X-Games: Проигранный раунд.

«не удовлетворительно» — опять. Коридор после пар гудел, как растревоженный улей: где-то смеялись, хлопали дверцами шкафчиков, кто-то торопливо переговаривался, опаздывая на следующую пару. Макс, Бобби и Пи Джей пробирались сквозь эту толчею, устало волоча ноги. Пи Джей первым подошёл к своему шкафчику, резко дёрнул замок и начал вбивать код, будто клавиши были лично ему чем-то обязаны. — Высшая математика — такая дурацкая. Ненавижу эти пары, — процедил он сквозь зубы, и его пальцы на мгновение замерли на кнопках. — Всё равно ни хрена не понимаю. Макс хмыкнул в ответ, прислонившись к соседнему шкафу, но не успел ничего сказать — из-за спины раздался чей-то холодный, нарочито медленный голос. — Снова неут? Тишина повисла густая, как сироп. Брэдли лениво перекатил карандаш между пальцами. Он стоял вполоборота, опираясь плечом о стену, и его тонкие губы растянулись в ухмылке. Солнечный свет из окна напротив падал на него косой полосой, высвечивая острые скулы и насмешливый блеск в глазах. Тень от ресниц легла на щёку, делая взгляд ещё глубже, ещё нечитаемее. — Как тебя до сих пор не отчислили? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, будто заряженные чем-то большим, чем просто вопрос. Макс медленно повернул голову в его сторону. Движение было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась та же кошачья грация, с которой он обычно уворачивался от любых серьёзных разговоров. Брэдли не шевелился, только пальцы его левой руки слегка постукивали по собственному локтю — будто он уже предвкушал, как сейчас разнесёт их в пух и прах. За окном пролетела птица, отбрасывая быструю тень на пол. Где-то вдалеке, за закрытой дверью, слышался приглушённый смех и шарканье подошв по линолеуму. Но здесь, в этом углу коридора, время будто замедлилось, застыло между ними — как будто даже пылинки в солнечном луче перестали кружиться, заворожённые этим молчаливым противостоянием. — Интересно, — наконец проговорил Макс, и его голос звучал так, будто он размышлял вслух, — это ты спрашиваешь из искреннего любопытства или просто надеешься, что кто-то всё-таки избавит тебя от моего общества? Брэдли почувствовал, как уголок его рта сам собой дёрнулся вверх. — Может, и то, и другое, — он пожал плечами, делая вид, что рассматривает свои ногти. —Просто не думал, что этот колледж занимается благотворительностью, — продолжил он, наконец оттолкнувшись от стены и сделав шаг вперёд. Его взгляд скользнул по Максу сверху вниз, медленно, намеренно, как будто оценивая товар на брак. — И помогает таким, как ты, получить образование. Макс не моргнул. Тишина стала густой, вязкой, будто воздух превратился в жидкий мёд. Солнечный луч, ещё минуту назад беззаботно игравший на поверхности стен, теперь казался неестественно ярким, режущим глаза. В воздухе запахло статикой — будто перед грозой, когда волосы на руках встают дыбом, а на языке ощущается металлический привкус. Бобби нервно переминался с ноги на ногу. Пи Джей замер, не решаясь даже дышать громко, его взгляд стал осторожным, словно он внезапно осознал, что стоит на минном поле. И тут Макс улыбнулся. Не дружелюбно. Не весело. Как хищник, который только что учуял кровь. Его губы растянулись медленно, почти лениво, обнажая ровные белые зубы с чуть выделяющимися клыками — острыми, чуть длиннее остальных, будто действительно предназначенными для того, чтобы впиваться в плоть. Но в глазах не было ни капли тепла — только холодный, расчётливый блеск, словно он уже просчитывал варианты, взвешивал возможности. Уголки его рта дрогнули, будто он сдерживал смех. — Подтяни меня по учёбе, — сказал он спокойно, но в голосе явственно прозвучало: «Это не просьба.» Слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые как приговор. Брэдли застыл. — Чё?— вырвалось у него, голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. — Ты же умничка,— Макс слегка наклонил голову, и его глаза сузились, превратившись в две узкие щели. Брэдли фыркнул, но в его смешке не было ни капли веселья — только раздражение. —Я думаю, тебе уже ничего не поможет. В твою пустую голову ничего не вобьёшь. Макс сделал шаг вперёд. Брэдли не отступил, но его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Ну ты же мой мальчик на побегушках, — Макс произнёс это почти ласково, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Делай, что я говорю, Брэ-эд. — Я Брэдли! — он выпалил это резко, голос на мгновение сорвался. — Если ты даже это запомнить не можешь, то что уж говорить о математике?! Тишина. Где-то вдали хлопнула дверь. Бобби и Пи Джей переглянулись — ещё секунда, и кто-то из этих двоих точно полезет в драку. Но Брэдли вдруг резко выдохнул. Его плечи дёрнулись, будто он сбросил с себя невидимый груз, а губы искривились в гримасе. — Ладно. — Он проговорил это сквозь зубы, будто это слово причиняло ему боль. — Но если через неделю ты не запомнишь, как меня зовут, я лично добьюсь, чтобы тебя выгнали. Макс рассмеялся — низко, тихо, как будто это была лучшая шутка в мире. — Значит, договорились, Брэдли.

***

— Ты опоздал, — ровным голосом констатировал Брэдли, даже не отрываясь от учебника. — Ты написал, что ждёшь меня в библиотеке, за две минуты до конца пары! — Макс резко дёрнул плечом, с силой швыряя сумку на стул. — Конечно, я, блять, опоздал! Брэдли медленно поднял взгляд, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах промелькнуло лёгкое раздражение. — Я буду заниматься с тобой по полтора часа в четверг и субботу, — произнёс он, намеренно игнорируя вспышку Макса. Тот замер на секунду, затем неохотно пробормотал: — Ладно... Брэдли едва заметно напрягся — он явно не ожидал такого быстрого согласия. Его пальцы слегка сжали край стола, но он тут же взял себя в руки, собрав книги с преувеличенной аккуратностью. — В следующий четверг в шесть. Не опаздывай, — бросил он, вставая. Макс молча кивнул, провожая его взглядом. Дверь библиотеки захлопнулась, и он тут же скривился. — Он серьёзно позвал меня сюда, чтобы сказать ЭТО? — мысленно закипел он. — По смске нельзя было, придурок?

***

Погода в четверг выдалась на удивление солнечной. Небо, ещё вчера затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами, сегодня расчистилось до кристальной голубизны, будто кто-то небесной рукой раздвинул серые завесы, открыв миру яркое, почти ослепительное солнце. Апрельские дожди, которые лили всю неделю без устали, заливая улицы, наполняя лужи до краёв и заставляя людей прятаться под зонтами, наконец прекратились. Влага ещё держалась в воздухе — лёгкая, почти невесомая, смешиваясь с теплом, она создавала ощущение свежести, словно природа вздохнула полной грудью после долгого ненастья. — Чувак, пойдем на рампу, — сказал Бобби, лениво свешиваясь со второго яруса своей кровати. — Пи Джей ушел к Мисс Мокачино в кафе, а погода ведь такая крутая. Поучим новые трюки! — Я не могу, — ответил Макс, откладывая в сторону потрёпанную тетрадку. По идее, в ней должно было быть 96 листов, но выглядела она подозрительно худосочно. Половина страниц была вырвана для шпаргалок, ещё несколько ушли на записки во время скучных лекций по материаловедению. Обложка по краям уже начинала загибаться, а уголки пожелтели от постоянного контакта с пальцами. — Сегодня у меня репетиторство с Брэдли. — Ты серьёзно? Бобби приподнял бровь, и его обычно беззаботное лицо исказила гримаса разочарования. Он откинулся назад, так что пружины старого матраса под ним жалобно заскрипели, и скрестил руки на груди, будто пытался сдержать поток сарказма, готовый вырваться наружу. — Пойдешь заниматься с этим придурком вместо того, чтобы круто проводить время со своим лучшим другом? Голос Бобби звучал нарочито драматично, с придыханием, словно он произносил реплику из дешёвой мыльной оперы. Но за этой театральностью скрывалась настоящая обида. Он приподнялся на локтях и кивнул в сторону окна, за которым золотилось майское солнце, будто напоминая: Смотри, какой день! А ты променяешь это на зубрёжку? Макс стиснул ручку в кулаке так сильно, что костяшки побелели. — Да,— отчеканил он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Это мой единственный шанс подготовиться к экзаменам и не вылететь отсюда. Бобби закатил глаза с такой выразительностью, будто играл в немом кино. Он плюхнулся обратно на матрас, и тот вздохнул под ним, как усталое животное. — Ну тогда удачи. Надеюсь, Брэдли хотя бы отпустит тебя пораньше. *** Но Брэдли не отпустил. Наоборот — задержал на час. Казалось, ему доставляло особое удовольствие, что Макс снова и снова путался в простейших формулах. — Ты даже базовых вещей не знаешь, — пренебрежительно бросил Брэдли, испещряя страницы тетради красными пометками. — Как тебя вообще из школы выпустили? Макс стиснул зубы, но виду не подал. Он сам попросил Брэдли о помощи — другого выхода не было. Даже если оба терпеть не могли друг друга, Брэдли был единственным, кто разбирался в предмете настолько, чтобы вытянуть его перед экзаменами. Для Брэдли это было не просто репетиторство — ещё одно соревнование, которое он намерен был выиграть. Он подходил к занятиям с холодной, методичной точностью, будто проверял не только знания Макса, но и свою собственную выдержку. — Ладно, мне уже пора, — наконец сказал он, закрывая учебник. Макс едва сдержал вздох облегчения. —В субботу — тут же, в это же время, — бросил Брэдли на прощание, сунув ему в руки исписанный листок. — Реши вот эти задачи и прочитай темы, которые я отметил. Проверю. И, даже не попрощавшись, он вышел, оставив Макса в тишине, с грузом новых заданий и смутным ощущением, что в следующий раз будет ещё хуже. Но с каждым новым занятием Макс замечал, как меняется его восприятие Брэдли. Первые встречи оставляли после себя лишь раздражение — этот холодный, резкий человек казался ему настоящим воплощением высокомерия. Но теперь… Теперь все было иначе. Брэдли говорил тише, его жесткие замечания сменились терпеливыми объяснениями, а в глазах, которые раньше сверкали лишь ледяным презрением, появилось что-то новое — понимание? Интерес? Макс не мог точно определить, но это затягивало. Однажды, после особенно долгого занятия, Брэдли неожиданно предложил остаться и разобрать ошибки подробнее. Они сидели в полутемном зале, и в мягком свете ламп его черты казались менее резкими, а голос — почти теплым. — Ты неплохо усваиваешь информацию, — сказал он неожиданно, откидываясь на спинку стула. — Но слишком торопишься, из-за этого допускаешь глупые ошибки. Макс замер, удивленный не столько оценкой, сколько тем, что Брэдли вообще решил это озвучить. Раньше он бы просто бросил что-то вроде «Позорно для твоего уровня» и ушел. — А ты… всегда такой? — не удержался Макс, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. В тишине библиотеки слова повисли между ними, наполненные чем-то новым, почти интимным. Брэдли медленно поднял бровь, и в его обычно холодных глазах промелькнуло что-то неуловимое. — Какой именно? — спросил он, но в его голосе уже не было привычной резкости. Макс сделал неопределённый жест рукой, словно пытаясь поймать невидимые нити, что вдруг натянулись между ними. — Ну… вот такой. — Он осторожно подбирал слова. — Без колючек. Без этого… ледяного барьера. Тишина стала ещё глубже. За окном шелестели листья, где-то вдали смеялись студенты, но здесь, в этом уголке полумрака, время будто замедлилось. Губы Брэдли дрогнули — не улыбка, а скорее тень чего-то давно забытого. — Люди редко заслуживают чего-то большего, — произнёс он наконец, но теперь в его словах не было привычного отстранения. Была усталость. Была какая-то глубокая, затаённая горечь, которую Макс почувствовал кожей. И в этот момент между ними что-то переменилось. Воздух стал гуще, тяжелее, каждый вдох наполнялся чем-то новым — не просто любопытством, а почти физическим желанием разгадать, понять, прикоснуться к тому, что Брэдли так тщательно скрывал. Макс вдруг осознал, как близко они сидят. Как тёплый свет лампы ложится на скулы Брэдли, подчёркивая острые черты, смягчая обычно непроницаемое выражение. Как его собственное сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Кто этот человек, когда вокруг никого нет? Кто он, когда не нужно быть идеальным, безупречным, недосягаемым? Что скрывается за маской — боль? Одиночество? Или что-то ещё, что он никогда никому не показывал? Возможно, под слоем высокомерия и холодности таилось что-то хрупкое. Что-то настоящее. И Макс больше не просто хотел это выяснить — он чувствовал, что должен. Потому что впервые за все эти недели между ними возникло что-то. Что-то важное. Что-то, от чего в груди стало тепло и тревожно одновременно.