Держи и не отпускай

— Выглядишь отдохнувшим. Цяо Лин лукаво прищуривается, когда заходит посреди недели навестить Лу Гуана и обнаруживает Чэн Сяоши, который сидит на постели, сложив ноги по-турецки и поедая зеленое яблоко. В руках Лу Гуана тоже яблоко — только запеченное, Чэн Сяоши приловчился делать их прямо в микроволновке больницы, и Лу Гуан точно не станет жаловаться на то, что его любимый десерт теперь составляет немалую долю ежедневного рациона. Больничная еда на третью неделю все же начала надоедать. Его швы потихоньку затягиваются и, хотя подъем с постели все еще сопровождается скривленным лицом и стиснутой челюстью (и поджатыми губами Чэн Сяоши), все же теперь Лу Гуану официально разрешены небольшие прогулки за пределы своей кровати и даже палаты. — Это моя еда на него так благотворно влияет, — гордо демонстрируя яблоко, отвечает Чэн Сяоши. — Я о тебе, балда, — Цяо Лин бросает на кресло сумку, окидывает картину перед собой задумчивым взглядом, но никак не комментирует. Ничего не говорит ни о том, что Чэн Сяоши сидит прямо с ногами на постели Лу Гуана, ни о том, что ноги самого Лу Гуана лежат на бедрах Чэн Сяоши, потому что кровать явно не рассчитана на комфортное расположение на ней двух взрослых парней, одному из которых положено лежать, а не сворачиваться в бублик. — Ты больше не выглядишь так, словно планируешь чье-то убийство, и даже на людей не кидаешься. Чем ты его умаслил, Лу Гуан? Давай же, мне нужно знать этот секрет, исключительно в целях повышения продуктивности и общего благополучия. Лу Гуану только и остается, что хмыкнуть и пожать плечами. Он чувствует, как его уши теплеют, но надеется, что это не сильно заметно, поэтому переводит тему: — Цяо-цзе, когда у тебя экзамены? И Цяо Лин с энтузиазмом пускается в длиннющий монолог, включающий в себя все самые мельчайшие подробности того, что бы она сделала с профессорами и ректоратом, в частности, будь ее воля, потому что предстоящая сессия по описанию звучит не многим лучше каторги. Лу Гуан слушает в пол уха, потому что его внимание нет-нет да отвлекается на Чэн Сяоши — Цяо Лин совершенно права, и его друг за считанные несколько дней стал выглядеть на порядок лучше. Лицо приобрело более здоровый оттенок, даже скулы стали, кажется, не такими острыми. Мешки под глазами еще не сошли на нет, но выглядят куда менее заметными, чем были. Определенно совместный отдых хорошо подействовал на них обоих. Лу Гуану отчаянно хочется, чтобы так было теперь всегда. Чтобы было достаточно лишь сидеть совсем рядом на одной кровати, слушать колючие шуточки Цяо Лин, смотреть, как Сяоши легко отбивается от каждой, обращенной лично к нему, словно играет в пинг-понг, и все становится таким простым и понятным на эти несколько часов. Наверное, в этот момент все трое выглядят так, словно просто наслаждаются друг другом. Жизнью. Позже вечером Чэн Сяоши ворочается в постели больше обычного, не находя себе места. Лу Гуан стоически терпит и не комментирует — он еще днем заметил, как на лице Сяоши нет-нет да мелькало беспокойство, но не придавал этому значения. В их ситуации беспокойство — это уже что-то родное и неотъемлемое. Он бы удивился если бы Чэн Сяоши резко прекратил беспокоиться вовсе. Но все же, когда Чэн Сяоши переворачивается на другой бок в пятый раз (попутно, как бы невзначай, снова укладывая руку Лу Гуана на себя и прижимая ладонь к животу), Лу Гуан не выдерживает: — Я выгоню тебя спать на диван в коридоре. — Там нельзя спать, я уже пробовал. — Мы принесем его сюда. — Я его в одного не потащу, а тебе помогать не позволю. — Чэн Сяоши. Чэн Сяоши замолкает. Сопит в темноту с минуту, а затем наконец произносит: — Мне дома каждую ночь кошмары снились. Лу Гуан выжидает, пока Чэн Сяоши продолжит, но тот молчит. Тогда он придвигается на считанные сантиметры ближе, чтобы носом практически касаться загривка Сяоши. Там очень вкусно пахнет. Как-то тепло и привычно, и все же вкусно. В одно из первых своих погружений Лу Гуан, лежа в больнице, думал, что скучает по фотоателье, которое стало для него домом за считанные месяцы жизни там. Успокаивающая рутина, регулярные заказы, переваренная лапша, дневной сон под витражными окнами. Прошли годы, прежде чем он понял, что домом стало вовсе не фотоателье. Лу Гуан едва удерживается от того, чтобы кончиком носа провести по чужой шее и просто вдыхает родной запах. Голова немного кружится, и он дает себе время, чтобы отпустило, прежде чем спрашивает: — Расскажешь, что снилось? Пальцы Сяоши вокруг его запястья сжимаются крепче. — Ты. Лу Гуан знал ответ до того, как он прозвучал. В его кошмарах всегда Чэн Сяоши, и подсознательно он знал, что у Сяоши точно так же. Они не только крышу над головой делят, но и кошмары. Свихнуться можно. Лу Гуан большим пальцем мягко ведет по футболке Чэн Сяоши, напоминая, что он внимательно слушает. — Всегда ты снишься, — говорит Чэн Сяоши негромко. — Я когда увидел, как… — он делает паузу. Судорожно втягивает воздух через нос, но, судя по всему, берет себя в руки и продолжает: —…как ты лежишь на этом проклятом диване, я не поверил сначала своим глазам. Подумал, что мне на нервной почве мерещится, или я снова сплю. Мне до этого иногда снились подобные кошмары, и я просто подумал, что это один из них, и я просто вижу сон, понимаешь? Я как-то оцепенел сначала, а потом увидел Цяо Лин с ножом, и реальность совсем схлопнулась. Я думал, что работа меня вконец доконала и я схожу с ума. Он делает паузу. Нервно перебирает ногами под одеялом, и его ступни натыкаются на ступни Лу Гуана. Лу Гуан свои не убирает и позволяет этому прикосновению быть. — А потом все словно в тумане. Я кроме этого кадра — как ты в крови лежишь — ничего даже не помню, все какими-то вспышками. Оно мне так же и снится теперь, вспышками дурацкими. Нет бы, всю картину мне показать нормально, да? А то я словно под приходом был, — Чэн Сяоши нервно смеется, но смех быстро обрывается, оставляя после себя густую тишину. — Так глупо, да? — Не глупо, — Лу Гуан перехватывает ладонь Чэн Сяоши, которая обхватывала его запястье все это время. Переплетает свои пальцы с его и сжимает. Чэн Сяоши в ответ на этот жест на мгновение перестает дышать, но возможно это Лу Гуану только кажется. В конце концов их отношения никогда не отличались тактильностью. Вот только, как справедливо заметила Цяо Лин днем, они оба (Чэн Сяоши в частности) стали выглядеть лучше, а значит в этой тактильности есть куда больше смысла, чем Лу Гуан думал. — Но сейчас, когда я здесь, кошмары исчезли. Мне вообще, если честно, перестало что-то сниться, даже странно как-то. — Мне тоже. Чэн Сяоши издает тихий удивленный звук. Ерзает немного, из-за чего его волосы забиваются Лу Гуану в нос, и Лу Гуан нетерпеливо отодвигает мешающиеся локоны головой, случайно проезжаясь носом по чужой шее. Она у Сяоши оказывается ужасно горячая. Какое-то время они не нарушают тишину. — Лу Гуан, — голос Чэн Сяоши звучит очень тихо, — если бы ты умер, я… — Я не умер, — резко перебивает Лу Гуан, потому что он не хочет слышать, что там за этим «я». Он никогда не позволял себе мысли что бы стало с Чэн Сяоши, оставь Лу Гуан его, а не наоборот. Иногда ему малодушно хочется проверить и попробовать отдаться в лапы смерти прежде, чем та настигнет Чэн Сяоши. Может, в этом и есть решение? Обменять свою жизнь в обмен на жизнь друга? Но он либо слишком трус, либо слишком эгоист, а может и первое, и второе сразу, но до исполнения этой безумной идеи он так и не добрался. Поэтому думать о том, как бы поступил Чэн Сяоши на его месте, он себе запрещает. Чэн Сяоши снова предпринимает попытку сказать: — Да, я знаю, но… — Чэн Сяоши, послушай. Я знаю, что то, что я скажу — этого недостаточно, но я хочу, чтобы ты услышал меня. Поверил мне, — Лу Гуан делает глубокий вдох. — Со мной. Ничего. Не случится. — Он выжидает паузу, давая Чэн Сяоши шанс осмыслить услышанное. Он вдруг вспоминает кое-что, какое-то далекое-далекое воспоминание, кажется, из одной из временных веток, когда не он сам, а Чэн Сяоши сидел перебинтованный на их диване в фотоателье. Чэн Сяоши тогда — не опять, а снова — вляпался в историю, а Лу Гуан вытащил его многострадальную задницу. И Лу Гуан тогда сказал… что ж, не все, что говорит Лу Гуан отличается оригинальностью и блещет фантазией. — Я уже обещал тебе однажды, — говорит Лу Гуан, — что буду рядом так долго, как только смогу, помнишь? — Лу Гуан не уверен, было ли подобное в этом таймлайне тоже, но Чэн Сяоши молча кивает. — Чэн Сяоши, я сдержу свое обещание. После этого признания Лу Гуан вдруг чувствует себя словно обнаженным. Чэн Сяоши на него даже не смотрит, но в эту секунду Лу Гуану кажется, что это — самое личное, что ему когда-либо доводилось произносить вслух. И самое честное. Чэн Сяоши долго лежит, не издавая ни звука. Где-то в отдалении больницы слышно приглушенные шаги и чьи-то негромкие разговоры. Наверное, дежурная медсестра снова отчитывает нерадивых пациентов, вздумавших посреди ночи шататься по отделению. Наконец Чэн Сяоши произносит тихо, почти шепотом: — Спасибо. — За что? — За то, что сдержал обещание. ;;; Чэн Сяоши и сам не замечает, как ожидание вечера становится его новой рутиной. Всего-то и надо было — пару-тройку раз заснуть в обнимку с Лу Гуаном, чтобы пристраститься. Весь рабочий день с открытия фотоателье и вплоть до последнего клиента он проводит мыслями в палате. Цяо Лин, заглянувшая после обеда в ателье, награждает Чэн Сяоши взглядом. — Что? — Чэн Сяоши неуверенно трет щеку, возможно, он умудрился заляпаться в кетчупе от бургера, ничего нового. — Слишком самодовольная улыбка, — пространно поясняет Цяо Лин, но в подробности не вдается. Ей и не нужно. Чэн Сяоши идиот, конечно, но не настолько, чтобы отрицать очевидное. Ему нравится то, какими стали их отношения с Лу Гуаном. В особенности ему нравится, что Лу Гуан не против всего этого. Всех этих объятий, касаний. Касаний в их жизни становится особенно много, и Чэн Сяоши боится этому радоваться, потому что понимает — это все еще может быть лишь временной акцией по причине его нервного срыва. И он сам, и Лу Гуан просто прибегают к этому, чтобы не сойти с ума после пережитого потрясения, не более, потому что, как выяснилось, это действительно помогает им заземляться. Взаимная выгода их положения — это факт, и не будет ничего удивительного в том, что когда Лу Гуана выпишут, и шок наконец отпустит обоих, закончится и все то… чем бы это ни было, оно закончится. — …Что с лицом? От Лу Гуана, судя по всему, не укрывается то, что мысли в черепной коробке Чэн Сяоши не самые веселые. — Не бери в голову, — Чэн Сяоши отмахивается и возвращается к прерванному занятию — он как раз искал чистое сменное белье в рюкзаке. Черт. Забыл снять с сушилки. На секунду мелькает мысль попросить белье Лу Гуана, в конце концов, у них практически весь гардероб общий, что такого? Но все же… все же Чэн Сяоши себя останавливает. Что-то в его голове шепчет: это неправильно. Это — грань, которую переступать нельзя. Вот оно как, значит: спать в одной кровати в обнимку им теперь очень даже можно, а попросить чужое нижнее белье — нельзя. Поспит сегодня в одной пижаме, с него не убудет. Однако Лу Гуан, видимо, интерпретирует его молчание по-своему, и неожиданное прикосновение ладони к лопаткам заставляет Чэн Сяоши вздрогнуть. — Хватит загоняться и давай уже спать, — Лу Гуан руку убирает далеко не сразу, задерживаясь на несколько сладких тягучих мгновений, и ее успокаивающее тепло мурашками рассыпается вдоль позвоночника. Привыкнуть к касаниям — нет ничего проще. Каким образом теперь Чэн Сяоши будет должен от этого отказаться? Вот где задачка со звездочкой. А Чэн Сяоши их еще со школы терпеть не может. — Пойду переоденусь, — он игнорирует чувство разочарования, которое наваливается на него, едва рука Лу Гуана исчезает со спины, оставляя после себя лишь умирающие мурашки. Сяоши сгребает чистые пижамные штаны с футболкой и встает с постели, отпихивая открытый рюкзак в сторону. Лу Гуан в ответ хмыкает и забирается под одеяло. ;;; Чэн Сяоши просыпается посреди ночи. За окном еще темно, даже намеков на рассвет нет, и циферблат наручных часов Лу Гуана подтверждает — без малого три часа. Лу Гуан. Чэн Сяоши снова — уже в который раз? — ловит себя на этом удивительном открытии: он спит не один, и тяжесть чужой руки приятно давит на живот. Лу Гуан обнимает его так крепко, что Чэн Сяоши остается лишь гадать, каким чудом Лу Гуан от жары и липкости еще не спихнул его с кровати. Чэн Сяоши до конца не уверен, как его партнеру живется в этом новом для них обоих контексте — где сон совместный, подушка одна на двоих и тяжесть теплая на животе. Но судя по тому, что это продолжается уже четвертую ночь подряд (да, Чэн Сяоши считает и да, он этим не гордится) Лу Гуану вполне себе неплохо. Чэн Сяоши скашивает взгляд на его лицо. Оно совсем рядом. Умиротворенное, расслабленное. Жар чужого дыхания щекочет щеку. При взгляде на Лу Гуана уголки губ Чэн Сяоши невольно дергаются в улыбке. Желание коснуться лица обжигает кончики пальцев, но Чэн Сяоши не смеет пошевелиться — что-то внутри него слабо протестует. Боится разбудить. Боится увидеть в глазах напротив недоумение. Лу Гуан едва ли будет в восторге, если проснется от того, что Чэн Сяоши его лапает. А Чэн Сяоши мальчик не жадный, умеет довольствоваться тем, что имеет. Живого Лу Гуана рядом более чем достаточно, а остальное как-нибудь само наладится со временем. Поэтому он отворачивается. Не будет он его трогать. Не будет, ясно? Не… Его взгляд снова падает на руку на своем животе. Она лежит прямо там, у кромки пижамных штанов. Ладно, наверное, все же Чэн Сяоши чуточку жадный, потому что кожа Лу Гуана под пальцами ощущается преступно мягкой. Возможно, это шок от пережитого так на него влияет, не иначе, потому что нет никакого разумного объяснения тому, что Чэн Сяоши не задумывался раньше всерьез — какая на ощупь кожа Лу Гуана? Шершавая? Или, наоборот, бархатная, словно дорогой велюр? Он вдруг чувствует себя самым настоящим извращенцем. Боже, мы в больнице, он твой друг, соберись. Собраться совсем не получается. Чэн Сяоши пальцами мягко ведет по кисти чужой руки. Едва касаясь, словно случайно, чтобы не потревожить. По тыльной стороне, от кончиков чужих пальцев по выступающим косточкам к запястью. Медленно, изучающе, торопиться некуда, рассвет не скоро. Там с обратной стороны под часами мерно бьется пульс. Чэн Сяоши задерживается на нем на несколько мгновений, ощущая пульсацию подушечкой большого пальца. Это заземляет. Но вместе с тем ощущение странной преступности момента заставляет собственное сердце забиться быстрее. Касаться пульса Лу Гуана по его же инициативе, когда оба бодрствуют — это одно. Воровать эти же прикосновения сейчас посреди ночи, когда один из них спит — совсем другое. Лу Гуан не подает никаких признаков того, что проснулся. Его дыхание все такое же глубокое и все так же опаляет щеку. Его пульс под большим пальцем Сяоши спокоен, ритмичен. Кожа там теплая и непозволительно нежная. Она везде такая нежная? Чэн Сяоши пугается этой внезапной мысли, которая стыдливым жаром лупит по затылку, и он отнимает руку. Видимо, он делает это слишком резко и непроизвольно дергается всем телом, потому что Лу Гуан во сне начинает ерзать. Чэн Сяоши застывает в одном положении, поспешно закрывая глаза. Он и сам не знает, зачем это делает, никакого преступления он не совершал, однако все же чувствует что то, что он делает, выходит за некоторые рамки. Лу Гуан же только придвигается ближе и обнимает крепче. Носом вжимается в шею Чэн Сяоши, и теперь его дыхание буквально обжигает. Мурашки сбегают вниз по груди от того места, где чужой нос утыкается в шею. Чэн Сяоши крепко-крепко зажмуривается, прежде чем поднять руку и запустить всю пятерню в волосы Лу Гуана. Лу Гуан во сне бормочет что-то неразборчивое, но не просыпается, а Чэн Сяоши так и засыпает, перебирая мягкие пряди пальцами. ;;; — И где ты взял коляску? — Спер. — Чт… ты совсем с ума сдурел?! — Ну ладно, временно одолжил у паралитиков. Всего на пару часиков, им все равно не надо. Если ты, конечно, не будешь так горланить и нас не обнаружат раньше. Лу Гуана мало чем можно удивить в этой жизни, однако Чэн Сяоши это снова удается. Он спорит только для приличия — в системе его моральных ориентиров негоже посреди ночи по больнице на украденной инвалидной коляске рассекать — но все же, когда двери лифта расходятся, и они оказываются на крыше больницы, Лу Гуан проглатывает все свои возмущения. На крыше оказывается раскинут небольшой парк. Заботливо укутанный пледом, Лу Гуан смиренно сидит в своем новом средстве передвижения, пока Сяоши катит его по брусчатке вдоль рядов невысоких кленов. Уже наступила осень, но листья даже пожелтеть не успели. Ночь выдалась не холодная, но такое обилие свежего воздуха впервые за почти три недели действует на Лу Гуана опьяняюще. — В чем была проблема прийти сюда днем? Мне бы разрешили, — интересуется он, когда они останавливаются наконец у противоположного края импровизированного парка. Через высокое ограждение город видно, как на ладони. — Днем тут очень много народу. — Ну конечно, кто бы сомневался, что просто прийти в положенное для этого время слишком скучно для тебя. — И это тоже, — соглашается наконец Чэн Сяоши и наклоняется, чтобы нарочито грубо подоткнуть плед Лу Гуана. Лу Гуан в ответ картинно кривится. — Ты иногда хуже старого деда, — фыркает Чэн Сяоши, а Лу Гуан решает не парировать этот приступ заботы: пусть Чэн Сяоши проворчится как следует, всем во благо. — Прогуляемся? Лу Гуан молча кивает. Они делают, кажется, кругов десять по парку, прежде чем Чэн Сяоши наконец признается, что устал и падает на скамью. Лу Гуана в коляске он предварительно паркует рядом. — Я мог бы и ногами походить, к слову, — осторожно замечает он, на что Чэн Сяоши уводит взгляд в сторону. Лу Гуан решает было, что Чэн Сяоши на это не ответит уже ничего, когда Чэн Сяоши произносит: — Дай мне позаботиться о тебе, пока есть такая возможность, ладно? Просто помолчи и позволь мне это сделать хоть раз в жизни, как следует. У Лу Гуана весь воздух из легких вышибает. Чэн Сяоши хочет… заботиться о нем? Эта мысль вдруг действует на Лу Гуану еще более опьяняюще, чем прохладный ночной воздух. Живот сладко сводит, и Лу Гуан хмурится неожиданной собственной реакции. Слова Сяоши звучат так обжигающе приятно и… желанно, словно самое вкусное и изысканное блюдо в меню, которого постоянно нет в наличии, а теперь вот оно, пожалуйста, приятного аппетита, кушайте, не обляпайтесь. Чэн Сяоши упорно смотрит куда угодно, только не на Лу Гуана. Его пальцы нервно теребят края кофты. — Тебе нравится заботиться обо мне? — тихо спрашивает Лу Гуан, и Чэн Сяоши еще крепче вцепляется в края кофты, когда кивает. Лу Гуан и сам понимает, насколько это глупый вопрос, но просто не удерживается от того, чтобы услышать — увидеть — подтверждение. И почувствовать еще одну волну удовольствия, согревающую тело. Лу Гуан никогда не задумывался о том, что нуждается в чьей-то опеке. Поддержке? может быть. Партнерстве? Вполне себе. Но прямо-таки заботе? В том, чтобы переложить ответственность за себя и свое состоянии на кого-то другого кроме себя самого? Никогда. И теперь, когда Чэн Сяоши в открытую заявляет о желании сделать это, когда он — что уж греха таить — делает это уже не первую неделю, не позволяя Лу Гуану зализывать раны в одиночестве, это ошеломляет. Лу Гуан привык быть тем, кто заботится и печется. Но не тот, о ком. — Хорошо, — соглашается наконец он, и теперь очередь Чэн Сяоши смотреть на него во все глаза. — Серьезно? — недоверие в его голосе заставляет губы Лу Гуана дернуться в попытке улыбнуться. Он кивает. — Делай, что хочешь. Взгляд Чэн Сяоши на секунду делается странным, но Лу Гуану не удается считать эту незнакомую эмоцию. После небольшой заминки Чэн Сяоши кивает, придвигается ближе на лавочке и тянется к руке Лу Гуана. Лу Гуан позволяет Чэн Сяоши обхватить себя за руку. Их пальцы сплетаются, и Сяоши засовывает их сцепленные руки в карман своей худи. — Вечно они у тебя холодные, — бормочет он, — ненавижу, когда тебе холодно. Лу Гуан тактично молчит о том, что на дворе октябрь, а Чэн Сяоши вытащил — выкатил — Лу Гуана на крышу посреди ночи, но решает не портить момент своим прагматизмом. В задницу эту логику хотя бы сегодня. В конце концов они в кой-то веки занимаются тем, чего не могли себе позволить долгое время на протяжении нескольких таймлайнов: отдыхают. Звук открывающейся и закрывающейся на крышу двери в другой части парка заставляет обоих вздрогнуть. Пальцы Лу Гуана в кармане Чэн Сяоши оказываются захвачены в капкан его мертвой хватки. Они замирают, словно два шкодливых школьника, которых вот-вот поймают, и оба обращаются в слух. Однако ничего не происходит. Никто не выходит на них грозной тенью из-за деревьев и не угрожает сдать главврачу. Через несколько минут снова слышен негромкий хлопок двери. Скорее всего кто-то из дежурных врачей просто поднимался покурить. — Чэн Сяоши, моя рука, — осторожно произносит Лу Гуан, и Чэн Сяоши награждает его по-настоящему недоуменным взглядом. — Прости, — спохватывается он, когда понимает наконец, в чем дело, и расслабляет хватку. Лу Гуан несколько раз сжимает и разжимает ладонь чтобы разогнать кровь, но затем послушно позволяет Чэн Сяоши вновь взять себя за руку. В свете фонаря видно, как скулы Чэн Сяоши заливает нежно-алым. — Я думал, нас застукают, — нервно хихикает он. Они теперь сидят совсем рядом. Неосознанно Чэн Сяоши придвинулся ближе к Лу Гуану, пока они сохраняли молчание в смиренном ожидании, когда их посиделки раскроют, и теперь между Чэн Сяоши и коляской Лу Гуана буквально нет лишних сантиметров. Лу Гуан может чувствовать тепло, исходящее от тела Чэн Сяоши. Оно уютно обволакивает, и не без горечи Лу Гуан понимает: ему этого мало. Ему всегда будет мало тепла, которое источает Чэн Сяоши, потому что оно слишком недолговечно. Лу Гуан соврет, если скажет, что никогда не задумывался о возможной физической близости с Чэн Сяоши. Не сколько в эротическом плане, нет, скорее в… менее платоническом, чем это было всегда? И теперь сидя под тенью кленов, которые совсем скоро запестрят всеми оттенками красного, Лу Гуан понимает, почему ограждал себя от этого примитивного уровня близости — он просто не справится с тоской по этому теплу, когда его у него отберут. Снова. Словно уловив перемену его настроения, Чэн Сяоши сжимает его пальцы: — Лу Гуан? Хочешь вернуться в палату? — Нет, давай побудем здесь еще немного. Лу Гуан встряхивает головой, стараясь скинуть морок меланхолии, который накрыл его, словно вуалью. Чэн Сяоши в ответ молча кивает и откидывается затылком на спинку скамейки, впиваясь взглядом в ночное небо. Как всегда, без звезд. — Побудем, — повторяет он эхом за Лу Гуаном. ;;; Две недели. Ровно две недели прошло с момента, как Лу Гуана госпитализировали, и жизнь Чэн Сяоши четко разделилась на «до» и «после». До — работа до изнеможения, ныряния из снимка в снимок, теплые обеды под стеклянным потолком гостиной, бесконечное число книг, выскользнувших из чужих пальцев, пока владелец дремлет на диване, обласканный закатным солнцем. После — короткие перебежки из больницы в студию и обратно, чтобы забрать свежие вещи, окна нараспашку и ночные вылазки на крышу вместо полноценной прогулки на свежем воздухе. И никаких, прости господи, ныряний в чужие воспоминания. Будь воля Чэн Сяоши, он бы обернул время вспять и остановил себя — их — от того самого, первого погружения, несколько лет назад. Как это иронично звучит, учитывая, что как раз им-то время и подвластно, правда? Но Лу Гуан не согласится. Прошлое и будущее — просто дай им быть. И Чэн Сяоши ничего не остается, кроме как смириться, работать с последствиями и стараться не наворотить новых проблем. …Они возвращаются в палату только спустя еще полчаса пребывания на свежем воздухе. Теплое помещение заставляет щеки воспламениться, и Лу Гуан чувствует себя действительно пьяным, словно они наверху не по парку гуляли, а крепленое вино распивали. Говоря откровенно — ему впервые за долгое время непозволительно хорошо. Чэн Сяоши ретируется в душевую первым, Лу Гуан — после него. Вода помогает немного прийти в себя, но трезвее ощущать себя Лу Гуан не перестает. Будь у него возможность окатить себя с ног до головы ледяным потоком, Лу Гуан так бы и поступил, чтобы остудить недавнюю меланхолию и последовавшее следом за ней мазохистское удовольствие от мысли, что этот таймлайн все же умудрился стать особенным по никому не известным причинам. Но переохлаждаться ему нельзя, залезать в душ целиком — тоже, и все, что Лу Гуану дозволено, это осторожно смыть с себя пот и освежить все стратегически важные зоны. Он выбирается из душевой спустя тридцать минут, чувствуя себя еще более разморенным и изнеженным, чем был до. — Бинты не намочил? — спрашивает Чэн Сяоши, когда Лу Гуан осторожно забирается в постель и укладывается рядом. Он вскидывает брови: — Мне не пять лет, я способен помыться аккуратно. В ответ на неудовлетворенный взгляд Лу Гуан откидывает полу ночной рубашки, которую не успел застегнуть после душа. — Потрогай, если не веришь. Слова вылетают прежде, чем он успевает как следует их обдумать. Чэн Сяоши на несколько мгновений удивленно замирает. А затем — на этот раз к огромному удивлению Лу Гуана — действенно протягивает руку и пальцами аккуратно касается бинтов. Он трогает только самую кромку, плавно ведя кончиками вдоль, словно боясь надавить сильнее позволенного. — Чэн Сяоши, я не из хрусталя, — Лу Гуан берет его за запястье и уверенно кладет чужую ладонь прямо на перебинтованный живот. Аккурат у того места, где прячется заживающая рана. Чэн Сяоши судорожно вздыхает, но руку не убирает. Внезапно Лу Гуан понимает, что не хочет, чтобы Чэн Сяоши убирал руку вовсе. Он думал, что прикосновение к ране будет ощущаться болью, но на удивление это, напротив, успокаивает. Потому что это не кто-то, а Чэн Сяоши, и он последний человек, который способен причинить ему боль. — Я не хотел причинять тебе боль, — словно прочитав его мысли, говорит Чэн Сяоши. — Ты и не причинял, идиот. Это сделал не ты, а… — с губ Лу Гуана едва не срывается имя, но Чэн Сяоши из этой временной линии еще не положено ничего знать о личности близнецов. Он вовремя себя затыкает, но Чэн Сяоши все снова понимает не так, как должен бы. — Прости, — тихо бормочет он и убирает руку. Лу Гуан стойко игнорирует разочарование, разливающееся кислым под ребрами. — Спать? — Чэн Сяоши натягивает на них одеяло. Лу Гуан в ответ заторможенно кивает. Фантом чужого прикосновения тлеет на коже до тех пор, пока сон наконец не берет над ним верх. И ему, конечно, невдомек, что Чэн Сяоши мается без сна гораздо дольше, потирая покалывающие подушечки пальцев друг о дружку. ;;; Лу Гуан не должен был. Серьезно, он мозговой центр их партнерства, главное управление, логика в чистом виде. И он для себя давно все решил и разложил по полочкам, но Чэн Сяоши… Чэн Сяоши не такой, как он. В чужой импульсивности и храбрости есть свои плюсы, однозначно — уже не раз спонтанные решения его партнера приводили к положительным результатам, и даже холодный расчетливый Лу Гуан признавал: импульсивность — не зло. Просто это инструмент, которым нужно уметь грамотно орудовать, не более. Вслух он, конечно, черта с два это признает, но тем не менее. Тем не менее, Лу Гуан считает, что именно чрезмерная импульсивность Чэн Сяоши подводит их двоих к этому моменту. Это пятая их совместная ночь на узкой больничной койке, и Лу Гуан, видит небо, готов молиться на то, чтобы теперь так было всегда. Он привык. Притерся, прикипел к этому новому чувству защищенности и постоянной окутывающей его заботы со стороны Сяоши, и совершенно не готов с ним прощаться. Но у всего должна быть какая-то грань. И Лу Гуан понимает, что они эту грань пересекли в тот самый момент, когда Чэн Сяоши убирает руку с повязки на его животе — он делает это, кажется, раз пять в течение каждого дня, начиная с той самой ночи, как впервые Лу Гуан ему позволил —сползает вниз по постели, нависая над животом Лу Гуана, и… — Ч-Чэн Сяоши, что ты— …Тело Лу Гуана предательски подводит, когда губы Чэн Сяоши оказываются прямо на бинтах. Время застывает. Он должен был считать знаки, должен был просчитать наперед, что все особенности их новых взаимоотношений приведут их сюда. И именно Лу Гуан тот, кто должен был этому воспрепятствовать. Ты, блядь, прожил столько жизней, и так и не смог научиться считывать намерения своего лучшего друга, который несется вперед, подгоняемый энтузиазмом, со скоростью товарного поезда? (Или же ты просто не хотел останавливать это?) Чэн Сяоши нежно проводит губами по бинтам, едва касаясь, но не надавливая — Лу Гуан даже возможно не ощутил бы этого невесомого прикосновения, если бы не видел. Но он видит. И давится воздухом. Мышцы непроизвольно сокращаются. Тишина, которая следует за этим действием, оглушает. Лу Гуан застывает на месте и Чэн Сяоши тоже замирает, словно сам в полной мере не осознает, что он только что сделал. Что он делает в эту самую секунду. Тук-тук, тук-тук. Лу Гуан слышит только собственное сердце, глухими ударами бьющее по барабанным перепонкам. Чэн Сяоши не двигается. Это нельзя с чем-то спутать. Это нельзя интерпретировать как-то иначе и назвать чем-то, чем оно не является, потому что это — поцелуй. Чэн Сяоши целует повязку Лу Гуана, и Лу Гуан не имеет понятия, что ему с этим делать, но оттолкнуть Чэн Сяоши в эту минуту — это последнее, о чем он думает. Разум коротит, не в силах даже заставить речевой аппарат как следует работать. — Болит? — Чэн Сяоши задирает голову, заглядывая Лу Гуану в глаза и кончиками пальцев ведет вдоль повязки. — Н-немного. Голос Лу Гуана хриплый. Рана не беспокоит так сильно, как в первую неделю, когда сначала она ныла ежесекундно, а затем к боли примешался невыносимый зуд регенерирующих тканей, но ему все еще дискомфортно двигаться, и кожа под бинтами по-прежнему чешется. Но то, что делает сейчас Чэн Сяоши, это… заставляет напрягаться мышцы пресса, и живот Лу Гуана сводит. Это граничит с болезненным удовольствием. Чэн Сяоши кивает и возвращается к своему занятию. Его губы ласково проходятся точно в том месте, где позже, когда повязку снимут, останется длинный уродливый шрам. Лу Гуан видел его десятки раз, и он всегда одинаковый. Пальцы Чэн Сяоши двигаются вдоль торса вниз и оказываются у нижнего края бинтов. — Ч-Чэн Сяоши, — Лу Гуан вздрагивает, когда мышцы вновь спазмируются. — Прости, — Чэн Сяоши приподнимается на руках, смещается на постели и ложится рядом. Но он не убирает руку, а теперь просто гладит вдоль нижней кромки бинта. Это прикосновение нежнее, чем крылья насекомого на водной глади. Однако это не приносит должного успокоения — Лу Гуан все еще напряжен. Он вдруг обнаруживает, что расслабиться с рукой Чэн Сяоши на своем теле — невыполнимая задача. — Чэн Сяоши, ты не мог бы… — он перехватывает чужое запястье, но замирает, не в силах заставить себя отодвинуть руку. Чэн Сяоши смотрит на него с искренним недоумением. Какой он наивный, господи, чем Лу Гуан так провинился? — Прости, мне показалось, что тебе приятно. Ему не показалось. В этом и проблема — Лу Гуану слишком приятно, и так быть не должно. Лу Гуан сглатывает. Его взгляд сползает на губы Чэн Сяоши. Эти губы только что были прямо там, в том месте, где боль мешается с удовлетворением от мысли, что Лу Гуан заслуживает эту боль. Там должно болеть, потому что он совершил столько ошибок, что не сможет искупить их за те круги ада, которые ему уже уготовлены. Он должен был умереть в тот день. Но не умер. И теперь, смотря на Чэн Сяоши, он понимает — Чэн Сяоши бы это убило. Он бы не пережил его смерть и одному небу известно, как быстро он бы отправился следом, измучив себя горем и доведя до края. Лу Гуан наклоняется вперед и прижимается носом к шее Чэн Сяоши, который удивленно замирает. Кончики его пальцев на животе Лу Гуана перестают двигаться. Лу Гуану просто необходимо спрятать слезы. Всего минутку, и он возьмет себя в руки, хорошо? Чэн Сяоши быстро приходит в себя. Одну руку просовывает Лу Гуану под шею, крепко обнимая, и зарываясь пятерней в волосы, а второй возобновляет нежные поглаживания по низу живота. Теперь его ладонь действует увереннее, словно Чэн Сяоши понимает, какое действие это оказывает на Лу Гуана. — Так тебе приятно? — тихий голос Чэн Сяоши ласкает слух, заставляя все внимание обратить на себя. Лу Гуан молча кивает. Слезы брызгают из глаз, и Чэн Сяоши прижимает его голову ближе, массируя пальцами затылок. — Все хорошо, ты в порядке, — негромко произносит Чэн Сяоши. Как Лу Гуан и думал, Чэн Сяоши интерпретирует все по-своему. Он думает, что Лу Гуану больно, но неверно истолковывает причины этой боли. И не нужно. Чэн Сяоши не нужно знать об этих причинах ничего. Его рука — все еще безумно нежная, как в тот день, когда он мыл Лу Гуану голову над небольшой раковиной в больничной уборной — медленно двигается ниже по животу. Пальцы едва касаются обнаженной кожи, и каждый раз, когда это происходит, Лу Гуан судорожно втягивает воздух. — Тебе не холодно? У тебя мурашки. Святая простота. Лу Гуан качает головой. — Вот тут особенно много, — тихо бормочет Чэн Сяоши, касаясь ладонью тазобедренной косточки. Он отодвигает ткань ночной рубашки в сторону. — Тут не холодно? — Нет, — собственный голос кажется Лу Гуану чужим. — Хорошо. И касания — и ласковое перебирание прядей на макушке, и движения ладони на его теле — становятся чуть более уверенным. Чэн Сяоши пальцами ведет прямо к краю его штанов. И Лу Гуан думает, что одеяло на нижней части его тела как никогда кстати. Он наконец чувствует в себе смелость отнять лицо от шеи друга. Однако то, что он видит, когда поворачивает голову и опускает взгляд вниз, заставляет его уши вспыхнуть огнем. На Чэн Сяоши тонкие пижамные штаны. И его тело, в отличие от Лу Гуана, не прикрыто одеялом. Теперь Лу Гуан замечает, какое тяжелое у Чэн Сяоши дыхание. Взгляд Лу Гуана смещается и прикипает к чужой ладони на своей бедренной косточке, и только сейчас он понимает, как неприлично, как интимно это выглядит. Рубашка на его теле полностью распахнута, пальцы Чэн Сяоши уверенно скользят по кромке его пижамных штанов, лаская полоску кожи, незащищенную ни тканью одежды, ни бинтами. И в следующий момент Чэн Сяоши подцепляет одеяло, чтобы откинуть его в сторону. Прохладный воздух палаты заставляет Лу Гуана поежиться, но следующее движение бросает все его тело в жар. Рука мягко ложится на его очевидную эрекцию, но не надавливает, а касается совсем невесомо — так же, как совсем недавно касалась раны. Лу Гуана прошивает током от этого нежного касания, и судорожный вздох срывается с его губ. Его глаза против воли прикрываются от удовольствия, и он тянется навстречу этому прикосновению, ведя бедрами в попытке потереться. Еще один судорожный вздох срывает с его губ. — Такой горячий… — шепчет Чэн Сяоши, когда гладит его длину сквозь тонкую ткань. Его шепот на грани слышимости, но Лу Гуану удается распознать нотки благоговения в этих двух словах. — Ч-Чэн Сяоши… — Лу Гуан запинается о слоги. Его разум медленно превращается в желе, и все эти ощущения — тянущая боль, когда брюшные мышцы напрягаются, мурашки от каждого нежного касания, чувство глубокого удовлетворения и трепетного восторга от того, как именно Чэн Сяоши его трогает в эту минуту — заставляют его вцепиться пальцами в простыни. Его взгляд все еще прикован к этим монотонным движениям чужой ладони на своем паху, но Чэн Сяоши вдруг прекращает ласку. Словно почувствовав, что излишне увлекся, он отстраняется, и его глаза — совершенно ошалелые, пьяные — обращаются к Лу Гуану. — Лу Гуан, — в его благоговейный шепот проскальзывает страх. — Все хорошо, — Лу Гуан заставляет себя перестать вцепляться в простыни, как в спасательный круг, — я в порядке, ты же сам так сказал только что, помнишь? Чэн Сяоши кивает. Его зрачки бешено расширены. Дыхание рваное. Его взгляд соскальзывает с глаз Лу Гуана на его губы. Они замирают, не в силах пошевелиться. Лу Гуан осознает их положение. Они в больнице. На них действуют эмоции от пережитого, и Чэн Сяоши нуждается в заботе. Чтобы о нем позаботились. Чтобы он сам позаботился. Они оба устали и все, чего им обоим хочется — это тепла. И Чэн Сяоши хочет этим теплом поделиться. — Я в порядке, — повторяет Лу Гуан и наклоняется. Глаза Чэн Сяоши красивого орехового цвета. Они вспыхивают золотом, только когда Чэн Сяоши активирует свою способность, но сейчас, за секунду до того, как Чэн Сяоши их закрывает, Лу Гуану кажется, что он успевает разглядеть крошечные золотистые крапинки в радужках. Губы Чэн Сяоши мягкие. Они замирают в первую секунду поцелуя, но затем, словно опомнившись, словно поняв наконец, что происходит, приходят в движение. Чэн Сяоши подается навстречу, и Лу Гуану приходится упасть обратно на спину под чужим весом. Его голова тонет в мягкой подушке, а руки обнимают Чэн Сяоши за плечи, ближе прижимая к себе. Сердце стучит в висках, когда он чувствует на своих губах мягкий кончик языка. Лу Гуан послушно приоткрывает рот, и Чэн Сяоши углубляет ласку, целуя теперь по-настоящему. Лу Гуан чувствует, как чужое желание ошпаривает его бедро и невольно подается своими бедрами вверх. Нежная кожа от этого движения трется о ткань белья. Чэн Сяоши отстраняется, заглядывая в глаза: — Лу Гуан, я… я не хочу останавливаться, — это звучит почти умоляюще. Они оба в полном беспорядке. Мысль о том, что кто-то может зайти в палату, что они могут случайно наделать шума (может быть они уже), что у них нет совершенно ничего для адекватного интимного опыта и, в конце концов, мысль о том, что в состоянии Лу Гуана это может быть элементарно небезопасно — все это выветривается напрочь, когда Лу Гуан читает в глазах напротив голод. Пальцы Чэн Сяоши впутаны в его волосы, его собственные руки обнимают Сяоши за шею, и они оба возбуждены. — Такой настоящий… — шепчет Чэн Сяоши и ласково проводит пальцем по щеке Лу Гуана, — такой живой… — он мягко целует его, наклоняясь к губам, — как они посмели причинить тебе боль, — произносит он прямо в губы и глубоко целует. В горле Лу Гуана замирает тихий стон. Чэн Сяоши целует его так, словно этот поцелуй — последнее, что ему разрешили сделать перед смертью. Но Лу Гуан поцеловал первым. Он сам это сделал, забрав ответственность за происходящее сейчас целиком на себя. Он не согласен перекладывать ответственность за это на своего партнера. Нежные пальцы вплетаются в его волосы, тянут, и в горле Лу Гуана зарождается еще один стон. — Я не сделаю тебе больно, хорошо? — тихо спрашивает Чэн Сяоши, когда отстраняется. — Просто расслабься, а я позабочусь о тебе. Тебе ничего не нужно делать, — он целует Лу Гуана в шею, и Лу Гуан кивает, чувствуя, что от этих ласковых обещаний тело начинает дрожать в предвкушении. Чэн Сяоши перешагивает через его бедра, но не седлает, а так и остается на коленях, не давая себе завалиться сверху. Его горячий упругий язык ласкает место под челюстью, затем точку пульса, останавливаясь на ней особенно тщательно, и сердце Лу Гуана ускоряет бег, хотя и без того колотится уже так, словно он бежит марафон. Рука Чэн Сяоши ложится ему на грудь, и Чэн Сяоши замирает в этом положении — его губы на бьющейся на шее венке, его рука прямо на сердце Лу Гуана. Лу Гуан зарывается пальцами в смольные волосы: — Я в порядке. Чэн Сяоши поднимает на него взгляд. Его ресницы влажные. Лу Гуан гладит его по волосам, пропуская пряди между пальцами. Наконец Чэн Сяоши слабо улыбается и ластится под руку Лу Гуана, прикрывая глаза. — Ты в порядке, — повторяет он, убирает ладонь с груди и опускается на это место губами. Он шепчет это «в порядке», как в бреду, между мокрыми поцелуями, пока не добирается до бинтов. Но его промедление лишь секундное, а затем он снова опускается губами на повязку, как уже делал до этого. Нежно касается, медленно сползая ниже и ниже, пока не добирается до кромки штанов. Поднимает свой взгляд на Лу Гуана и, когда Лу Гуан кивает, стягивает штаны на середину бедер. На белье Лу Гуана мокрое пятно от предэякулята. Чэн Сяоши целует прямо в это место, и Лу Гуану приходится вцепиться одной рукой в поручень кровати, чтобы не выдрать Чэн Сяоши волосы. Все его тело непроизвольно спазмируется, и мышцы на животе прошивает резкой болью. Он едва не вскрикивает. К сожалению, Чэн Сяоши это замечает. — Лу Гуан… — его голос потерянный. Лу Гуан снова гладит его по волосам: — Все в порядке, продолжай. Это просто… непривычно, я расслаблюсь. Чэн Сяоши не выглядит убежденным, и, чтобы убедить его, Лу Гуан отцепляет пальцы от поручня и тянется к резинке своего белья: — Помоги мне снять. Чэн Сяоши, помедлив, все же стягивает его штаны и белье к лодыжкам, а затем убирает их в сторону. На попытку Лу Гуана приподняться, он бросает на него очень недовольный взгляд, и Лу Гуан послушно укладывается обратно на спину. Точно. Чэн Сяоши сказал, что хочет сделать все сам. Ничего, у них будет немало времени чтобы Лу Гуан вернул ему долг. Последняя мысль шпарит стыдом, словно Лу Гуан смеет верить, что у этого будет какое-то продолжение. Словно бы у них впереди куча времени. Когда Лу Гуан оказывается обнаженным — только рубашка по-прежнему распахнута настежь — Чэн Сяоши окидывает его взглядом. Лу Гуану становится неуютно, но следующие слова и вовсе вышибают из него дух: — Ты прекрасен. И Чэн Сяоши наклоняется к его бедрам, крепко обхватывает их ладонями и разводит в стороны. Лу Гуан захлебывается стоном, когда Чэн Сяоши целует внутреннюю сторону его бедра, а затем без промедления касается губами головки. Лу Гуан дергается. Его рука снова вцепляется в поручень койки. Чэн Сяоши берет головку в рот. Наконец-то. Можно было быть готовым ко многому в этой жизни, но не к этому. Не к ощущению жара вокруг нежной кожи, не к тому, как на ней плотно смыкаются губы, которые Лу Гуан впервые поцеловал считанные минуты назад. И точно нельзя быть готовым к тому, как щеки Чэн Сяоши втягиваются, когда он, блаженно прикрыв глаза, принимается посасывать нежную плоть. Лу Гуану приходится зажать себе рот кулаком, но взгляда от разворачивающейся меж его ног картины он отвести не смеет. Ему вдруг катастрофически мало рук, потому что сдерживать стоны, тянуть Чэн Сяоши за пряди, поощряя взять глубже и перераспределять напряжение в мышцах, имея при этом только две руки — очень непростая задача. Откровенно говоря: он не справляется. Лу Гуан вгрызается в кулак зубами, чтобы отвлечься на это ощущение и постараться максимально расслабить напряженный живот, но это не сильно помогает. — Я не… — Чэн Сяоши вдруг отрывается от своего занятия, он взъерошен, в глазах бесенята, и он страшно смущен, — я не то чтобы на опыте, так что… — он снова делает паузу, в которую краснеет еще сильнее. Лицо Лу Гуана обдает волной жара в ответ, — так что, тебе придется помочь мне, — заключает наконец Сяоши и, не дав Лу Гуану времени на размышления, возвращает губы на прежнее место. Рукой зажимает основание. Лу Гуану не с чем сравнивать. Весь его сексуальный опыт закончился на этапе старшей школы много жизней назад. Короткие и совершенно не изысканные урывки воспоминаний. В памяти не задержалось ни единого лица, касания, вздоха. Все это было так давно, словно принадлежит уже не Лу Гуану, а какой-то его старой версии, от которой у самого Лу Гуана в этом таймлайне осталось разве что имя. И все же, Чэн Сяоши справляется слишком хорошо для человека, который «не на опыте». Либо Лу Гуану многого не надо, потому что когда ладони крепче вжимаются в его бедра, разводя сильнее в стороны, голова Чэн Сяоши плавно опускается ниже, а его челка щекочет живот, Лу Гуан громко стонет в голос и резко дергает Чэн Сяоши за плечи: — С-стой… — лишь чудом Лу Гуан не срывается с обрыва. Смотреть на лицо Чэн Сяоши — непростительная ошибка, потому что как можно выглядеть настолько довольным и сытым, делая это? Чэн Сяоши выглядит, как олицетворение греха. — Нам надо быть потише, — замечает Чэн Сяоши с укором. Ах да, они в больнице. — Мгм, — на большее Лу Гуана не хватает. Чэн Сяоши подтягивается на руках наверх, укладываясь сбоку от Лу Гуана. — Все хорошо? Лу Гуан заторможенно кивает. Слова совсем отказываются формулироваться, а мозг не обрабатывает происходящее. Что они творят? Небольшой перерыв действует на обоих отрезвляюще, и наступает заминка. Что дальше? Лу Гуан прервал логичный, казалось бы, сценарий, который очевидно привел бы обоих к такому же очевидному результату. Но вот они смотрят друг на друга, глаза в глаза, словно только что Чэн Сяоши не вылизывал Лу Гуана собственным ртом, и повисает пауза. Лу Гуан соврет, если скажет, что не хочет. Планировал ли он такой разворот событий утром, поднимаясь с постели и выпутываясь из чужих объятий? Нет. Жалеет ли сейчас, что уже дал этому произойти? Навязчивые, противные, как черви, мысли заползают в голову. Что они творят? Словно прочитав его сомнения, Чэн Сяоши успокаивающе целует его в висок: — Мы можем остановиться. Чэн Сяоши противоречит сам себе, потому что именно он не далее, как несколько минут назад сказал, что не хочет останавливаться. — Я могу прекратить, и мы просто ляжем спать, клянусь, я никогда об этом не заговорю, если ты скажешь, что это ошибка. — Это не ошибка, — в кой-то веки слова Лу Гуана быстрее мыслей. Губы на его виске влажно двигаются, мягко лаская. Нежность топит Лу Гуана с головой, потому что он вдруг понимает кристально ясно — это действительно не ошибка. Чэн Сяоши, может, и импульсивный, но вместе с тем, он прямой, как рельса, и искренний. Возможно, они поторопились, но… Но разве время — не то, чего им вечно не хватало?.. Горло Лу Гуана сжимается. — Это не ошибка, — повторяет он и поднимает голову, чтобы утянуть Чэн Сяоши в поцелуй. Ты не ошибка.