Держи и не отпускай

Когда он просыпается, Чэн Сяоши в палате нет. Лу Гуан проводит ладонью по простыни рядом — холодная. Значит, Чэн Сяоши ушел достаточно давно. За окном уже сумерки. Он проспал совершенно беспробудно целый день. Каким чудом Чэн Сяоши умудрился выскользнуть из постели, не потревожив Лу Гуана — загадка, потому что обычно он реагирует на малейшее движение в комнате, а тут… Видимо, неделя в полубредовом состоянии измотала его организм настолько, что при первых намеках на безопасность, Лу Гуана просто отключило — крепко и беспробудно, как никогда. Дойти до туалета получается с трудом. Ноги ватные после сна. Кожу на животе больно тянет, стоит принять вертикальное положение, и Лу Гуан морщится. В уборной он включает воду и опирается руками о край раковины. Из отражения смотрит сонное лицо с покрасневшими веками. Волосы примяты с одной стороны, и он пытается прочесать прилизанные пряди пальцами, чтобы придать им подобие объема, но ничего не выходит. А нечего было засыпать с мокрой шевелюрой. Лу Гуан рад, что смог хотя бы немного обсудить с Чэн Сяоши то, что случилось с ними за последнее время. Он никогда раньше не задумывался, слишком поглощенный правильным порядком событий в таймлайне, какое влияние все происходящее оказывает на психику его друга. Чэн Сяоши наделен от природы поразительным чувством эмпатии, и теперь кажется попросту несуразным тот факт, что Лу Гуан ни разу не задумался, что Чэн Сяоши чувствовал после того, как его друга ранили. Справедливости ради, раньше никому из них попросту не хватало времени, чтобы посмотреть на ситуацию как следует. Им не хватало времени никогда и ни на что. Практически всю ночь Лу Гуан тратит на чтение книги. Среди всего того литературного разнообразия, которой принес ему Чэн Сяоши (вот дурной, и правда притащил книг на несколько лет вперед) есть всего пара томиков, которые Лу Гуан еще не читал. Он не против перечитывать одно и то же по кругу — в конце концов он обречен на это, возможно, до конца своих дней — но все же найти историю, которая может его увлечь — это практически благословение, потому что с некоторых пор Лу Гуана больше не увлекают чужие истории. Несколько раз он смотрит на телефон, в надежде на сообщение, но телефон молчит. ;;; Чэн Сяоши проводит ночь не многим продуктивнее. Цяо Лин, из-за которой он и проснулся несколько часов назад и обнаружил себя в постели Лу Гуана, предложила остаться в фотоателье на ночь, но Чэн Сяоши отмахнулся. — Я подумала, у тебя проблемы со сном в одиночестве, — сказала она и усмехнулась, когда Чэн Сяоши удивленно приподнял брови. Как итог, Чэн Сяоши ожидаемо мается бессонницей и пытается занять себя чем-то, что не будет включать в себя тревожные мысли о несостоявшихся похоронах лучшего друга. Он соврет, если скажет, что не почувствовал невероятное облегчение, когда, проснувшись, первым, что он увидел, было умиротворенное во сне лицо Лу Гуана. После нескольких часов достаточно качественного отдыха Чэн Сяоши вдруг ощущает, что вполне не против что-нибудь съесть. Желудок выворачивало наизнанку практически ежедневно на протяжении недели, домашние шорты стали свободнее в бедрах — придется восполнять. В морозилке обнаруживается несколько комплексных обедов, и Чэн Сяоши сует в микроволновку сразу два. К сожалению, относительно здоровый ужин никак не способствует тому, чтобы уйти после в такой же здоровый сон. Возможно, не стоило спать целый день в палате Лу Гуана. Возможно, Цяо Лин права, и Чэн Сяоши действительно больше не способен засыпать в одиночестве в принципе. Если второе верно, то это крайне удручающее обстоятельство, поскольку Лу Гуану предстоит провести в больнице еще по меньшей мере две недели. Не может же Чэн Сяоши проситься к нему спать постоянно. К рассвету он сдается и поднимается с постели. Глупо было ложиться в принципе. Он мается откровенным безделием, слоняясь из угла в угол по всей студии и нет нет да ловит себя на пороге гостиной, уставившись бездумно на пустующее место. В десять утра привозят новый диван. Чэн Сяоши наблюдает, как он встает на то же место перед окном, где стоял старый, и запоздало думает, что, возможно, стоило сделать перестановку мебели, чтобы ничего в комнате больше не напоминало о случившемся. С другой стороны, в этой комнате, в том виде, какая она сейчас, случилось и много хорошего. ;;; — Лу Гуан, ты не знаешь, где… Чэн Сяоши замирает в пороге. Он спускался вниз, глядя в телефон, и не сразу обратил внимание на своего друга. Лу Гуан дремлет на диване. Книга лежит на его груди, и Чэн Сяоши осторожно забирает ее из чужих рук, расправляя смятые страницы. Будет же потом ворчать, как старый дед. Когда книга отложена на стол, взгляд Чэн Сяоши снова прикипает к Лу Гуану. Такой красивый. Лицо во сне безмятежное, брови не хмурятся. Он выглядит таким спокойным, словно никакие заботы его не касаются и не коснутся больше никогда. В этот момент солнце выходит из-за облаков, и косые лучи падают прямо на его лицо. Во сне Лу Гуан морщится и поворачивается на бок, уворачиваясь от назойливого солнечного света. Теперь одна его рука свешивается с дивана, почти касаясь пола. Чэн Сяоши садится на корточки напротив. Его всегда забавляет, что брови и ресницы Лу Гуана темные, в отличии от волос. Складывается впечатление, что Лу Гуан просто осветляется, а не блондин от природы. Бывает же. Иногда Чэн Сяоши думает, как бы сложилась его жизнь, не познакомься он с Лу Гуаном однажды? Он бы просто управлял фотоателье, выполняя рядовые заказы? Чинил бы камеры, проявлял фотографии. Может изредка выезжал бы на семейные фотосессии или даже подрабатывал фотографом на крупных мероприятиях. Был бы свидетелем чужого счастья. Сейчас он гораздо чаще свидетель чужого горя, потому что клиенты, которые к ним обращаются за помощью, как правило, приходят с грузом сожалений, которые хотят исправить. Но Чэн Сяоши бы ни за что не променял ту жизнь, которую он проживает сейчас, на ту, которую только что нарисовало его воображение. Он бы не променял Лу Гуана. Чэн Сяоши, повинуясь какому-то странному порыву, подставляет руку к его носу. Дыхание Лу Гуана спокойное, глубокое. Горячее. Ему либо снится что-то хорошее, либо не снится ничего вовсе. Чэн Сяоши убирает руку. ;;; Сидя на новом диване, он думает, что надо будет оставить здесь плед к возвращению Лу Гуана. Совсем скоро зима — ему ни к чему мерзнуть. ;;; Когда Чэн Сяоши появляется в дверях его палаты на второй неделе пребывания в больнице, на его лице мягкая улыбка. Под глазами все еще глубокие тени, и он выглядит немного схуднувшим, но все же улыбка не кажется такой натянутой и надломленной, какой она была всю прошедшую неделю. Лу Гуан не настолько наивен, чтобы полагать, будто бы один сеанс совместного сна в корне изменил ситуацию, но все же позволяет себе мысль, что все налаживается. Не считая того, что он знает: близится худшее время таймлайна. — Я принес кое-что вкусное, — и Чэн Сяоши выгружает из рюкзака сначала термос, а затем целую башню контейнеров. — Сказали, что тебе теперь можно немного разнообразить рацион, так что я кое-что приготовил. — Чэн Сяоши, меня здесь не морят голодом, — Лу Гуан окидывает контейнеры озадаченным взглядом. Это объективно большое количество еды. К тому же бульоны и бесконечные пюре (Чэн Сяоши неоднократно и крайне нелестно отзывался о их внешнем виде), которые Лу Гуану приносят медсестры трижды в сутки, не так уж плохи. В конце концов, после первых дней полного голодания даже такой скудный рацион — практически амброзия. Однако то, что приносит Чэн Сяоши, выглядит… по меньшей мере любопытно. — Почему оно фиолетовое? — Лу Гуан скептически заглядывает в первый контейнер. — Я добавил свеклу. Ее там совсем немного, вкуса ты не почувствуешь, но мне показалось, что это куда интереснее обычной картошки. Тебе нужно лучше питаться, — Чэн Сяоши внимательно следит за тем, как во рту Лу Гуана исчезает первая ложка его кулинарного шедевра. Справедливости ради это и правда не плохо. Лу Гуан не уверен, следовал ли Чэн Сяоши дотошно всем рекомендациям касательно его новой диеты и не сунул ли в какое-то из блюд какую-нибудь специю по привычке, но все же он не может не признаться — то, что принес Чэн Сяоши, лучше, чем больничная еда. Чэн Сяоши даже о десерте позаботился. Печеные яблоки. Без карамели и орехов, как Лу Гуан любит, но тем не менее. — Кто бы говорил, — тихо бормочет Лу Гуан, справляясь с куриным суфле, которое обнаружилось в другом контейнере. — Я не голоден, — Чэн Сяоши лишь отмахивается, — перекусил с Цяо Лин. Она вся в учебе, но сказала, забежит вечером. Лу Гуан молча кивает. Его начинает клонить в сон, когда он приговаривает полностью содержимое двух контейнеров. Оставшуюся еду Чэн Сяоши заботливо прибирает в холодильник, беря с него обещание поесть позже. Лу Гуан молча соглашается со всем, что говорит Чэн Сяоши. Гиперопекающий друг — не что-то в корне новое, но все же эта преувеличенная забота заставляет какое-то существо в его груди свернуться в уютный мурлыкающий клубок. Это приятно. — Я хочу отдохнуть, — говорит Лу Гуан, когда Чэн Сяоши, убрав все, усаживается на кресло рядом с кроватью. В лице Чэн Сяоши проскальзывает какая-то болезненная эмоция, но он быстро ее прячет, растягивая губы в улыбке. Лу Гуан хмурится: что не так? — О, — Чэн Сяоши встает, — ладно, я тогда, эм… в любом случае я не планировал сегодня надолго задерживаться, не буду больше тебя беспокоить. Вот теперь до Лу Гуана доходит. Господи, почему Чэн Сяоши настолько не улавливает намеков? — Я не сказал, что выгоняю тебя, — устало вздыхает он. — Ты сказал, что хочешь… — Отдохнуть, да. Но я не сказал, что хочу, чтобы ты ушел. Чэн Сяоши замирает. Смотрит на него недоуменно несколько секунд, а затем его скулы окрашиваются в алый. — Ты хочешь, чтобы я… Лу Гуан просто кивает. — …остался? — тихо заканчивает Чэн Сяоши. Лу Гуан меняет положение кровати, чтобы лечь и убирает из-под себя лишнюю подушку — Чэн Сяоши тут же подрывается, чтобы помочь ему это сделать. Он так и не спал толком с того самого дня, как заснул рядом с Чэн Сяоши. Лекарства по-прежнему действуют самым неприятным образом, и Лу Гуан все задается вопросом: почему он просто не может к этому привыкнуть? Нарушение режима сна, перманентная бессонница и кошмары преследуют его столько лет, что давно пора бы с этим сжиться и не ждать чудес. Но он так и не смог. Он ни к чему так и не смог привыкнуть. На всякий случай Лу Гуан говорит: — Хочу, чтобы ты остался. И натягивает одеяло почти до подбородка. Лу Гуан не знает, что именно оказывает на него такое благотворное влияние — еда, которую Чэн Сяоши для него приготовил (сколько часов он на это убил, и на что сейчас похожа наша кухня?) или же сам Чэн Сяоши, который, тихо откинувшись в кресле, принимается за какую-то игру на телефоне — но что бы это ни было, Лу Гуан засыпает, едва прикрывает глаза. …Он просыпается пару часов спустя и первое, что обнаруживает — это Чэн Сяоши. Уронив голову на грудь, его друг дремлет, сидя прямо в кресле. Лу Гуан невольно морщится — это выглядит не очень комфортно. У него наверняка будет болеть шея. Чэн Сяоши не издает ни звука. Впрочем, он всегда спит тихо. Телефон в его руке норовит упасть на пол, но Лу Гуан не рискует дотянуться и забрать — разбудит еще. Он честно старается не шуметь, когда выбирается из-под одеяла и медленно садится. Ступни ныряют в мягкие тапочки, но стоит ему сделать всего шаг в направлении уборной, как Чэн Сяоши материализуется рядом: — Ты проснулся? — он широко зевает, придерживая Лу Гуана одной рукой и закрывая рот другой. Лу Гуан даже не услышал, как он поднялся с кресла. — Чэн Сяоши, я уже могу сам сходить в туалет, не стоит меня провожать. Рука Чэн Сяоши никуда не девается. Вот же упертый. — Вдруг заблудишься. Лу Гуану остается только вздохнуть. Видела бы их сейчас Цяо Лин, со свету бы сжила своими шуточками. Но ее здесь, слава богу, нет. У двери туалета Лу Гуан аккуратно отстраняет Чэн Сяоши от себя: — Дальше я сам. Или хочешь подержать? Чэн Сяоши густо краснеет, но все же оставляет его в покое. ;;; Чэн Сяоши долго смотрит в матрас над собой. Он пересчитывает рейки верхней полки, на которой никто не спит уже почти две недели, в надежде, что это поможет ему успокоиться. Он проснулся несколько минут назад, снова задыхаясь и пытаясь выгнать из легких кислое чувство паники, которая поглотила его, когда ладони снова окрасились в красный. Густая липкая кровь стекала с дивана на пол, и он тщетно пытался зажать огромную рану руками. Возможно, если бы из нее не вынули нож, Лу Гуана еще можно было бы спасти... Но теперь слишком поздно. Лу Гуан лежал на боку — один в один, как он не раз засыпал, пряча лицо от солнечных лучей, а его рука свешивалась с дивана, почти доставая до пола. Но его грудь больше не вздымалась. Пальцы Чэн Сяоши не ощущали горячего дыхания, когда, дрожа, приблизились к лицу. Лу Гуан умер. Лу Гуан умер несколько минут назад, это произошло в его сне — снова — и Чэн Сяоши смотрит на рейки над своей головой и не знает, как заново начать дышать. Горячая влага стекает по вискам, потому что это было так близко. У него чуть было не забрали лучшего друга, и он не может выбросить это из головы, словно теперь до конца своих дней обречен зацикливаться на этом, как пациент психдиспасера на очередной своей навязчивой идее. Хватило бы ему духу нырнуть в снимок, чтобы все исправить, случись все на самом деле и погибни Лу Гуан в ту ночь? Чэн Сяоши бесконечное количество раз задается этим вопросом и не может найти ответа, потому что его импульсивная часть однозначно отвечает: да, он бы нырнул, не задумываясь, чтобы исправить ошибку и уберечь Лу Гуана от произошедшего. И, возможно, он бы сделал это не раз и не два, а столько, сколько потребуется — лишь бы добиться результата. Но есть и другая его часть. Та, которая всегда съеживается от жгучего стыда, когда Лу Гуан в очередной раз отчитывает его за инициативность, и лицо Лу Гуана в этот момент всегда так искажено от гнева и животного ужаса, что Чэн Сяоши дает себе мысленное обещание — больше не нарушать правил. Ни-ког-да. Но… Чэн Сяоши вздыхает и выбирается из постели. Он не хочет Лу Гуана разочаровывать. Он боится снова его огорчить, потому что он сделал это уже такое количество раз, что практически уверен — есть граница, которую переступать нельзя. Возможно, смерть — и есть та самая граница. ;;; — О чем думаешь? Лу Гуан задает ему этот вопрос и судя по его лицу — не в первый раз за какое-то время. Видимо, Чэн Сяоши не слышал, провалившись в свои мысли. О твоей смерти. Этот ответ будет в равной степени честным и лживым, потому что да, ты жив — сидишь сейчас прямо передо мной. И нет, ты мертв, потому что я вижу твою смерть каждый раз, когда закрываю глаза, потому что я был уверен, что потерял тебя. Чэн Сяоши с легкостью может представить, как белоснежные волосы смотрятся на атласной ткани гроба. Он откидывает это дурацкое видение подальше, фокусируясь на реальном лице Лу Гуана. Пытаясь сфокусироваться. — Думаю, что приготовить тебе на завтра, — врет он без зазрения совести, бросая взгляд на пустой контейнер на прикроватной тумбочке. Несколько минут назад там было запеченное яблоко, и Лу Гуану оно понравилось. — Не нужно так опекать меня. — Еще скажи, что тебе не нравится. Отводит взгляд. Чэн Сяоши усмехается, но не комментирует. Порозовевшие мочки ушей Лу Гуана — и так самая ценная награда. Хотя, возможно, это ему лишь мерещится из-за закатных лучей, которые красивыми персиковыми мазками ложатся на его бледную кожу. Кажется, в больнице он побледнел еще сильнее, чем был. Лу Гуану пока нельзя выходить на улицу, Чэн Сяоши уже узнавал. Хотел сводить друга на прогулку, но он и сам понимает, что рисковать все еще не затянувшимися швами — это глупо. Безответственно. Чэн Сяоши больше не хочет казаться безответственным. Он не хочет быть безответственным. Поэтому он встает с места, чтобы поднять жалюзи до конца и приоткрыть окно. Осенний прохладный воздух забирается в палату. — Проветрю немного, — бормочет он и остается стоять спиной к Лу Гуану, глядя вдаль на закат. Такое же небо — словно холст, на который уронили банку с розовой и рыжей краской — было в день, когда они познакомились. Такое же — когда Чэн Сяоши пригласил Лу Гуана жить к себе. И Лу Гуан согласился так просто, словно ждал этого всю свою жизнь. Словно предложение о переезде от человека, которого знаешь всего неделю — это что-то само собой разумеющееся. — Лу Гуан, — Чэн Сяоши не оборачивается. Некоторые вещи проще спрашивать, когда не смотришь в глаза. — Почему ты согласился? Когда я предложил перебраться ко мне. Виснет пауза. Лу Гуан молчит так долго, что Чэн Сяоши уже было думает, что его друг задремал, когда негромкий вопрос заставляет его замереть на месте. — Жалеешь? Это звучит так тихо. Хотя, возможно, ему так кажется из-за того, что он стоит у открытого нараспашку окна. — Не жалею, — качает головой он. — Я имею в виду, почему ты согласился… так легко? Мы были знакомы от силы неделю, и ты наверняка видел, что мое фотоателье не то чтобы процветает, но… но ты все равно переехал ко мне и начал со мной работать. — У меня не было альтернатив, — раздается сзади. Чэн Сяоши кисло усмехается сам себе. Господи, а на что он рассчитывал? Что Лу Гуан ему сейчас в любви признается? Лу Гуан просто расчетливый (в отличии от Чэн Сяоши) и дальновидный. Впрочем, возможно, не такой уж и дальновидный, раз теперь лежит на койке со вспоротым животом. Чэн Сяоши никогда не ожидал от Лу Гуана хотя бы десятой доли того запутанного клубка эмоций, которые ощущает он сам при одной лишь мысли о друге. Это его самый близкий человек. Они даже не кровные родственники, но Чэн Сяоши всегда считал его частью семьи. Лу Гуан знает его, как никто другой — иногда Чэн Сяоши кажется, что друг знает его даже лучше себя самого — и Чэн Сяоши дорожит этим. И возможно, есть вещи, в которых до сих пор Чэн Сяоши не готов себе признаться. Возможно, Лу Гуан значит для него несколько больше, чем семья или друг, если такое вообще возможно. В любом случае, он не смеет рассчитывать на взаимность. Однако… — Ты сказал, что доверяешь мне. …вот это заставляет сердце Чэн Сяоши пропустить удар. Он вцепляется пальцами в подоконник, потому что внезапное откровение выбивает из легких весь воздух. Он не помнит, чтобы говорил такое, честно. Чэн Сяоши в достаточной степени доверчив, даже наивен, но чтобы кому-то сказать подобное? Он правда сказал тогда что-то такое Лу Гуану?.. — Я не помню, когда такое говорил, — признается наконец он. Во рту сухо. Сердце гулко бьется о грудную клетку. — Мяч, — поясняет Лу Гуан, и вот теперь Чэн Сяоши оборачивается, чтобы увидеть, что да, Лу Гуан смущен. Он смотрит в упор на Чэн Сяоши, и не только его уши — его скулы и лоб тоже румяные. — Ты бросил мне мяч на площадке. Позже сказал, что баскетбол — это про доверие. И я решил, что могу доверять тебе в ответ. Чэн Сяоши слабо улыбается. — И как? Не пожалел? Лу Гуан качает головой. А взгляд Чэн Сяоши сам собой ползет по его ночной рубашке. Туда, где спрятаны бинты. — Даже после… — Чэн Сяоши сглатывает. Он вновь не может выдержать чужого взгляда, поэтому снова отворачивается. Он не находит в себе сил сказать конец своего вопроса вслух, но уверен — Лу Гуан и так понял. — Даже после того, что случилось, да, — отвечает Лу Гуан. — Я по-прежнему выбираю доверять тебе, и то, что случилось, никак на это не повлияло, потому что никто из нас не мог этого изменить. Никто из нас не виноват в этом. И если ты вдруг забыл: я жив. Не важно, что я ранен, если я выжил. Глаза Чэн Сяоши начинает щипать. Он не видит в этот момент лица Лу Гуана — духу не хватает обернуться снова — потому что не уверен, что хватит сил сейчас не расклеиться. Плакать прямо в палате не входит в его список задач на день. Все его мысли снова и снова так или иначе возвращаются к проклятой ране, и он это уже практически ненавидит. Он уже практически ненавидит себя. — Чэн Сяоши, ты не виноват в этом, — Лу Гуан за его спиной вздыхает. Если бы можно было некоторые вещи исправить одними лишь словами… — Схожу за водой, — Чэн Сяоши выходит из палаты прежде, чем из его глаз выкатятся слезы. Выдержки хватает ровно до туалета, где он забивается в кабинку, захлопывая за собой дверь и дрожащими пальцами защелкивает задвижку. Почему это должно происходить каждый раз? Как долго это будет преследовать его? Ты сам виноват. Ничего не случилось, он не умер, а ты драматизируешь. Прекращай. Его ногти вцепляются в нежную кожицу на пальце, прямо у ногтевой лунки. Дергают один, второй, и на третий заусенец вырывается с мясом. ;;; Чэн Сяоши не возвращается в палату, прислав сообщение, что зайдет завтра, и вот теперь Лу Гуан понимает — его друг не пришел в норму. И это плохо, потому что Лу Гуан знает: если фундаментально ничего не поменялось, то со дня на день заявятся близнецы, а затем Лу Гуана похитят. Его сердце сжимается от мысли, как Чэн Сяоши воспримет эту новость, если он уже сейчас — сгусток оголенных нервов и готов разрыдаться при одном взгляде на Лу Гуана. Но близнецы не объявляются ни в этот, ни на следующий день, а спустя два дня приходит капитан Сяо, чтобы сообщить дату похорон офицера Чэнь. — Ты можешь не идти, ничего страшного, — возражает он на предложение Лу Гуана придти. — Я серьезно, тебе нужен отдых, да и никто тебя отсюда не выпустит. Просто я сообщил, посчитав, что эта информация не должна быть скрыта от кого-то из вас, учитывая обстоятельства. Любая деталь важна, и недомолвки могут сгубить кого-то еще. Как же ты прав, капитан. ;;; Похороны проходят тихо. Чэн Сяоши смотрит на фото, обрамленное белоснежными хризантемами, и его сковывает льдом. Смелости подойти ближе нет. Он просто не может. Он уверен, что не выдержит, если подойдет и увидит это лицо с закрытыми глазами. Мертвое лицо мертвого человека. Лу Гуан за всю жизнь произнес много оскорблений в адрес Чэн Сяоши, но ни разу он не назвал его трусом. Теперь, опуская взгляд на свои дрожащие руки, Чэн Сяоши осознает, что Лу Гуан бы от души посмеялся, если бы увидел Чэн Сяоши сейчас. Видишь? Я не могу заставить себя попрощаться. Ну же, скажи что-нибудь колкое, как ты любишь, и мы вместе посмеемся. — Чэн Сяоши? — Цяо Лин дергает его за рукав, и Чэн Сяоши отмирает. Точно. Ему нужно выйти вперед и что-то сказать. Каждый его шаг вдоль рядов отдает эхом в огромном помещении. Оно рикошетит от высоких стен, и кажется, словно шагает по пустому залу, но людей вокруг на удивление много. Чэн Сяоши чувствует, как колотится сердце. Было бы славно, если бы оно остановилось прямо сейчас, потому что это слишком невыносимо. То, что его просят сделать — чудовищно. Они хотят от него невозможного. Лу Гуан, Цяо Лин, капитан Сяо и… все другие люди тоже. Они всегда требовали от него того, что ему было не под силу. Руки, когда он достает листки с речью, дрожат так сильно, что прочитать что-то практически нет шансов. Чэн Сяоши окидывает невидящим взглядом толпу. Кажется, Цяо Лин что-то ему шепчет со своего места, но он не слышит, потому что его взгляд наконец обращается к гробу. Крышка откинута. На Лу Гуане белоснежный костюм-тройка. У его шеи повязан галстук нежно-голубого цвета. Как незабудки. Как его глаза, когда он пользовался своей способностью. Он выглядит так прекрасно. Зрение Чэн Сяоши расплывается. Листочки с заготовленной речью выпадают из пальцев. Кто-то плачет. Чэн Сяоши не сразу понимает, что плачет он сам. …Комната вокруг него темная, он пытается понять, сколько сейчас времени, и где он находится несколько минут, пока не вспоминает: он в спальне. На своей кровати, на ее нижнем ярусе, в то время как верхний ярус пуст, потому что человек, который там спит обычно, уме… нет. Он в больнице. Лу Гуан в больнице, твою мать, приди в себя, он просто в больнице, а не мертв, это просто дурацкий сон, и ты ведешь себя глупо, и жалко, и… — Л-лу Гуан, — Чэн Сяоши набирает Лу Гуана прежде, чем успевает это осознать. Телефон в его руке дрожит так сильно, что ему приходится вцепиться в него мертвой хваткой. Слезы бесконтрольно вытекают из глаз. — Чэн Сяоши, что случилось? — голос Лу Гуана не сонный. Сейчас ночь, скорее всего два, может, три часа, но Лу Гуан точно не спал. — Н-ничего, я просто… — Чэн Сяоши пытается проглотить подступающий к горлу всхлип, но не получается, и он вырывается наружу. Он сворачивается в клубок, все так же не выпуская из пальцев телефон, — просто поговори со мной немного. Не могу заснуть. Я боюсь спать. Тишина на другом конце оглушает. — Л-лу Гуан, — сердце Чэн Сяоши едва не выпрыгивает из грудной клетки от ужаса, но в следующий момент он слышит негромкое: — Я здесь, Чэн Сяоши. Я здесь, в палате. Сейчас… — он делает паузу, — …два тридцать одна ночи, за окном, кажется, дождь идет. Ты видел? Чэн Сяоши качает головой, не задумываясь, что Лу Гуан его видеть не может. Но видимо Лу Гуана это нисколько не смущает, и он продолжает: — Наверное, не видел. Завтра, когда пойдешь ко мне, возьми зонт, ладно? Думаю, дождь может пойти и днем тоже. И куртку. Обязательно надень куртку, а то ты любишь выйти в одной толстовке. Сейчас погода такая непостоянная, ночью дождь, а к утру, как знать, может, и снег выпадет. Ты если с простудой сляжешь, кто тебя лечить будет? Я пока не могу, а Цяо Лин и без нас с тобой хлопот хватает. Она на магистратуру, кстати, все-таки собралась… И Лу Гуан не замолкает ни на минуту, рассказывая и рассказывая, а Чэн Сяоши слушает, пока всхлипы не сходят на нет. Он едва понимает, что там пытается до него донести Лу Гуан, и в какой-то степени это даже обидно — Лу Гуан за всю жизнь, кажется, не сказал столько слов, сколько говорит сейчас, а все что может сделать Чэн Сяоши — это слушать тембр его голоса, цепляясь за отдельные окончания, замирая на небольших паузах, когда Лу Гуану нужно перевести дух и подумать, о чем еще рассказать. Чэн Сяоши пытается не увязнуть. Пытается не думать о том, что этот голос он мог не услышать больше никогда в своей жизни. Его сил хватает до самого рассвета — к этому моменту слезы иссушают глаза так сильно, что они закрываются сами собой. Голос Лу Гуана все еще слышен в трубке, когда Чэн Сяоши наконец проваливается в темноту. ;;; Когда Лу Гуан видит его в следующий раз, Чэн Сяоши выглядит по-настоящему больным. Тени под глазами, обострившиеся скулы и совершенно потерянный взгляд. Весь тот небольшой прогресс и отдых, которого, как ему казалось, удалось добиться, обнулился, и Чэн Сяоши откатился на несколько огромных шагов назад. По сути, они вновь у самого начала. В той точке, где двери палаты открылись, и на пороге оказался Чэн Сяоши, безутешно рыдающий, а после они все дружно сделали вид, что ничего не произошло. — Ты был на похоронах? — Лу Гуан и так знает ответ, но спросить нужно. Чэн Сяоши не смотрит на него, молча кивая и вытаскивая из рюкзака несколько книг и контейнеров с едой. Лу Гуан замечает, как пальцы трясутся, когда Чэн Сяоши откручивает крышку термоса с бульоном. Формально, Лу Гуану уже позволено питаться более плотно, чем бульоном, но по рекомендации врача лучше не убирать жидкое из рациона по крайней мере до конца его пребывания в больнице. Тот факт, что Чэн Сяоши внимательно выслушал и запомнил эту рекомендацию, заставляет сердце Лу Гуана ныть. — Все так быстро закончилось, — подает наконец голос Чэн Сяоши. Он звучит хрипло, словно у него простуда. — Очень многие пришли попрощаться. Офицер Чэнь был хорошим человеком. Лу Гуан молча кивает. Он не хочет затрагивать то, что было ночью после похорон. Он ожидал, что церемония прощания ударит по Чэн Сяоши, просто не знал, насколько сильно. Его друг двигается скованно, избегает взгляда Лу Гуана, а его губы плотно поджаты. Лу Гуана вдруг посещает ужасная, просто отвратительная мысль: как далеко может зайти Чэн Сяоши в своем самобичевании? Что произойдет, если однажды Лу Гуан не сможет взять трубку, или, еще хуже — Чэн Сяоши сам не захочет его беспокоить? Просто окажется посреди ночи в ментальной яме и не пожелает обременять кого-то своими эмоциями. Насколько Чэн Сяоши опасен сам для себя? Лу Гуана бросает в холод. Взгляд сам скользит по рукам Чэн Сяоши. На пальцах несколько пластырей. Дурацкая привычка терроризировать свои заусенцы, сколько можно? И Лу Гуан вспоминает, как Чэн Сяоши попытался его обнять две недели назад, а Лу Гуан застыл статуей, не найдя в себе смелости обнять в ответ. Он пообещал себе, что сделает это, но до сих пор так и не представилось возможности. Не было подходящего времени. Хотя, какое время вообще можно назвать подходящим в их случае? И Лу Гуан думает: наверное, это время настало уже давным-давно. — Чэн Сяоши… — он тянется к запястью, которое лежит на подлокотнике кресла у его постели, но дверь в палату вдруг открывается, и на пороге появляется Цяо Лин. Чэн Сяоши вскакивает с места за секунду до того, как пальцы Лу Гуана успевают коснуться кожи. — Хозяйка! — он расплывается в улыбке, и она выглядит вымученно. Рука Лу Гуана так и остается висеть в сантиметре от подлокотника, и он убирает ее назад. Актер из Чэн Сяоши никудышный, но все делают вид, что верят в его лучезарность до конца дня. Они проводят вместе часы, которые тянутся поразительно медленно, и пустоту, которая все больше и больше разрастается между ним и Чэн Сяоши, заполняет Цяо Лин своей болтовней. Она честно старается — Лу Гуан видит, как сильно. — Нет, Чэн Сяоши, приставка — это не то, что я буду покрывать по статье необходимых расходов. В список расходов входит, — она принимается загибать пальцы, — замена вышедшей из строя техники, предметов интерьера и иногда — покупка жизненно необходимых вещей, как было с вашей двухъярусной кроватью. Но никак не покупка Play Station, ясно? Чэн Сяоши показательно дуется. Цяо Лин не обращает внимания и принимается донимать Лу Гуана на тему его здоровья. Вечер подкрадывается незаметно, и Лу Гуан понимает: Чэн Сяоши сейчас уйдет в фотоателье. Один. Воспоминание о том, в каком раздрае Чэн Сяоши звонил ему ночью накануне, слишком свежо, и оно заставляет Лу Гуана затеряться в тревожных мыслях. К сожалению, за весь день не было ни минуты, когда он бы мог остаться с Цяо Лин наедине, чтобы заручиться ее обещанием присмотреть за братом. Он лишь надеется, что она достаточно наблюдательна, чтобы не оставить Чэн Сяоши в одиночестве надолго. Но у него есть идея. ;;; — Чэн Сяоши, ты достаточно спишь? Твою мать. Где я прокололся? Этот вопрос звучит на истечении второй недели пребывания Лу Гуана в больнице. — Работы много, — врет Чэн Сяоши, не моргая. Он просто не может беспокоить Лу Гуана по таким мелочам, понимаете? Того, сколько хлопот он причинил Лу Гуану просто фактом своего присутствия в его жизни, хватит до конца жизни. Чэн Сяоши утомляет людей, и ему это прекрасно известно. — О себе бы лучше позаботился, — он улыбается. — В твоих мешках под глазами можно рис перевозить. — Я не могу заснуть, — просто признается Лу Гуан, и Чэн Сяоши резко проглатывает все, что он собирался было сказать до этого. Лу Гуан не спит. Какого черта он не спит? — Я привык, что в комнате всегда кто-то есть, — добавляет Лу Гуан. Чэн Сяоши не находится с ответом, потому что все это время он был уверен, что у Лу Гуана дела с отдыхом обстоят куда лучше, чем у него. Он уже смирился с тем, что дома ему спокойный сон не грозит, по крайней мере, до дня выписки, и он понимает, что Лу Гуан, который оказался чьей-то мишенью, наверняка тоже имеет сложности с тем, чтобы расслабиться. Но он не думал, что Лу Гуану настолько не просто. — Хочешь поспать, пока я здесь? Я могу задержаться на пару часов. На самом деле Чэн Сяоши не может. Уже две недели фотоателье не работает, и он обещал Цяо Лин, что откроется хотя бы для базовых заказов, не требующих махинаций со временем. Долги сами себя не раздадут. Цяо Лин настаивала на отдыхе, но Чэн Сяоши сам нуждается в работе. Занимать себя хотя бы чем-то — это лучшее, что он может сделать, чтобы не утонуть в мыслях. — Хочу, — отвечает Лу Гуан и ложится на здоровый бок — лицом к Чэн Сяоши. Так, что рядом с ним остается место. Чэн Сяоши смотрит озадаченно, но предпочитает не тешить себя надеждами и просто остается сидеть на своем месте. Он все еще не уверен, что не получит по шее, если сейчас позволит себе наглость улечься с Лу Гуаном рядом. Поэтому, если Лу Гуан не попросит напрямую — он не станет. Предыдущий раз вполне мог быть лишь разовой акцией, потому что он был в эмоциональном кризисе, и, очевидно, Лу Гуан просто захотел его подбодрить. Лу Гуан засыпает несколько минут спустя, и Чэн Сяоши не может себе врать: ему доставляет странное чувство глубокого удовлетворения мысль о том, что рядом с ним Лу Гуану спокойнее. Хоть где-то они с Лу Гуаном сходятся в чувствах. ;;; Часы на запястье показывают четверть второго ночи, когда Лу Гуану вдруг мерещится, что он слышит голос Чэн Сяоши. В первую минуту он думает, что это просто галлюцинации на фоне тревоги за друга, не более, но затем, он слышит голос еще более отчетливо — более того, он, кажется, различает несколько слов. — …слепая зона, я проверил! — Вы понимаете, что по коридору может пройти любой врач, оставшийся на дежурстве, и меня уволят? Лу Гуан во все глаза смотрит на картину, которая разворачивается перед ним. Чэн Сяоши сидит на небольшом диванчике прямо напротив его палаты, а над ним возвышается медсестра. Хотя «возвышается» — слишком сильное слово для ее миниатюрной комплекции, но тем не менее. Она очень молодо выглядит, и ее голос полон взволнованных интонаций. — Вы не можете оставаться всю ночь в коридоре, понимаете? — Клянусь, никто не узнает, а если узнает, я возьму всю вину на себя, — продолжает убеждать Чэн Сяоши. Лу Гуан наконец решает, что самое время заявить о своем присутствии. — Чэн Сяоши? Оба — и Чэн Сяоши, и медсестра — оборачиваются. И оба выглядят удивленными. На секунду Чэн Сяоши выглядит так, словно ищет пути отступления. Серьезно, его взгляд дергается куда-то в сторону, и он даже делает едва заметное движение в направлении, где, как Лу Гуан предполагает, находится выход из отделения, судя по тому, что на процедуры Лу Гуана водят в противоположную сторону. Но затем он замирает и уставляется на Лу Гуана. — Почему ты не в постели? — его лицо тут же хмурится. Лу Гуан не был готов к этой встрече. Он даже не знает, что должен ответить, и вообще, он ли тот человек, который должен оправдываться. Поднимаясь с постели, он был уверен, что ему либо снится очередной больной сон, либо это новая безумная побочка от лекарств, но он не ожидал увидеть посреди ночи живого Чэн Сяоши прямо в коридоре за дверью свой палаты. Бред какой-то. — Я могу тебя спросить о том же. — Вам нельзя вставать, — устало вздыхает медсестра. — Господи, что сегодня за день? — Я разберусь с этим, — Чэн Сяоши не дает медсестре шанса подойти к Лу Гуану, делая это вместо нее. Одна его рука тут же ныряет за спину, крепко обхватывая за пояс, и Лу Гуана — все еще ошарашенного неожиданной встречей — уводят в палату. — Пожалуйста, не выходите ночью из палаты, — умоляюще просит медсестра, — это запрещено правилами, и если вас увидят… — Не переживай, сестренка, — Чэн Сяоши одаривает ее самой льстивой улыбкой. Лу Гуана невольно передергивает — что за отвратительная привычка включать свой флирт при любом разговоре с противоположным полом? Однако это срабатывает. Лицо медсестры заметно смягчается, и она прикрывает за собой дверь, тихо бормоча что-то про то, что она вообще не выбирала эту профессию сама и лучше было идти на программиста. — Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает наконец Лу Гуан, когда его ноги заботливо накрыты одеялом, дверь палаты закрыта, а Чэн Сяоши сидит на краю его постели. Теперь, когда они остаются один на один, Чэн Сяоши выглядит куда менее уверенным, и у Лу Гуана не хватает духа намекнуть, что сидеть задницей в уличной одежде на кровати — признак дурного тона. (Можно подумать, это не он позволил Чэн Сяоши лечь рядом с ним в одежде в прошлый раз). — Прости, что сваливаюсь на тебя, как снег на голову, — Чэн Сяоши устало трет лицо рукой. Лу Гуан замечает на пальцах пластыри. — Дома просто невыносимо и… мерещится всякое, вот я и подумал, что тут будет спокойнее. — И ты решил дежурить у моей палаты до утра? — Я знаю, план ужасный, — Чэн Сяоши понуро опускает голову. — Боже, ты правда планировал торчать тут до утра?! Как тебя вообще пустили? На удивление Чэн Сяоши немного воодушевляется. И пускается в длиннющее пояснение, где фигурирует та самая медсестра, которая совсем недавно устроилась сюда работать, пропавший дубликат ключей от аптеки, за который ее бы наверняка уволили и, наконец, сам Чэн Сяоши, который в силу своей сердобольности не смог пройти мимо. — Чэн Сяоши ты сделал что? — Помог ей найти ключи. Это не было сложно на самом деле, всего полчасика наблюдения за ней, и я легко узнал, куда она их положила. Собственно, так я и оказался здесь — люди имеют свойство идти на уступки, когда оказываешь им услугу. — Чэн Сяоши вдруг замолкает, когда поднимает на Лу Гуана взгляд. — Погоди, о чем ты подумал? Чэн Сяоши хмурится. Уголки его губ ползут вниз, стирая улыбку. И сердце Лу Гуана колет иглой вины, потому что Чэн Сяоши понял, о чем он подумал. — Ты подумал, что я нырнул. Без тебя, — наконец резюмирует он. — И помог ей именно таким образом, как мы уже делали тысячу раз раньше, да? Чэн Сяоши не силен в выстраивании причинно-следственных связей и чтении между строк. Его конек — когнитивная гибкость и быстрота реакции. Он прекрасно владеет телом, когда дело касается самообороны, но соображает он на порядок медленнее Лу Гуана. Вот только дело в том, что он Лу Гуана знает слишком долго. Достаточно, чтобы уметь считывать с лица партнера такие очевидные вещи. Ведь это выражение лица Лу Гуан ему уже показывал и неоднократно. Осуждение за отступление от правил. — Да как я… — он запинается. Делает глубокий вдох. — После того, что случилось, я бы не посмел нырнуть в снимок без тебя, — говорит наконец он. Все мимолетное веселье, которое было овладело им при пересказе небольшого приключения с ключами, стирается без следа, и на лице остается лишь пасмурное чувство вины. — Чэн Сяоши… — Нет уж, дослушай. Я напортачил. Я знаю, что я облажался, крупно облажался, и моя ошибка едва… едва не убила тебя. Но даже мне хватает мозгов понимать, что нырять в снимок за твоей спиной… и ради чего? Чтобы просто помочь незнакомой мне девчонке? Когда ты лежишь в считанных метрах от меня в больничной палате и не можешь даже с постели подняться, не хватаясь за живот? Я, по-твоему, настолько идиот? Виснет тяжелая пауза. В глазах Чэн Сяоши такое невыносимое количество боли, что сердце Лу Гуана трусливо съеживается. — Нет, — он качает головой, — нет, нет… Есть вещи, которые Лу Гуану следовало сделать уже давно. Он приподнимается на постели и тянется к руке Чэн Сяоши. Свободной рукой ему приходится перехватить поручень, чтобы помочь себе держать спину прямо и не напрягать пресс. Ладонь обхватывает чужое запястье, и в глубине души Лу Гуан молится, чтобы Чэн Сяоши его не оттолкнул. — Нет, Чэн Сяоши, ты не идиот, — он сглатывает. Пульс Чэн Сяоши истерично бьется под его пальцами. — Прости меня. Удивление, которое отображается на лице Чэн Сяоши в следующий миг, неподдельно. — Ты… ты извиняешься? — недоверчиво переспрашивает он. Его взгляд сползает к месту, где их руки соединяются. Застывает на несколько мгновений, но он не убирает руку. — За что ты извиняешься? Лу Гуан вздыхает. Он должен был вести себя более убедительно. Быть более избирательным в словах и сигналах, которые он посылал. Он должен был извиниться перед Чэн Сяоши. Это была именно его идея не говорить Чэн Сяоши, что с ним все в порядке, потому что в тот момент это казалось лучшим решением, но он не мог предположить, что ситуация обернется этим. Чэн Сяоши поднимает на него взгляд. — Я извиняюсь за то, — Лу Гуан сжимает чужое запястье крепче, — что не убедился, что тебе сказали, что я в порядке, сразу после допроса. С капитаном Сяо связались, потому что ты так терроризировал следователей вопросами о моем состоянии, что нам пришлось срочно что-то придумывать. Это была моя идея, Чэн Сяоши, но я не думал, что ситуация выйдет из-под контроля. Я не думал, что ты будешь вариться в этом так долго, и я… — он сглатывает, — я был уверен, что ты просто обрадуешься, узнав, что я в порядке, но ты… — Я обрадовался, — голос Чэн Сяоши едва слышный. — Я знаю, — Лу Гуан смотрит на лицо друга и испытывает невыносимые угрызения совести от того, каким разбитым он выглядит. Глаза Чэн Сяоши влажные. Лу Гуан уверен: если он сейчас отпустит его запястье, Чэн Сяоши снова сбежит. Он не может этого допустить. — Я знаю, что ты рад. Знаю. Я видел это, — и не один раз, — и вижу сейчас, но тогда я повел себя, как… как вел обычно рядом с тобой. И это ранило тебя, но ты продолжил заботиться обо мне как ни в чем не бывало и… Ты готовил для меня еду, сидел в палате с утра до ночи и прибегал по первому зову, а мне не хватает духу признать, что «забота» — слишком ничтожное для этого слово, и просто, блядь, хотя бы обнять тебя. Почему я просто не могу этого сделать?! Вообще-то может. — Чэн Сяоши, прости меня, — Лу Гуан ласково ведет большим пальцем по запястью. Дорожки слез очерчивают щеки его друга. Чэн Сяоши поспешно уводит взгляд, но уже поздно. Лу Гуан вцепляется в руку Чэн Сяоши клещами. Только не убегай. — Я думал, ты мертв, — Чэн Сяоши всхлипывает. Все его тело прошивает судорогой, и Лу Гуан чувствует, как пульс под пальцами панически ускоряет бег. — Думал, я больше никогда не… не… — Иди сюда, — Лу Гуана прерывает его. Его сердце и так болит достаточно сильно, но помимо сердца о себе дают знать еще и швы на животе, потому что держать тело в сидячем положении, не задействуя пресс — что-то на грани фантастики. Чэн Сяоши будет первым, кто поднимет панику, если начнутся осложнения. — Чэн Сяоши, иди сюда, мне неудобно так сидеть. И вот теперь Чэн Сяоши замечает, в каком Лу Гуан положении. Его глаза, все еще полные слез, округляются, когда он замечает, как крепко Лу Гуан вцепился в поручень кровати, и он всхлипывает еще громче. Лу Гуан тянет его за руку на себя, и Чэн Сяоши подчиняется, сбрасывая с себя обувь и забираясь на постель. Чэн Сяоши — самый эмоциональный человек, каких Лу Гуану доводилось встречать. И нет ничего удивительного в том, что следующие полчаса он горько рыдает, свернувшись у Лу Гуана на груди и комкая его пижаму. Лу Гуан мягко гладит его по волосам. Его собственные глаза печет, но ему хватает выдержки не разрыдаться вместе с Чэн Сяоши. В конце концов, если этот таймлайн не увенчается успехом, у него еще будет шанс пролить слезы. ;;; Когда Чэн Сяоши просыпается, он обнаруживает, что его голова лежит на груди Лу Гуана. В его волосы вплетены чужие пальцы, а собственные руки крепко обхватывают друга поперек торса. На секунду его окатывает страхом, что он мог побеспокоить рану, но понимает, что лежит с противоположной стороны. Лу Гуан крепко спит. Его грудь вот сне мерно вздымается, и Чэн Сяоши неосознанно считывает такты чужого дыхания. Его рука сдвигается так, чтобы оказаться напротив сердца. Чувствовать под ладонью уверенное биение успокаивает. Чэн Сяоши давно не спал так беспробудно, как сегодня. Ему даже ничего не снилось. Он с трудом может вспомнить, как заснул — истерика накрыла подобно лавине и высосала те немногие силы, которые у него оставались. Солнце за окном не высоко, а значит еще совсем раннее утро, и Чэн Сяоши разрывается между порывом выбраться из постели, чтобы медсестра, которая придет на утренний осмотр, не выгнала его взашей за нарушение распорядка, и между желанием прикрыть глаза и полежать в тишине еще немного. А еще кажется просто невозможным сейчас выбраться из постели и не потревожить Лу Гуана — они переплетены руками и ногами так тесно, что Лу Гуан точно проснется, стоит Чэн Сяоши начать выпутываться из объятий. От осознания их положения лицо Чэн Сяоши теплеет. Они никогда раньше так не спали, и то, что Лу Гуан совсем не против, выбивает у Чэн Сяоши почву из-под ног. Лу Гуан успокаивал его ночью так долго, бесконечно шепча слова извинения и словно речитативом повторяя «ты не идиот, Чэн Сяоши», и теперь Чэн Сяоши вспоминает, как однажды посчитал, сколько раз Лу Гуан назвал его так в течение дня. Только сейчас он понимает. Если Лу Гуан говорит в среднем пятьдесят пять фраз за сутки, то в каждой третьей звучит вовсе не оскорбление. В каждой третьей звучит обращение к нему. По меньшей мере треть фраз за день Лу Гуан адресует непосредственно Чэн Сяоши. Видимо, я все-таки идиот. Чэн Сяоши все же приходится выбраться из постели, когда он слышит движение в коридоре. У него не получится выскользнуть незаметным из палаты, но хотя бы для приличия вылезти из кровати пациента, наверное, все же стоит. Поэтому он аккуратно убирает руку Лу Гуана из своих волос, на что Лу Гуан недовольно ворчит, открывает глаза и расфокусированно смотрит на Чэн Сяоши. — Чн-Сяши, — бормочет он, осоловело оглядываясь. — Время обхода, — поясняет Чэн Сяоши, поднимаясь, — мне лучше сменить локацию, я думаю. И глядя сверху вниз на Лу Гуана — все еще наполовину пребывающего во сне, растрепанного и медленно моргающего, в этой дурацкой пижаме с крошечным котом, выглядывающим из кармана на груди — Чэн Сяоши вдруг понимает еще кое-что: в том запутанном клубке его чувств, которые он испытывает по отношению к Лу Гуану есть еще одно. ;;; Чэн Сяоши даже в самой смелой своей фантазии не мог предположить, что Лу Гуан воспримет его идею ночевать в больнице с таким энтузиазмом. Хотя, назвать энтузиазмом, короткий кивок головы на прямой вопрос — пожалуй, слишком уверенное заявление. — Только ты больше не будешь спать в моей постели в одежде, — ставит ультиматум Лу Гуан. Это звучит так двусмысленно, что Чэн Сяоши открывает и закрывает рот, как рыба, не в силах что-либо ответить, — я имею в виду пижаму, — исправляется Лу Гуан и к своему удовольствию Чэн Сяоши видит, как мочки его ушей вспыхивают. — Принеси из дома одежду, в которую переоденешься. Я прочитал устав больницы, они, конечно, могут тебя выгнать, но санкции за это не предусмотрены, так что… ты можешь оставаться здесь и дальше. Но в уличной одежде я тебя в кровать больше не пущу. Да, вот это. Теперь Лу Гуан прямым текстом заявляет, как именно он это видит. Чэн Сяоши, честно говоря, планировал решить вопрос со второй кроватью иначе, но… кто он такой, чтобы перечить Лу Гуану? И несколько часов спустя он возвращается из дома с пижамой. Медсестра упорно отводит взгляд, делая вид, что не замечает, как Чэн Сяоши прошмыгивает мимо ее поста в сторону палат. В палате Чэн Сяоши принимается по-хозяйски вынимать из сумки свои скромные пожитки. Лу Гуан с интересом наблюдает, как наружу появляются пара футболок, пижамные штаны, зубная щетка и набор трусов. — Ты собрался здесь жить? — он скептически выгибает бровь. — Ты точно не хочешь, чтобы я ложился спать, не приняв душ. — Ты же из дома. — И что? Я вспотел, пока добрался сюда. На самом деле Чэн Сяоши просто не знал, что именно ему пригодится, и взял все, что подвернулось под руку. Мысль о том, чтобы делить с Лу Гуаном постель, внезапно потянула за собой идею того, что было бы славно, если бы от него пахло чистым телом, а не уличным потом. Поэтому он решил, что лучше иметь экстра-наборы одежды и средств гигиены, чтобы Лу Гуан не выпнул его при первом же дискомфорте. Лу Гуан тот еще привереда. Лу Гуан никак не комментирует то, что Чэн Сяоши удаляется в туалет со стопкой одежды и возвращается оттуда спустя полчаса — с влажными после душа волосами, в домашних тапочках и в домашней футболке. Чэн Сяоши неуверенно замирает у кровати, все еще не веря, что ему позволено лечь рядом. Но Лу Гуан — все также молча — отодвигается в сторону, освобождая место. Чэн Сяоши стряхивает тапочки и забирается на кровать. Больничные простыни хрустят на коже. Судя по всему, постельное сменили совсем недавно. Возможно, Лу Гуан приложил к этому руку, пока Чэн Сяоши ездил в фотоателье. — От тебя пахнет мятой, — бормочет он, когда укладывается на бок. Чэн Сяоши только сейчас понимает, что последний раз, когда они вот так заснули, они лежали в обнимку, поэтому им вполне хватало места. Но сейчас они лежат, стараясь не касаться друг друга, и это причиняет ряд неудобств. Обоим. Как минимум, Чэн Сяоши не знает куда деть свои руки. — Чэн Сяоши, на каком боку тебе удобнее спать? Он поднимает взгляд, чтобы уткнуться им во взгляд Лу Гуана. Судя по всему, они думают об одном и том же. — Без разницы, — честно отвечает Чэн Сяоши. — Но вот тебе лучше спать на правом. — Именно. Пауза. — Мне лечь на правый? — Именно. И Чэн Сяоши поворачивается на правый бок. Теперь Лу Гуан лежит сзади него. Он чувствует шевеление за своей спиной, а затем… Рука Лу Гуана обхватывает его за талию. Теплая ладонь ложится на живот. Горячее дыхание опаляет шею. — Опять твоя волосня везде, — бормочет Лу Гуан, ерзая, чтобы придвинуться ближе и переплести их ноги. Чэн Сяоши не смеет пошевелиться. Лу Гуан впервые в жизни обнимает его. Сам.