кажется, не моргала. Только смотрела Манобан в глаза, как и просила сама. Взгляд на взгляд.  Дыхание в дыхание.  Пульс в унисон. Лифчик упал. Между ними повисла та самая секунда — чистая, как удар. А затем Дженни убила-добила-шагнула ближе и прошептала: — Теперь ты знаешь, как это. Лиса не ответила. Просто наклонилась и поцеловала Ким — без предупреждения, но с диким голодом, словно весь вечер держалась на волоске. На смехе. На шутке. На глупом споре. А теперь — на обнажённой коже, на прикосновениях, которые нельзя было больше притворяться несерьёзными. Поцелуй был без намёка на случайность. Он был — неизбежностью. Лиса целовала жадно, словно весь воздух в комнате принадлежал Дженни, и чтобы выжить, нужно было быть ближе, глубже, сильнее. Пальцы дрожали, скользя по талии, по изгибу спины, по голой коже, такой горячей, что всё адекватное кружилось в голове. Ким отвечала не сразу. Сначала — стояла недвижимо, словно давая Лисе шанс подумать, пожалеть или отступить. Но Лиса не отступила. И тогда Дженни цапнула её за затылок, утопив пальцы в волосах, и перехватила поцелуй так, словно наконец признала, что ей этого тоже хочется. И очень давно. Тела сплелись. Воздух между ними стал плотным, влажным и пьяным. — Сними это, — выдохнула Дженни, чуть отстраняясь, дёргая за подол футболки, что была на Лисе. — Чужое, и не идёт тебе. — А ты хочешь… свою вернуть? — усмехнулась Лиса, голос дрогнул — Дженни скользнула холодной рукой под ткань, приподнимая Манобан.  — Я хочу тебя. Не одежду, дурная. Слова были как удар током. Без шутки. Без улыбки. Просто — правда. Лиса подняла руки выше, позволяя стянуть футболку. Та упала где-то сбоку, ближе к бюстгальтеру. Дженни жадно обвела взглядом тело. Это было не просто «нравится» — это было почти благоговение, почти голод. — Лалиса, — произнесла она, медленно, пробуя имя на вкус. — М? — Я трахну тебя так, что тебе станет всё равно, ради чего ты пришла. — Поздно, — хрипло выдохнула Лиса. — Я уже ничего не помню. Движения были сначала неуклюжими — как у тех, кто слишком долго сдерживал себя. Они цеплялись за кожу, целовали с шумом, сбивая ритм. Дженни толкнула Лису к кровати, сама нависла сверху, опираясь на ладони, а затем провела языком по ключице, медленно, изучающе, словно хотела запомнить вкус. Лиса выгнулась под горячим телом, впиваясь ногтями в бёдра. Дыхание стало бедного олененка, загнанного голодным волком. — Не смотри так, — прошептала она. — Почему? — Я распадаюсь. Дженни улыбнулась. — Я потом соберу. Лишнее бельё было сброшено — почти беззвучно. Чёрное и белое кружево растворилось в тенях, с ним исчезло и последнее «можно?». Осталась только кожа к коже. Жар. Руки. Губы. И этот тихий, полный искренности стон, когда Дженни наконец дотронулась до промежности Манобан, без стеснения, словно всегда знала, куда именно и как. Лиса содрогнулась, зарываясь лицом в изгиб шеи, не выдерживая и ставя отметину на безупречной медовой коже. — Боже, — выдохнула Лалиса. — Нет, это всё ещё я, — коротко рассмеялась Ким. Пальцы Дженни были неспешными, уверенными— словно всё уже происходило сотню раз, только не в этой комнате и не на этом свете. И всё равно, Лиса дрожала под её прикосновениями, словно впервые позволяла кому-то заглянуть под свою небрежную, шумную оболочку. Стук сердца отдавался в висках. Лиса почти не дышала, ловила каждый взгляд, каждую лишнюю тень от ресниц Дженни.  У Манобан тряслись даже колени, но она держалась. Потому что Дженни держала её. Потому что тёмные глаза не позволяли свернуть обратно. Остатки ткани шуршали, сползая по плечам — медленно, с нажимом. Каждое движение было выверено, но не случайно. Дженни не просто раздевала Лису — она словно снимала с неё защиту, слой за слоем, пока под пальцами не осталась только та, что настоящая. Манобан всхлипнула — от нетерпения, от лёгкого испуга, от желания, в котором наконец перестала себе отказывать. Она запуталась в чьих-то волосах — своих, Дженни, — потерялась в запахах: кокос, цветочный табак, что-то пряное и недозволенное раньше. — Смотри на меня, — тихо пролепетала Ким. Не как требование — как спасение. — Иначе я остановлюсь. Манобан посмотрела. Пришлось. Распахнулась. Открылась. Как может открыться только та, кто всё время притворялся сильным. Она ахнула, но не от боли — от нахлынувшего. От того, как точно всё было. Словно никто никогда раньше не касался её так — уверенно, не торопясь, не спрашивая лишнего, но при этом зная всё. Именно туда. Именно так.  Именно сейчас. Именно Дженни. Губы Ким были непривычно сухими и жаркими, пальцы — холодными. Затем всё смешалось — дыхание, тепло, ритм. Затем Лиса вовсе забыла, что именно должна была украсть. Затем ей стало всё равно, кто победил в споре. Главное — она больше не чувствовала пустоты внутри. Без Ким ей всегда пусто. Руки дрожали. Манобан пыталась спрятать это, сжать простыню, вцепиться в Дженни — хоть за что-то, что не разваливается под ней. Но пальцы всё равно подрагивали — не от страха. От чувства, к которому она не привыкла.

Безоружность.

— Я не… — задыхаясь, прошептала Лиск. — Не говори, — перебила Ким. Мягко, почти ласково. — Не нужно. Она целовала Лису так, словно целовала не тело, а душу. Слишком бережно, чтобы это была просто страсть. Слишком глубоко, чтобы Лиса могла это рационализировать. Ким была красотой, которую обычно только смотрят. Желают. Завидуют. Но не трогают. Не получают. И уж точно не держат так близко. — Ты не должна быть сильной, — проговорила Дженни. Между поцелуями. Между движениями, медленными, настойчивыми. — Не со мной. Лиса снова плакала. Беззвучно. Потому что нельзя быть сильной, когда тебя вот так раздевают — не только физически, а до самого нутра. Потому что всё, чего она боялась, — быть слишком нуждающейся, слишком уязвимой — Дженни сейчас принимала. Не отталкивала. Не смеялась. Не убегала. Она осталась. Оставалась. Была. — Я не думала, что ты такая… настоящая? — прохрипела Лиса. — Я — нет, — улыбнулась Ким. — Но с тобой становлюсь. Манобан засмеялась — коротко, срываясь, срывая голос. И тут же всхлипнула, сжавшись от накатившего.  Потому что это было чересчур. Потому что с неё впервые не требовали весёлой маски. Потому что впервые её просто видели. И не разворачивались. И всё ещё целовали. Всё ещё оставались внутри. Всё ещё держали. Тишина была густой, почти липкой. Лишь мокрые звуки тел, срывающийся хрип, и чёртов, ровный, спасительный ритм. Лиса впервые поверила. Хоть на секунду. Что она заслуживает чего-то такого настоящего. Даже роскоши — даже Дженни. Дженни двигалась в ней так, словно читала сами мысли. Прошлые, нынешние и будущие. Не грубо — настойчиво. С каждым нажимом, каждым кругом пальцев Лиса растворялась чуть больше и сгорала тише, но ярче. — Джен, — сорвалось с губ. Почти на грани рыдания.  — Я здесь. Дженни и правда была с Манобан — вся, целиком. Не играла, не убегала глазами. Присутствовала. Нажимала лбом к её лбу, невесомо прикасалась губами к щеке, к виску, словно хотела унять пульс. Но сама дышала, словно после бега — рвано, глубоко, с нажимом на «я тебя хочу» в каждом выдохе. Пальцы вошли в Лису полностью. Без предупреждения — но с доверием. С тем же особенным правом, которое она сама вручила — где-то между вздохами, ногтями на спине и искренним «я распадаюсь». Дженни не ускоряла ритм — она вела его. Уверенно и не давая Лисе ни одной мысли, кроме тела, тепла и «ещё». Манобан рванулась навстречу — инстинктивно. Притянула Ким ближе, словно хотела вобрать внутрь. Их лбы снова соприкоснулись, Ким не отводила взгляда ни на секунду — лишь сильнее двигалась в девушке, ещё глубже, ещё-ещё-ещё. Равномерно, слегка сдавливая фарфоровые бедро, чтобы зафиксировать. Чтобы никуда не сбежала. Хотя, впрочем, подобных мыслей в умной блондинистой голове Лалисы не возникало, особенно сейчас. — Ты такая… — Дженни чуть прикусила губу, не договорив. Потому что сказать всё было невозможно. Потому что всё было здесь — под пальцами, под её телом, между их тел. Влажно. Горячо. Слишком близко. Слишком правильно. Лиса закусила губу — до крови. Не выдерживала. Ни силы, ни нежности. Ни себя, когда вот так… когда так правильно. Она сдалась — впервые не с боем или обороной. Просто откинула голову и выдохнула: — Дженни, я… — Знаю. И поцеловала — в тот момент, когда всё внутри Лисы оборвалось. Когда дрожь прошла через всё тело, когда не осталось ни слова, ни воздуха. Когда вся уязвимость потекла вместе со смазкой по, всё ещё двигающимся внутри неё, пальцам Ким. Только губы Дженни — закрывающие крик, приглушающие дрожащий, ломкий, слишком настоящий конец. Конец — чтобы начать с начала. С них. Воздух в комнате стал плотный — с привкусом пота, кожи и того самого «наконец». Дженни гладила Лису по спине — кругами, не спеша. Словно зашивала разорванную оболочку, не торопила, не отпускала. — Ты в порядке? — наконец тихо спросила Ким. Лиса лишь кивнула, уткнувшись в изгиб шеи. Пауза. — И ты серьёзно хотела отдать ему мой лифчик? Манобан хрипло выдохнула в кожу: — Звучит тупо, когда мы голые и обнимаемся, после того, как.. — Особенно с учётом того, что он теперь где-то под кроватью, а я без него. Лиса вздрогнула — то ли от смеха, то ли от стыда. Подняла голову, глядя ей в глаза. — Я идиотка, да? — Ну, не совсем, — Дженни усмехнулась, провела пальцем по щеке, поправляя прилипшую прядь. — Иначе я бы не пришла за тобой сюда. — Или не кончила, — проворчала Лиса, и Ким хохотнула. Беззлобно, почти нежно. — Слушай, я даже не знаю, что теперь глупее: то, что ты спорила с Сехуном на мой лифчик или то, что я вот так легко его сняла. — Не легко, — возразила Манобан, поднимаясь на локтях и глядя в упор. — Это было не легко. Дженни замолчала. Кивнула. — Знаешь, если бы ты просто попросила — я бы всё равно осталась. — Я не умею просто просить. Ким нежно провела рукой по щеке Лисы. — Тогда учись. Начни с меня. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Без слов и притворств. Дженни — воплощение роскоши и хищной недоступности, сейчас — рядом, настоящая. А Лиса — вечный, яркий, громкий шут, сейчас — молчаливая и открытая. Такая, какой никто её не знал. — Лис, — медленно начала Дженни. — Что? — Мы всё ещё не дома. — М-м, — протянула она, скользнув рукой по талии Ким, — значит, ты хочешь вернуться? — Я хочу посмотреть, как ты объяснишь Сехуну, что лифчика не будет. Лиса усмехнулась. Нагнулась к её уху: — Я скажу ему, что ты сняла его сама. — Слишком банально. — Тогда скажу, что я его сожгла. В агонии любви. — Лалиса. — Ладно, скажу, что проиграла. И что вместо лифчика теперь у меня есть кое-что получше. — Что же? — Ты. — Это уже не спор, — прошептала Дженни, прижимаясь ближе. — Я знаю, — ответила Лиса.