Держи и не отпускай

Слова. Чэн Сяоши тщетно пытается вспомнить, что было последним, что он сказал Лу Гуану? А что он услышал в ответ? Наверняка они снова спорили, да, Чэн Сяоши совершенно точно снова сделал что-то, что Лу Гуану не понравилось, на что в ответ его напарник скорее всего разразился гневной тирадой. Может, даже обозвал. Может, даже не один раз. Чэн Сяоши не помнит. Он совершенно не помнит этого, и в голове пугающе белый лист. Вот Эмма летит в пропасть, а Чэн Сяоши успевает заметить обреченное выражение на ее лице — животный ужас мешается с горечью, и он сводит ладони вместе, выныривает из снимка и… Худшие несколько часов в его жизни стартуют именно здесь. Когда Чэн Сяоши был маленьким и проснулся на утро, не обнаружив родителей в спальне — он думал, что умрет в ту же секунду. Он думал, что никогда и ничего в его жизни не будет хуже того отчаяния, которое накрыло с осознанием, что родителей в доме нет. Но они не умерли — по крайней мере у него не было никаких весомых доказательств, ни заключения о смерти, ничего. Просто пропали без вести. И когда он видит воочию, как его напарник, сосед, лучший друг истекает кровью на их стареньком диване в темном фотоателье — он слышит звук, с которым мир рассыпается на мельчайшие кусочки. Он слышит собственное сердце, грохочущее в ушах, а затем вой сирен, и Цяо Лин принимается рыдать, и все превращается в мешанину, хаос из звуков и слов, которые не достигают сознания, потому что Лу Гуан мертвенно-бледный и он не двигается, и, кажется, не дышит. Слова. От Чэн Сяоши требуют много-много слов, пока он сидит в комнате для допроса, и он спрашивает раз, другой, десятый: — Что с Лу Гуаном? Офицеры делают вид, что не слышат, возвращаясь к протоколу, и продолжая по кругу требовать от него всю хронологию событий. Им просто нужно восстановить полную картину произошедшего, потому что это все подозрительно, вы понимаете? Ваша сестра… А кем она вам приходится? А кем вам приходится пострадавший? А чем вы занимались до того, как все произошло? Вы выпивали? Поссорились? Может быть, вы употребляли запрещенные вещества? И Чэн Сяоши начинает злиться. И Чэн Сяоши начинает психовать и раздражаться, и даже вскакивает с места, но вместо ответа на один-единственный вопрос, который он задает; вместо слов, которые так сильно ему нужны, чтобы восстановить свой практически рухнувший мир, чтобы перестать дергать рукав с запекшимся на нем пятном крови — вместо всего этого он получает тяжелый вздох, и его оставляют в камере одного. Кто-то кого-то зовет. Голоса сначала отдаляются, а затем снова приближаются. Тяжелые шаги нескольких пар ног. Неторопливые. Никто, блядь, здесь, никуда не торопится. И наконец они звучат. Слова. — Его не спасли, умер. Никто не торопится, потому что торопиться им больше некуда. Возможно, когда родители пропали, он был слишком мал, и его сердце было недостаточно вместительным, а может дело в том, что он был все же полон надежды — но горе от утраты перешло в перманентную тоску и обиду, которые не оставляли его по сей день. Со временем горе перестало быть горем и стало тупым бессилием. Сейчас Чэн Сяоши вырос. И, наверное, выросло и его сердце — он не уверен, насколько сильно оно может увеличиваться в размерах с возрастом, он терпеть не мог биологию в школе, но чисто логически это звучит разумно — так или иначе, груз ужаса, который на него сваливается, когда он слышит эти слова, оглушает. Его не спасли. В какой-то момент перед ним появляется еда. Чэн Сяоши слишком ослеплен, чтобы узнать в тарелке перед собой дешевую лапшу. Возможно, он даже знает, из какой она закусочной. Возможно, они были там с Лу Гуаном. Умер. Комната вокруг Чэн Сяоши начинает кружиться. Нежное тесто встает поперек горла. Вкус у блюда отвратительный — пересолили, видимо. Говорят, что люди, когда влюбляются, еду пересаливают. Иногда переваривают. ;;; — Ты лапшу переварил. Это уже не «дар мужской общаги», а скорее «ком». Лу Гуан цокает, склонив голову над небольшой кастрюлькой с раменом. Задание выдалось не простым, и Чэн Сяоши, слишком перегруженный чужими эмоциями, в очередной раз не смог заснуть. Перевернулся с боку на бок раз сорок, пересчитал мысленно сначала баранов, потом овечек, а когда те трансформировались в пушистых белых котов, которые напрочь отказывались пересчитываться, лениво разбредаясь по закоулкам его воспаленного разума, он наконец встал с кровати. А затем встал и Лу Гуан. И вот теперь они оба склонились над небольшой алюминиевой кастрюлькой, наблюдая и пытаясь оценить масштабы катастрофы. На взгляд Чэн Сяоши все не так уж и плохо. Да, немного разварилась, но… — Вкус от этого хуже не станет, — наконец резюмирует он и пихает Лу Гуана в плечо, чтобы освободил место. — Лук нарежешь? — просит он, тыкая лапшу палочками. — Уже. Чэн Сяоши искренне старается не заляпать все вокруг, когда переливает содержимое кастрюли по тарелкам, но аккуратность — явно не его конек, поэтому, конечно же, он проливает часть дымящегося бульона на стол. — Ауч! — и на себя. Лу Гуан тут же материализуется рядом и бесцеремонно отбирает у него кастрюлю. — Балда, — он убирает посуду в сторону и поднимает руку Сяоши за запястье, критически осматривая. — Да ерунда, я не… — все его протесты запинаются о суровый взгляд Лу Гуана. — Ожог будет, — говорит наконец тот и сует пострадавшую руку под поток холодной воды. Чэн Сяоши хмурится: вода ледяная. У него аж зубы сводить начинает. Лу Гуан заканчивает с сервировкой, пока Чэн Сяоши смиренно держит кисть руки под проточной водой. Что-то подсказывает, что лучше не двигаться раньше времени, по крайней мере пока Лу Гуан не скажет, что достаточно. Лу Гуан сегодня не в духе. Еще бы, заслугой Чэн Сяоши оба снова не спят, хотя он честно пытался Лу Гуана уговорить спать дальше, но того разве переспоришь? Чэн Сяоши в жизни таких упертых не встречал. И глядя, как белоснежная макушка суетится по фотоателье, Чэн Сяоши не смеет убрать руку из-под струи, хотя понимает: даже серьезный ожог нет смысла держать под водой так долго, как держит он, но все же с места не сдвигается. Так Лу Гуану спокойнее будет. Ради спокойствия Лу Гуана он и весь под воду залезет, если надо. — Покажи, — Лу Гуан хмурится, осматривая мокрую кисть руки пару минут спустя, когда наконец уносит чашки, полные ароматного бульона, в гостиную. Стоя вот так рядом, Чэн Сяоши может разглядеть, из чего складывается хмурость напарника. Из бровей, сведенных на переносице. Из складки между ними. Рука даже дергается дотянуться и разгладить. А то морщины появятся, состарится раньше времени. Впрочем, Лу Гуан и так порой выглядит куда старше своих лет. Чэн Сяоши смотрит на него и невольно думает: что там за этим тяжелым взглядом прячется? Какие смурные мысли не дают Лу Гуану расслабить спину и плечи? — Бестолочь, — бурчит Лу Гуан. — Пошли есть. И выключает наконец воду. ;;; — Чэн Сяоши, к тебе пришли. Чэн Сяоши отрывает взгляд от лапши и быстрым движением вытирает слезы. В пороге стоит офицер Чэнь. Чэн Сяоши встречался с ним лишь однажды — это подопечный капитана Сяо, он их и познакомил. Не то чтобы ему сейчас есть до этого дело. Не то чтобы ему есть дело хоть до чего-то. Чэн Сяоши позволяется себя вывести из участка — офицеры провожают обоих любопытными взглядами, но ничего не говорят. Чэн Сяоши едва запоминает дорогу — попроси кто-то вернуться сейчас назад в камеру и черта с два он сможет это сделать. Машина у офицера Чэнь простенькая, скорее всего подержанная. Чэн Сяоши усаживается на место рядом с водителем. — Тебя ввели в курс дела? Чэн Сяоши не отвечает, молча глядя на свои руки. Пальцы мелко дрожат, поэтому он стискивает ладони в кулаки. Глаза все еще жжет, но расклеиваться перед едва знакомым человеком точно не входит в его планы. Где-то в отдалении мелькает мысль, что он не знает, где сейчас Цяо Лин, но разум слишком онемел, чтобы развивать эту мысль. — Отдохни пока. Двигатель автомобиля урчит успокаивающе, почти медитативно, и Чэн Сяоши позволяет себе погрузиться в состояние на грани сна и яви, утыкаясь носом в прохладное оконное стекло. Тело немного знобит, поэтому он зарывается глубже в кофту, пытаясь согреться. Возможно, Чэн Сяоши больше никогда не сможет согреться. ;;; — Оставь чашку в раковине. Я потом помою. — Я и сам… — Сам ты уже сделал, что мог, — обрывает его Лу Гуан, кивая на руку. Чэн Сяоши тоже скашивает взгляд на покрасневшую кожу. Не такой уж и сильный ожог. Но прежде, чем Чэн Сяоши успевает возразить, Лу Гуан пихает ему в руки кошку: — Иди лучше Элизабет покорми. Судя по ее мокрой морде, она бульон из кастрюли вылакала. Как бы не померла. — Ну ты ж от моей еды еще не помер. Лу Гуан награждает его взглядом. ;;; — Сам ты уже сделал, что мог, — бормочет Чэн Сяоши сам себе, сверля взглядом экран чужого телефона. Слушая минуту назад разговор офицера с супругой, Чэн Сяоши невольно почувствовал себя непрошеным свидетелем чужого счастья. Офицера Чэнь ждут дома, у них скоро будет ребенок. Чэн Сяоши продолжает смотреть на чужой снимок. Счастливые. Боже, они выглядят такими счастливыми… Почему людям не дано ценить то, что они имеют? Почему никто и никогда не умеет наслаждаться моментом и лишь спустя время понимает, какую огромную ценность этот момент в себе заключал? Знали ли люди на этой фотографии, что этот момент — один из самых счастливых и важных в их жизни? Был ли он таковым для них, когда раздался щелчок фотокамеры? Чэн Сяоши испытывает странное удовлетворение, которое граничит с мазохизмом, пока смотрит на этот снимок. Это чужое счастье. Это чужие люди. Он заставляет экран не гаснуть, проводя по нему пальцем снова и снова, когда… Точно. Снимок. В его руках снимок, и это — то единственное, что подвластно Чэн Сяоши как никому другому. Он держит в руках время. — Когда этот снимок сделан? — его голос осипший. В горле неприятно скребется от жажды, и он пытается проглотить это чувство. Сейчас не время отвлекаться на такие мелочи, как желание пить. — Два года назад на регистрации, а что? Два года. Два года назад… Отмотать время на такой срок будет достаточно, чтобы все исправить. Два года назад Лу Гуан был еще жив. И голос Лу Гуана, который звучит в этот момент в голове Чэн Сяоши, оглушает, заставляя его оцепенеть. «Не лезь в прошлое и будущее, сколько можно повторять?» Чэн Сяоши обещал не нарушать правил. Он просто не может этого сделать, потому что Лу Гуан бы разозлился, он бы расстроился, он бы… Но мертвые не злятся. Лу Гуан не разозлится и не расстроится, потому что он больше не способен этого сделать. Со вздохом Чэн Сяоши отдает телефон обратно офицеру Чэнь. Он не может так поступить хотя бы из уважения к памяти своего друга. Он не может так его разочаровать. ;;; — Балбес, тут камеру не клади, влажно же. Иногда Чэн Сяоши кажется, что он изобретает все новые и новые способы вывести Лу Гуана из себя. Он не специально, честно. Он просто… такой. Не очень внимательный. Забывчивый. Импульсивный. Лу Гуан все эти качества в людях на дух не переносит, и Чэн Сяоши это прекрасно известно. Не проходит и дня, чтобы Лу Гуан не бросил недовольное: — Болван. Или: — Идиот. Однажды Чэн Сяоши даже подсчитал. — Девятнадцать! Уму не постижимо, ты девятнадцать раз обозвал меня за сегодня! Лу Гуан в ответ лишь хмыкает, даже не отрывая взгляда от книги. — Нет, серьезно, если брать в расчет, что ты говоришь в среднем пятьдесят фраз за сутки… Вот теперь Лу Гуан все-таки прекращает читать. — …то получается в каждой третьей звучит оскорбление. — В каждой двух целых и шести десятых, — наконец подает голос он. И в ответ на недоуменный взгляд поясняет: — Пятьдесят разделить на девятнадцать будет не три, а две целых шесть десятых. ;;; Вот же зануда. Чэн Сяоши улыбается. Грязным рукавом утирает выступившие слезы. Очередное воспоминание развеивается перед его взором, когда они наконец заезжают на территорию. Хватает лишь взгляда, чтобы понять: больница. Значит, он приехал попрощаться. — Кстати, я прикупил тебе одежду. К Лу Гуану в старом нельзя. Чэн Сяоши невольно бросает взгляд на свою кофту. На правом рукаве уродливо засохшее пятно крови. — Спасибо, — бормочет он, принимая крафтовый пакет. Внутри рубашка и брюки. На удивление рубашка не черная, и Чэн Сяоши кисло усмехается. Лу Гуан, который блюдет правила и порядки, был бы недоволен. Снова. Сегодня Чэн Сяоши в очередной раз выведет его из себя. Даже на том свете достанет. По крайней мере, это будет в последний раз. ;;; — Ну… ты готов? Нет. Чэн Сяоши не готов, потому что к такому никогда — слышите? — никогда, блядь, нельзя быть готовым. Что бы ни ожидало его по ту сторону двери, он не сможет с этим смириться. Он не сможет это пережить. Как вообще можно ожидать, что он будет способен жить дальше жизнь после того, как он потерял лучшего друга? После того, как его отняли. Отняли у него Лу Гуана. К горлу подступает тяжелый ком, и Чэн Сяоши пытается сглотнуть, но у него не получается. Получается только хватать ртом воздух, как у рыбы, вытащенной насильно на берег, и он не сразу понимает, что начинается захлебываться рыданиями. В колени стреляет слабость, дверь перед ним открывается. Первое, что бросается в глаза — свет. Огромное, просто невероятное и неуместное количество света, которое затапливает Чэн Сяоши и… Чэн Сяоши падает на колени, когда ноги окончательно подводят, потому что серые — родные — глаза смотрят прямо на него. — Л-Лу Гуан? Ты что, жив? Недоверие, которое захлестывает Чэн Сяоши, ошеломляет. Это какой-то абсурд. Он наверняка ударился головой, пока добирался до больницы, или их автомобиль попал в аварию, и теперь он находится в предсмертных грезах или на операционном столе под мощной дозой седативного, потому что это все не имеет ровным счетом никакого смысла. Кроме того, что Лу Гуан — действительно живой и дышащий — и впрямь смотрит прямо на него. И он слегка приподнимает брови: — А что? Разочарован? — Да я не в том смысле, — в один шаг Чэн Сяоши оказывается у кровати друга. Невыносимо сильно хочется в этот момент коснуться его тела, просто чтобы убедиться, что оно теплое и живое, а не окоченевшее. Но следующие слова Лу Гуана отбивают это желание напрочь. — Уйди, я отдыхаю. Снова. Снова Чэн Сяоши его чем-то разочаровал. И дальше начинается какой-то хаос из слов, которые едва достигают сознания Чэн Сяоши, потому что выясняется что-то про ушедшего из жизни Лю Миня («задушил себя наручниками в допросной, сместил перстневидный хрящ, не спасли»), но Чэн Сяоши слушает в пол уха, не отрывая глаз от Лу Гуана. Он вдруг чувствует себя смертельно уставшим. Он жив. Он жив. Он жив, он жив, он жив, он… Чэн Сяоши приходит в себя только тогда, когда капитан Сяо передает в руки Лу Гуана телефон Лю Миня, и Чэн Сяоши прекрасно знает, что это значит. Нет. Они не посмеют. Это просто сумасшествие — Лу Гуан только после операции, он едва отошел от наркоза, а они уже хотят заставить его работать? Чэн Сяоши как никому другому известно, как именно способности влияют на их тело и разум. Каждый раз, когда он сам выныривает из снимка, он еще несколько часов пребывает в состоянии тяжелого похмелья от эмоций и событий, которые только что пережил. Бессонница, кошмары и нервозность, которые приносят с собой ныряния, стали уже частью жизни, и Чэн Сяоши абсолютно убежден — для Лу Гуана использование его способности тоже не проходит бесследно. Это выматывает. Изнуряет. И заставлять Лу Гуана в его состоянии сейчас использовать свою силу — это просто издевательство. — Нет, — Чэн Сяоши забирает телефон Лю Миня прежде, чем Лу Гуан успевает его активировать. — Чэн Сяоши… Кажется, его имя звучит одновременно — его произносят и Цяо Лин, и капитан Сяо, и сам Лу Гуан. — Он только пришел в себя после наркоза, а вы хотите его заставить работать? — Чэн Сяоши, важна каждая минута… — Мне плевать, — отрезает он Повисает тяжелая пауза. Лу Гуан, который полусидит в своей койке, прикрывшись одеялом, и медленно — сонно — моргает, даже не скрывает своего удивления. Цяо Лин рядом не смеет сказать ни слова. Капитан Сяо с офицером Чэнь переглядываются. Нет. Чэн Сяоши не даст этому произойти так скоро. Он чуть не потерял своего лучшего друга, он просто не может подвергнуть его опасности вот так сразу — с места в карьер. Все его нутро сжимается от мысли, что Лу Гуану все еще может угрожать опасность, и он не собирается стоять в стороне. Он и так сделал достаточно ошибок. — Позже. Приходите в другой день и… делайте, что хотите. Но сегодня оставьте нас… его в покое. Чэн Сяоши больше не смотрит ни на кого из них, отворачиваясь и садясь на дальнее кресло, где до этого сидела Цяо Лин. Все в палате смотрят на него во все глаза. Пусть смотрят. ;;; Чэн Сяоши просыпается посреди ночи от того, что его грудную клетку сжимают тисками. Ему приснился отвратительный, полный кровавых подробностей сон. Он пытается стряхнуть наваждение, но получается с трудом. Воздух вокруг словно лишен кислорода, и он едва может дышать, сжимая футболку на груди в кулак. Это просто сон. Это просто дурацкий сон, в котором Лу Гуан, истекающий кровью на их диване, умер прямо на его руках, и когда скорая добралась до фотоателье, было уже поздно. Слезы стекают по его щекам, падая на скомканное на коленях одеяло, и Чэн Сяоши подавляет всхлип, вгрызаясь зубами в кожу на внутренней стороне щеки. Железный привкус во рту немного отрезвляет. Кое-как он поднимается с постели, откидывая в сторону одеяло. Взгляд мажет по пустой верхней полке кровати, и в первую секунду на него накатывает разрушительная паника. Пальцы впиваются в металлический каркас кровати, когда он не обнаруживает Лу Гуана на своем месте. Только спустя несколько отвратительных и тягучих мгновений Чэн Сяоши вспоминает. Он в больнице. Успокойся, он просто в больнице, и он там в безопасности. В безопасности. Чэн Сяоши заставляет себя отвернуться и выйти из спальни. Приходится держаться за поручень, потому что тело отказывается слушаться, и он едва чувствует ступени под голыми пятками. Не хватало еще навернуться с лестницы для полного счастья. В фотоателье темно. И ужасающе, убийственно тихо. Чэн Сяоши не заходит в гостиную, потому что и так прекрасно знает, что там увидит. Он видел это только что во сне, ни к чему видеть это вживую. Цяо Лин сказала, что заменит диван и ковер, но на это потребуется время. Чэн Сяоши до тех пор не собирается даже смотреть в сторону той комнаты. Вместо этого он проходит в небольшую кухню. Свет из холодильника слепит глаза, когда Чэн Сяоши достает небольшую бутылку с водой. Он успевает сделать всего глоток, когда понимает, что его тошнит. Чэн Сяоши лишь чудом успевает добраться до туалета на втором этаже, когда его выворачивает. Желудок судорожно сжимается, избавляясь от непереваренных остатков лапши, которую он ел днем в участке. Мерзость. Чэн Сяоши приваливается спиной к кафелю. Он так и не включил свет и возможно зря, потому что, может быть, при искусственном освещении ужасные картинки из сна — из воспоминания — оставили бы его в покое. Но он в темноте, поэтому в покое его не оставляют. ;;; — Господи, как можно было так накидаться?! Голос Лу Гуана режет по барабанным перепонкам так, словно он кричит ему прямо в ухо. Чэн Сяоши морщится. — Лу Гуа-а-ан, оставь меня. Это день рождения Лу Гуана, и Чэн Сяоши решил ни в чем себе не отказывать. Первые несколько бокалов шампанского заставили его ощутить такую легкость, какую он не испытывал уже очень и очень давно. Наверное, месяцы прошли с тех пор, как ему был так блаженно. Лу Гуан всегда говорил, что Чэн Сяоши — идеальная для алкоголя мишень. Затем — текила. Ее принесла Сюй Шань-Шань, и Чэн Сяоши с разбегу вписался в дегустацию, которая закончилась… Здесь. — Давай, надо тебя сполоснуть, — Лу Гуан поднимает его с пола за подмышки. — Или все еще тошнит? — Нет, никаких полоснуть, — Чэн Сяоши скулит, вяло пытаясь отпихнуть от себя друга, но получается так себе. В итоге его все-таки запихивают под холодный душ. Он ежится и брыкается всеми конечностями, но Лу Гуан держит крепко. Интересно, это он такой сильный или я из-за алкоголя ослабел? Холодные струи приводят в чувство. Лу Гуан бесцеремонно стаскивает с него сначала рубашку — это получается без особых усилий, спасибо удобной механике пуговиц, затем шорты — тут чуть сложнее, потому что к этому моменту Чэн Сяоши соображает наконец, что его раздевают, поэтому принимается сопротивляться, но в итоге все равно проигрывает. А в какой момент он остается без трусов — загадка, которую все унесут с собой в могилу. Лу Гуан пихает ему в рот зубную щетку, и мята растекается по языку. Чэн Сяоши закашливается, но послушно принимается чистить зубы. — От тебя всегда одни проблемы, — бурчит Лу Гуан, пока намыливает ему спину. Чэн Сяоши вдруг посещает любопытная мысль, а разделся ли сам Лу Гуан или так и забрался в ванную в одежде, и к своему разочарованию обнаруживает, что да — Лу Гуан в одежде. От этой мысли его щеки воспламеняются. Лу Гуан понимает это по-своему: — Протрезвел? Чэн Сяоши кивает в пустоту. Лу Гуан принимается мыть ему голову. — Все равно намокла, — тихо бормочет он и от его голоса, который медом растекается прямо по ушной раковине Чэн Сяоши, целые отряды мурашек сбегают вниз по позвоночнику. Он, кажется, действительно чувствует себя более трезвым, потому что вдруг в голову приходит наконец осознание что он, полностью голый, сидит (когда я успел сесть?) в ванной пока Лу Гуан намыливает ему голову шампунем, пристроившись сзади. Их ноги соприкасаются, и голые лодыжки Лу Гуана касаются икр Чэн Сяоши. О господи. — Давай я дальше сам, — Чэн Сяоши уворачивается от рук Лу Гуана и отодвигается подальше, чтобы Лу Гуан не заметил ничего лишнего, когда будет вылазить из ванной. Чэн Сяоши подумает об этом завтра. Если вспомнит, конечно. ;;; — О господи… Чэн Сяоши просыпается от того, что ему в лицо бьет свет. Он щурится, проклиная того, кто вкрутил такую мощную лампочку в ванной. Скорее всего, он и вкрутил. Над ним возвышается Цяо Лин. — Я еле тебя нашла, какого черта ты спишь тут? О да, он заснул прямо так, облокотившись о кафельную стенку. Шея, затекшая после целой ночи в сидячем положении, ноет просто невыносимо. Чэн Сяоши понимает, что с трудом может повернуть голову в сторону хотя бы на сантиметр. Отлично — впереди целый день в полупарализованном состоянии. — У Лу Гуана сегодня день рождения, — вспоминает он. Цяо Лин просто кивает. Конечно, она помнит. Они оба помнили и готовили сюрприз в этот день, а в проявочной, куда Лу Гуан почти не заходит, Чэн Сяоши припрятал подарки. Он купил Лу Гуану новую пижаму с крошечным вышитым котенком над карманом. Чэн Сяоши едва увидел ее в магазине, сразу понял, что уйдет домой только с ней. Там же обнаружились и тапочки. Цена немного кусалась, но последнее время дела у студии шли не дурно, так что Чэн Сяоши решил, что может позволить себе немного побаловать своего друга. Он соврет если скажет, что не любит баловать Лу Гуана. Чэн Сяоши хмуро смотрит на пижаму в своих руках. Не при таких обстоятельствах он планировал ее преподнести. — Мило, — Цяо Лин улыбается, когда обнаруживает его с этим кото-набором, но Чэн Сяоши видит, как ее улыбка надламывается. Не он один винит себя в том, что произошло. В конце концов нож был именно в ее руке. Возможно, они с сестрой — то обстоятельство, которое испортило Лу Гуану жизнь. Возможно, им безопаснее вообще было бы не встречаться никогда. Все вокруг Чэн Сяоши всегда говорят, что он — источник проблем. И Лу Гуан не раз говорил так же. Так получается они все не далеки от правды, и Чэн Сяоши и впрямь не привносит в жизни людей ничего, кроме лишних забот и переживаний? В конечном счете их сотрудничество едва не стоило Лу Гуану жизни. ;;; Лу Гуан долго смотрит на пижаму, которую Чэн Сяоши кладет на его постель. — Я ее постирал, если что, — спешить оповестить он, когда Лу Гуан открывает было рот. — На тридцати градусах, как ты учил. Вот. Я могу выйти, пока ты переодеваешься. Ой, или, наоборот, помочь надеть, — его скулы теплеют. Лу Гуан качает головой: — Потом. Его взгляд скользит по лицу Чэн Сяоши, брови на микросекунду хмурятся, но возможно Чэн Сяоши это только кажется — в конце концов, Лу Гуан постоянно хмурится. Он не удивится, если что-то в его виде заставило Лу Гуана испытать недовольство. Ничего нового. — В общем… с днем рождения, — Чэн Сяоши неловко улыбается. И в это время Цяо Лин как раз возвращается в палату. — Я сразу сказала, что ему не разрешат торт. У него поврежден кишечник, сладкое нельзя по меньшей мере ближайший месяц. Только куриные и овощные бульоны и легкоусвояемые смеси. От этих слов настроение Чэн Сяоши, которое, и так было где-то на отметке, близкой к нулю, падает окончательно. И чем он только думал? Притащить торт человеку, который сутки как пережил полостную операцию. — Ладно, можно просто задуть свечи, — говорит наконец он, решив, что занять свои руки — это лучшее, что он может сейчас сделать. Торт выглядит неплохо. Совсем небольшой, но с целой горой из ягод ежевики. В конечном счете его можно просто отдать медсестрам — Чэн Сяоши в любом случае кусок в горло не лезет. Когда каждая из десяти свечей вспыхивает, и ровные столбики пламени озаряют лицо Лу Гуана, Чэн Сяоши повторяет: — С днем рождения, Лу Гуан! Цяо Лин принимается петь поздравительную песню. Поет она просто ужасно, и Лу Гуан спешит задуть свечки. Возможно, дело в ранении, но у него это получается не очень хорошо, и наконец он сдается: — Чэн Сяоши, помоги. Чэн Сяоши наклоняется ближе — так, что их лица оказываются разделены лишь тортом. Огни свечей отражаются в зрачках напротив. Чэн Сяоши посещает ужасная мысль, что он мог больше никогда не увидеть этих глаз. Его собственные глаза начинает печь, и он поспешно переводит взгляд на свечки, чтобы задуть. — Половину твоего желания я забрал себе, — говорит он и собственный голос кажется незнакомым. Это сложно назвать вечеринкой, но в конечном счете Лу Гуан все-таки переодевается в подаренную пижаму, а торт разделяется на несколько кусочков, потому что к ним заходят капитан Сяо с офицером Чэнь. Чэн Сяоши напрягается, едва это происходит, но капитан ни слова не говорит ни о Лю Мине, ни о деле, поэтому Чэн Сяоши наконец успокаивается. Ближе к вечеру им всем приходится оставить Лу Гуана отдыхать, потому что он отвечает на вопросы все более и более бессвязно, и наконец Чэн Сяоши замечает, что друг откровенно клюет носом. Они его со своим поздравлениями явно утомили. И все же, когда все они уже собираются в пороге палаты, Чэн Сяоши не удерживается. — Я на минутку, — кивает он Цяо Лин, стараясь вложить в свою фразу смысл, который сестра уловит. Она награждает Чэн Сяоши недоуменным взглядом, затем переводит его на Лу Гуана, который устало смотрит на них из-под прикрытых век, сидя на постели, и затем ее губы складываются в многозначительную о. Дверь палаты закрывается. — Что-то забыл? — тихо интересуется Лу Гуан, когда Чэн Сяоши возвращается к кровати и останавливается, глядя сверху вниз на Лу Гуана. Новая пижама смотрится на нем слишком хорошо. Белоснежные волосы и раскосые глаза прекрасно сочетаются с вышивкой котенка, и Чэн Сяоши испытывает невыносимое желание потрепать Лу Гуана по взлохмаченной шевелюре. Но Лу Гуан скорее ему руку откусит, чем позволит это сделать, поэтому лучше Чэн Сяоши обойдется словами. Он и сам не знает, как подступиться и сказать все то, что думает. Я рад, что ты жив. Я испугался. Я думал, что больше никогда тебя не увижу. Я до сих пор не верю, что ты сидишь передо мной настоящий, и это все не мой сон. Вместо этого он говорит: — Выздоравливай скорее, у нас много работы. И позволяет себе одну слабость — то немногое, на что хватает смелости. Возможно, Лу Гуан его оттолкнет или ударит (хотя на это ему вряд ли хватит сил), но это неважно. Чэн Сяоши просто нужно убедиться. Он наклоняется и аккуратно приобнимает Лу Гуана, зарываясь ему носом в волосы. Удивительно, какие они всегда мягкие на ощупь. Лу Гуан теплый. Живой. Настоящий. Но Лу Гуан не обнимает в ответ. Впрочем, Чэн Сяоши, конечно, фантазер, но не до такой степени, чтобы думать, будто бы Лу Гуан когда-то сделает это сам. И все же… Это длится всего пару секунд, и Чэн Сяоши быстро отстраняется. Его взгляд падает на руки Лу Гуана, которые так и лежат на постели. Пальцы стискивают одеяло так, что костяшки белеют. Когда Чэн Сяоши выходит из палаты, ему приходится заглянуть на несколько минут в туалет, чтобы умыть лицо, потому что он не уверен, что сможет объяснить сестре свои слезы. ;;; Вопреки усталости, Лу Гуан долго не может сомкнуть глаз в этот вечер. Он теребит пальцами вышивку над нагрудным карманом, а носом нет-нет да наклоняется к воротнику, чтобы почувствовать аромат ополаскивателя для белья, с которым Чэн Сяоши постирал его пижаму. Чэн Сяоши знает, что Лу Гуан любит этот запах, поэтому постирал именно с ним. На тридцати градусах, как ты учил. Не нужно было с ним так. Но Лу Гуан просто опешил, понимаете? Когда Чэн Сяоши вернулся, чтобы обнять, Лу Гуан так сильно удивился, что просто застыл в чужих руках, не в силах пошевелиться или сделать хоть что-нибудь. Они никогда раньше не обнимались, разве что по плечу могли друг друга похлопать. Но объятия… это новая и неизведанная территория, и Лу Гуан просто потерялся, оцепенел от неожиданности. Он смотрит на свои руки. Руки, которые, как плети, лежали безвольно на постели в тот момент, когда не должны были, и Лу Гуан их практически ненавидит за то, что они не смогли подняться и обнять в ответ. Он обнимет Чэн Сяоши завтра же. Завтра, когда Чэн Сяоши придет его навестить, Лу Гуан возьмет и обнимет его. Просто так. Без повода. Просто, потому что может. Просто, потому что хочет. Завтра Чэн Сяоши не приходит. ;;; Чэн Сяоши молча наблюдает, как рабочие выносят сначала диван, а затем ковер. И пока Цяо Лин решает какие-то вопросы на улице, подписывая и заполняя бланки, он стоит посреди опустевшей комнаты. Без мебели в ней сложно узнать их привычную гостиную. Он придирчиво осматривает пол на предмет пятен, но основной ущерб пришелся именно на диван, поэтому доски под его ногами чистые. И тем не менее Чэн Сяоши может чувствовать запах крови, все еще витающий в воздухе. Возможно, ему просто кажется. — Чэн Сяоши? — голос Цяо Лин позади заставляет вздрогнуть. — Я собираюсь к Лу Гуану, ты идешь? Чэн Сяоши сжимает руки в кулаки. Он хочет, честно. Он очень хочет увидеть друга и едва ли кому признается, но ему гораздо спокойнее, когда Лу Гуан находится в поле зрения, но… Но он не уверен, что самому Лу Гуану это нужно. Он не просил об опеке. Он не просил о заботе. Впрочем, о дружбе с Чэн Сяоши он тоже не просил, а Чэн Сяоши навязался, вцепился в него, как клещ, не поинтересовавшись его мнением, и вот к чему это привело. Чэн Сяоши качает головой, не оборачиваясь к Цяо Лин: — Пусть отдохнет от меня. И принимается за уборку. Пятен на полу нет, но ему кажется, что он их все же видит. ;;; Чэн Сяоши заканчивает, только когда за окном уже темно. Теперь в помещении витает стойкий запах хлорки, а кожу на руках саднит. Он отдраивал пол несколько часов подряд, израсходовав практически все бутылки с чистящими средствами, какие обнаружил в фотоателье. Желудок мутит от паров химикатов, и помещение нуждается в проветривании, но Чэн Сяоши не прекращает до тех пор, пока мышцы на руках попросту не уходят в отказ. Он чувствует, словно убирает место преступления, которое сам и совершил. Его руки по локоть мокрые от воды, и он вытирает их о шорты, когда без сил садится на все еще влажный пол. Он поднимает взгляд на панорамное окно и пытается разглядеть в небе намеки на звезды, хотя и знает, что это невозможно. Лу Гуан как-то сказал, что в черте города увидеть звезды почти нереально из-за светового шума. А в таком крупном и густонаселенном милионнике, как Шанхай — тем более. Чэн Сяоши оттягивает момент, когда нужно уходить ко сну, потому что прекрасно знает, что сон не придет. Ему не спится уже третьи сутки кряду — стоит закрыть глаза, и он начинает задыхаться. Чэн Сяоши не знает, как найти выход тому страху, который испытывает и раздражается от этого вдвойне, потому что это уже похоже на паранойю. Какой смысл переживать из-за того, что не произошло? Разве он не должен просто вздохнуть с облегчением, потому что его лучший друг жив? Какая разница, что его обманули (они сделали это во благо Лу Гуана, тупица, их нельзя винить), если результат положительный, и Лу Гуан спокойно спит в теплой постели, огражденный от лап смерти? Это должно Чэн Сяоши успокоить. Но не успокаивает. Шок и безысходность, которые он испытал, узнав о смерти Лу Гуана, все еще с ним, и Чэн Сяоши не имеет представления, сможет ли хоть когда-то от них избавиться навсегда. ;;; Цяо Лин весь день прячет глаза. Это третий день, когда она приходит одна. Лу Гуану все еще запрещено вставать с постели и, к сожалению, теперь выясняется еще одна неприятная деталь его заключения в палате: он не может отдыхать. Периодически организм отключается под тяжестью лекарств, которыми его пичкают, но все эти сны очень нездоровые, полные тревоги и странных видений, от которых Лу Гуан просыпается едва ли не в панике и насильно держит свои глаза открытыми столько, сколько может их держать, пока вновь не проваливается в вязкую топь кошмаров. У Лу Гуана есть выученный процесс — ритуал, называйте, как хотите, — который помогает ему бороться с кошмарами в плохие дни. Когда его выдергивает из дурного сна, достаточно лишь свесить голову вниз с кровати, чтобы успокоиться. Увидеть лицо друга. Чернявые волосы, разметавшиеся по подушке в беспорядке. Руки, сложенные под голову. Этого хватает, чтобы привести свой разум в подобие порядка, а сердце заставить угомониться в грудной клетке. Но теперь Чэн Сяоши не только нет в этой комнате ночью, он не приходит даже днем, и Лу Гуан подумывает о том, насколько это разумно в его положении — отказаться от лекарств вовсе, только чтобы не клонило в сон так сильно, как клонит его. Лучше не спать совсем, чем иметь то жалкое подобие на отдых, которое у него теперь есть. — Цяо-цзе, — Лу Гуан обращается к Цяо Лин, и та удивленно замирает, оборвав саму себя на полуслове — она как раз рассказывала о предметах, которые ей предстоит слушать на магистратуре. Лу Гуан сглатывает, прежде чем спросить: — Он в порядке? Цяо Лин вздыхает. Ее лицо преисполняется вселенской печали. — Он ни с кем не разговаривает. Выпроводил меня позавчера, и больше не открывал. Кинул сообщение, что занят и… все, — у нее очень виноватое лицо. Лу Гуан устало вздыхает. Примерно так он и думал. Чэн Сяоши снова ото всех закрылся, замуровался в свой панцирь, но теперь рядом нет Лу Гуана, чтобы его оттуда вытащить, и остается лишь гадать, как скоро он покажет голову наружу в этот раз. Лу Гуана ужасно бесит то, как иногда глубоко и драматично Чэн Сяоши уходит в себя, напрочь игнорируя переживания всех, кому он не безразличен. Что за эгоцентричная привычка? …Позже, когда Цяо Лин уходит, Лу Гуан долго смотрит на диалоговое окно в вичате. Оно состоит из односложных сообщений, потому что какой смысл переписываться, когда видите друг друга ежедневно? Наконец он печатает. Мне нужны кое-какие вещи из дома. И принимается вдохновенно сочинять список. ;;; — Все, что ты просил, — Чэн Сяоши ставит с громким стуком сумку рядом с кроватью. — Тебя выпишут через пару-тройку недель, а не лет, за каким чертом тебе столько книг? — бурчит он и садится в дальнее от Лу Гуана кресло — прямо напротив Цяо Лин. Но даже с такого расстояния Лу Гуан видит, какие глубокие тени под глазами у его друга. Он хмурится: какого черта происходит? Ответ находится гораздо быстрее, чем Лу Гуан рассчитывает, потому что их озаряет своим присутствием капитан Сяо. К его чести сказать, капитан действительно оставил Лу Гуана в покое, не напирая с расследованием несколько дней. Лу Гуан знал, что это не продлится долго. Тот факт, что произошла некоторая оттяжка в этом таймлайне, уже заставляет насторожиться. Чего он по-настоящему не ожидает, так это того, что Чэн Сяоши снова вспыхивает. — Его ранили, ему нужен отдых, — он встает между капитаном Сяо и Лу Гуаном, загораживая своим телом. Лу Гуан решает, что на этот раз ему стоит взять дело в свои руки: — Чэн Сяоши, это не что-то архисложное, и я вполне в состоянии… И тогда это происходит. Ответ, который Лу Гуан никак не мог получить, наконец всплывает наружу. Лицо Чэн Сяоши, когда он поворачивается к Лу Гуану, по-настоящему гневное. — Ты чуть не умер на моих руках! Не смей… не… не смей говорить мне, что ты в состоянии сделать, а что нет! И Лу Гуан понимает. Он наконец вспоминает, где он видел это выражение лица. Этот затравленный, испуганный взгляд смотрел на него из зеркала, кажется, уже сотни, если не тысячи раз. Его собственный взгляд, потерянный, вечно скорбящий. Взгляд того, кто единожды держал на руках остывающее тело дорогого ему человека. Чэн Сяоши едва не потерял его. Более того, на несколько ужасных часов — возможно, худших в его жизни — он был абсолютно убежден, что Лу Гуан мертв. Они сами скрыли это от него и, как ни в чем не бывало, заставили продолжить жить дальше. Как Лу Гуан, блядь, мог этого не заметить? Круги под глазами от недосыпа, надломленная улыбка, тремор ладоней. Как он, будучи знаком с симптомами этого не понаслышке мог не понять, что теперь Чэн Сяоши мучается от точно такого же кошмара, что и он сам? Кошмары ему не снятся, он живет в одном из них. Лу Гуан невольно задается вопросом: а как вел себя Чэн Сяоши раньше? Может ли быть так, что поведение его друга меняется из таймлайна в таймлайн под действием каких-то факторов? Возможно, Лу Гуан неосознанно сделал что-то, может, подал какие-то сигналы, из-за которых контекст и глубина их взаимоотношений изменились, а Лу Гуан этого не заметил. Неужели он снова все испортил? Может, все эмоции, которые копились в разных версиях Чэн Сяоши, теперь нашли выход в этом конкретном. Или, что еще более вероятно, Лу Гуан сделал что-то, сам того не подозревая, что изменило отношение Чэн Сяоши к этой ситуации и заставило себя вести иначе. У него нет ответа на эти вопросы, потому что все его теории — это лишь теории и сложно быть уверенным наверняка, когда речь идет о превратностях временных пластов. Более того, к сожалению, Лу Гуан не обладает превосходной памятью. А может, и к счастью, потому что помнить в мельчайших подробностях каждую смерть Чэн Сяоши было бы пыткой. Так или иначе, он не помнит наверняка, как именно вел себя Чэн Сяоши в прошлые разы, но, кажется, он и раньше был против того, чтобы Лу Гуан перенапрягался. Однако, это первый раз, когда Чэн Сяоши откровенно психует. И факт остается фактом: Чэн Сяоши вылетает из палаты, хлопнув дверью и оставив после себя гробовую тишину. — Иди за ним, — первым нарушает молчание Лу Гуан, обращаясь к Цяо Лин. — Пока он не ушел далеко, иди. Он не знает ответов на свои вопросы, но точно понимает одно: оставлять Чэн Сяоши наедине с самим собой — не безопасно. ;;; Когда Цяо Лин, капитан Сяо и офицер Чэнь удаляются из палаты, время начинает тянуться, как клейстер. Лу Гуан неотрывно смотрит на циферблат, молясь, чтобы ничего не произошло. Ничего такого, что он будет уже не в силах изменить. Его терпения хватает ровно на четверть часа. Лу Гуану по-прежнему нельзя подниматься с постели, кроме как в туалет — и то, право на самостоятельное посещение уборной пришлось выгрызать накануне зубами — и тем не менее он решает встать с кровати. Медленно, опираясь руками на поручни, он свешивает ноги вниз и касается голыми пятками пола. Выдергивает катетер капельницы, встает и делает шаг к двери. Мир вокруг все еще крайне неустойчив, но страх за Чэн Сяоши пересиливает тот факт, что Лу Гуан едва передвигается на ногах. Чего он не ожидает, так это того, что едва он доберется до двери и протянет руку, как та распахнется, и Лу Гуан буквально упадет в чужие объятия. — Ты совсем сдурел?! Чэн Сяоши возвышается над ним грозной тучей. Крепкие руки обхватывают Лу Гуана, и Лу Гуан чувствует то, как бережно они его придерживают. — Какого черта ты на ногах, скажи мне? — Чэн Сяоши не кричит, он шипит на него, как рассерженный гусь, и ведет обратно к постели. Едва Лу Гуан усаживается на кровать, как Чэн Сяоши бесцеремонно задирает его рубашку к подмышкам. Лу Гуан вспыхивает, вцепляясь в чужие запястья, но сил сопротивляться совсем нет. — Что ты… — Я с тобой поседею, пока ты поправишься, — перебивает Чэн Сяоши, — будет два белых придурка в ателье. Убедившись, что бинты не испачканы кровью, а значит швы в порядке, Чэн Сяоши возвращает ночную рубашку на место. Его пальцы на секунду задерживаются на том месте, где под тканью остаются крепко обмотанные бинты, но он быстро одергивает руку, помогая Лу Гуану лечь в постель. — Чэн Сяоши, куда ты уходил? Чэн Сяоши старательно отворачивает лицо в сторону. Затем глубоко вздыхает и уже собирается было ответить, когда двери снова открываются, и на пороге появляется Цяо Лин. Ее лицо бледное, как полотно. — Офицер Чэнь мертв. Вот теперь таймлайн все-таки возвращается в прежнее русло. ;;; Снова этот сон. Да сколько, блядь, можно… Чэн Сяоши остервенело скидывает с себя одеяло, словно оно лично виновато во всех тех грехах и кошмарах, которые его преследуют. Справедливости ради они немного изменились. Теперь Чэн Сяоши преследует не только проклятое воспоминание, но и новая картинка — больная фантазия — того, как он находит Лу Гуана прямо в больнице. Бездыханного, в больничной койке, всего в крови. Чэн Сяоши рвет в туалете так, что горло вспыхивает адским пламенем. Из него кроме желудочного сока и не выходит ничего — он практически не ел за вчерашний день, но желудок продолжает съеживаться в попытках выблевать что-нибудь еще. Чэн Сяоши до сих пор думал, что больница — безопасное место. Никто Лу Гуана там не тронет, и ему самому нет никакого смысла дежурить у палаты, привлекая к ним обоим лишнее внимание. Но они как-то добрались до офицера Чэнь. А значит, могут и до Лу Гуана. Он вцепляется пальцами в холодный фаянс унитаза. Желудок уже прекращает сокращаться, но сил встать просто нет. Лицо все мокрое от холодного пота, волосы лезут в глаза и рот, и Чэн Сяоши отплевывается, убирая пряди изо рта. Отстричь их к чертовой матери. ;;; — Волосня твоя по всей квартире, — Лу Гуан брезгливо убирает черный волос, который каким-то загадочным образом обнаруживается прямо в его тарелке. Однако, как ни в чем не бывало, продолжает есть дальше. Чэн Сяоши задумчиво покусывает палочки и касается хвостика на затылке. Он уже так привык к своей стрижке, что никогда и не задумывался о том, чтобы ее сменить. — Подстрижешь меня? — вдруг приходит ему в голову идея. Лу Гуан перестает есть и устремляет на него искренне недоумевающий взгляд. — Прости? — Подстриги меня. — Я не глухой, Чэн Сяоши. — Серьезно, давай, я тебе доверяю. …И вот так Лу Гуан оказывается перед Чэн Сяоши, с расческой в одной руке и бритвой в другой. Чэн Сяоши косится на бритву с подозрением: — Я не уверен, что станок… — Ты сказал, что доверяешь. Чэн Сяоши закрывает рот. Станок так станок. Лу Гуан, как оказывается, туториал в доуине подглядел — как подровнять кончики обычной домашней бритвой. Первые движения не уверенные. Он невесомо касается челки, проходясь лезвиями, и с удивлением наблюдает, как короткие волоски осыпаются на пол. Работает. Чэн Сяоши сидит с закрытыми глазами, терпеливо выжидая, пока этот странный процесс закончится. Честно говоря, он Лу Гуана больше на слабо взял — тот вечно ворчит, что у Чэн Сяоши слишком длинные волосы, так вот пусть исправит, как ему нравится. Это длится минут тридцать. К концу у Чэн Сяоши начинает затекать шея, но наконец он слышит: — Все. И открывает глаза. Неуверенно касается затылка и челки — они точно стали короче, но… — Не то чтобы что-то кардинально изменилось, — наконец делает вывод он. А посмотрев на себя в зеркало, убеждается: Лу Гуан не изменил ему прическу, просто укоротил пряди у лица, чтобы они больше не лезли в глаза, и немного убрал длину на шее. Сейчас лето и Чэн Сяоши как раз жаловался, что шея под волосами постоянно потеет. Чэн Сяоши нравится. И он говорит об этом Лу Гуану. И замирает с глупой улыбкой, когда Лу Гуан отвечает: — Мне тоже. ;;; Наверное, все же не будет он отстригать волосы. В итоге Чэн Сяоши начинает этот день не с кофе, а с воды и нескольких таблеток успокоительного. Таблетки на голодный желудок — в особенности на желудок, который только что пытался самоликвидироваться — такая себе идея, но другого варианта у него нет. Чэн Сяоши потряхивает от иррациональной паники, и идти в таком состоянии к Лу Гуану — последнее дело. Он должен придти в себя, а таблетки, вода и холодный душ ему в этом помогут. Он смывает с себя ночную липкость, тщательно моет голову, щедро поливая шампунем, сбривает щетину, натягивает свежее белье на все еще влажное после душа тело и в конце приходит к выводу, что теперь можно хотя бы попытаться продолжать жить. ;;; Чэн Сяоши ведет себя странно. Он рявкает на Лу Гуана, когда тот просто встает, чтобы сходить в туалет, сидит в палате с самого утра и до позднего вечера, пока медсестры, уставшие намекать, что часы посещения окончены, не заходят в палату вместе с главой отделения, которая и выгоняет Чэн Сяоши из палаты. Теперь Лу Гуан понимает, что Чэн Сяоши не может найти себе места из-за него, но смерть офицера Чэнь словно бы усугубила всю симптоматику, сделав из Чэн Сяоши нервничающего — Чэн Сяоши паникующего. Чэн Сяоши подкладывает вторую подушку Лу Гуану под спину, когда заходит к нему пару дней спустя рано утром. От его волос приятно пахнет шампунем, и Лу Гуан понимает, что соскучился по дому. Сам он способен только на базовую гигиену и даже не хочет думать, как его волосы выглядят и пахнут. А, впрочем, почему бы и нет? — Не поможешь мне помыть голову? — предлагает он, и Чэн Сяоши так и замирает, одну руку все еще держа на подушке за его спиной. Их лица замирают в нескольких сантиметрах друг от друга. — Голову, — взгляд Чэн Сяоши поднимается к прическе Лу Гуана и затем вновь возвращается к глазам. — Конечно, да. Ты уже неделю здесь, пора. Мне… эм… когда ты хочешь, чтобы я это сделал? Лу Гуан пожимает плечами. По большому счету ему все равно, но аромат шампуня — их общего шампуня — такой навязчивый, что желание привести себя в порядок вдруг становится очень срочным. К тому же это способ занять беспокойные руки Чэн Сяоши. В конце концов, он просто ранен, а не инвалид, ни к чему себя запускать. Требуется время, чтобы Чэн Сяоши нашел в сумке, которую принес несколько дней назад, небольшую бутылочку с шампунем. Често говоря, Лу Гуан и сам не помнит, что просил принести, и тот факт, что среди вещей обнаруживается шампунь его даже удивляет. — Так, давай-ка мы тебя для начала разденем. Начинается некоторая суета. Чэн Сяоши в процессе вдруг приходит в голову, что он может намочить бинты, поэтому ему приходится сбегать в магазин за пищевой пленкой и скотчем. — Чэн Сяоши, мы моем голову, а не собираем меня на переработку отходов. Чэн Сяоши криво улыбается этой шутке, продолжая сосредоточенно обматывать Лу Гуана пленкой поверх бинтов. Наконец, он удовлетворенно хмыкает, и пока убирает пленку в коробку, Лу Гуан встает. Чэн Сяоши тут же оказывается рядом. Бурчит на него, бросается беззлобными комментариями, что Лу Гуана нельзя оставить наедине с собой ни на минуту, и помогает пройти в душевую. В уборной возникает дилемма — как усадить Лу Гуана так, чтоб минимизировать дискомфорт? Наконец Чэн Сяоши решает, что лучше всего будет сделать все над раковиной и усаживает Лу Гуана на кресло. Заботливо подкладывает под шею свернутое валиком полотенце, чтобы мышцы не затекли, и принимается за работу. — Не горячо? — Нормально. Чэн Сяоши действует максимально осторожно. Аккуратно смачивает пряди водой и перебирает их пальцами, распределяя ароматный гель. Это все действует на Лу Гуана умиротворяюще. Он едва не засыпает под касаниями чужих пальцев. Вблизи видно, какое усталое у Чэн Сяоши лицо. Белки глаз воспалены, веки припухшие. Последние пару дней он с утра до ночи сидит в палате Лу Гуана, и каким образом он проводит свои ночи — загадка. — Чэн Сяоши, — Лу Гуан прочищает горло. Он уже не первый день думает о том, что нужно поговорить. Они все дружно переступили через произошедшее — даже Цяо Лин, которая в первые пару дней не могла на Лу Гуана смотреть без слез и без конца извинялась, хотя все прекрасно понимали, что ее вины в произошедшем нет. Однако Чэн Сяоши, судя по всему, переступить через ситуацию не смог, и Лу Гуана грызет тревога за друга, который занимается самоистязанием. — Ты винишь себя? Пальцы в его волосах замирают. Взгляд Чэн Сяоши испуганно мечется в сторону, но он быстро берет себя в руки, продолжая массировать кожу головы. — У него… у него была семья, и скоро родится ребенок, — его голос очень тихий. Его касания все еще безумно нежные. Приятные. Несмотря на тревожную тему разговора, Лу Гуан чувствует себя спокойно. — Если бы не мы, — продолжает Чэн Сяоши, — он бы… этого всего не было бы. — Чэн Сяоши, он полицейский. Лу Гуан и сам понимает, что звучит это просто отвратительно. Тот факт, что офицер Чэнь был полицейским, не снимает ответственности за преступление, которое против него совершили. Против него, его семьи и еще не родившегося ребенка. Он был очень юн. Полон жизни. И тем не менее, он не шарики в парке продавал, а каждый день связывал себя с опасными для жизни миссиями. — Я… я знаю… — теперь Чэн Сяоши принимается смывать пену, аккуратно поливая голову Лу Гуана. Струйки воды затекают в уши, и Лу Гуан ежится от неприятных ощущений. — Прости, — Чэн Сяоши издает болезненный смешок. Лу Гуан успевает заметить, как он быстро смаргивает слезы, когда думает, что Лу Гуан не видит. — Ой, тут немного пены осталось, — бормочет Чэн Сяоши, когда несколько минут спустя промакивает волосы Лу Гуана махровым полотенцем. Он его тоже из дома принес, хотя Лу Гуан не просил. Он помогает Лу Гуану подняться, придерживая рукой за торс. Лу Гуан никогда не думал, что руки Чэн Сяоши способны быть такими нежными. Он же неуклюжий и неповоротливый, так откуда, черт возьми, в них столько заботы? Уже в палате Лу Гуан находит в себе смелость продолжить то, ради чего он затеял разговор. — Чэн Сяоши, это все… то, что произошло, это все ведь не об офицере Чэнь, верно? Чэн Сяоши замирает с полотенцем в руках. Его взгляд мечется с лица Лу Гуана к его животу, аккурат к тому месту, где под пижамой прячутся бинты. Наконец он отводит глаза. Бросает полотенце на спинку кресла. — Чэн Сяоши, я не умер. И не умру. И Лу Гуану хочется убедить Чэн Сяоши в этом, потому что он знает наверняка. О-о-о, он прекрасно знает, о чем говорит. В каждой временной линии умирает кто угодно, но не он сам. Но какой смысл от этого знания, если прямо сейчас Чэн Сяоши — Чэн Сяоши из этой реальности, живой и дышащий — не может справиться с тем, чтобы потерять еще одного человека из своей жизни? Они никогда не говорили о том, кем они друг другу приходятся. Почему-то за все таймлайны между ними ни разу не звучало обозначения того, кем они являются. Сначала университетские друзья. Затем соседи по комнате. Позже партнеры. Дружба, соседство и бизнес. Но, наверное, перешивать временное полотно — не то занятие, которое будешь делать ради каждого друга, соседа и партнера. И если для себя Лу Гуан давно решил, что дороже, чем Чэн Сяоши, у него нет никого ни в одной вселенной, то про самого Чэн Сяоши он не может знать наверняка. А что, если... — Чэн Сяоши, подойди ко мне. Чэн Сяоши, когда подходит к койке Лу Гуана, выглядит болезненно. Его лицо пепельное. Лу Гуан может видеть, как тень воспоминания снова и снова ложится на его лицо, оседая в кругах под глазами. Когда он в последний раз нормально спал? Спал ли он вообще с тех пор, как Лу Гуана госпитализировали? Глядя на своего друга Лу Гуан наконец позволяет себе — лишь на короткий миг — эту отчаянную и смелую мысль. А что, если Чэн Сяоши ценит присутствие Лу Гуана в своей жизни так же высоко, как он сам? Что, если мысль о смерти друга раздавила его точно так же, как смерть Чэн Сяоши раздавила Лу Гуана? Лу Гуан не смеет надеяться, что привязанность Чэн Сяоши может быть и на сотую долю так же сильна, как его собственная. Лу Гуан давно смирился: он не способен физически жить в таймлайне, где больше нет Чэн Сяоши. И думать, что эта привязанность взаимна — это эгоизм и самонадеянность чистой воды. И все же… Лу Гуан молча сдвигается на противоположный край, неуклюже укладываясь полубоком. Глаза Чэн Сяоши удивленно расширяются, но он ни говорит ни слова. Так и продолжает стоять, взирая ошеломленно на Лу Гуана. Правда не понимает или боится? Вот же балбес. — Ляг. — Что ты… — Ложись, говорю. Чэн Сяоши неуверенно садится на край. — Здесь слишком мало места для двоих. — Справимся как-нибудь. И наконец Чэн Сяоши ложится. Скидывает с ног кроссовки, снимает толстовку, бросая ее на стул рядом, и кладет голову на подушку рядом с Лу Гуаном. — Ближе. Чэн Сяоши двигается ближе, и теперь их головы лежат на одном уровне. Их колени соприкасаются, и Лу Гуан видит, как Чэн Сяоши прилагает усилия, чтобы избежать этого неловкого касания. Господи, не далее, как пятнадцать минут назад лапал его за голые плечи, не стесняясь, пока помогал одеться, а теперь боится коленками столкнуться. Лу Гуан тянет свою руку к руке Чэн Сяоши и слышит, как чужое дыхание сбивается на секунду с ритма. Он кладет ладонь Чэн Сяоши себе на грудь. Прямо поверх кармашка с пресловутым котенком — туда, где бьется сердце. — Чувствуешь? Чэн Сяоши молчит. Наконец он кивает. Его взгляд прикован к собственной руке. — Это значит, что я жив. Не совсем пока что здоров, но жив. Вот держи и не отпускай. А мне надо поспать. И он закрывает глаза. А когда открывает через некоторое время, то не может удержаться от улыбки — Чэн Сяоши крепко спит, так и не убирая руки от его груди. Лу Гуан чувствует мерный ритм пульса Чэн Сяоши под собственными пальцами. И вот тогда Лу Гуан наконец засыпает. И впервые за последнюю неделю ему не снятся сны.