И тут, как всегда, в голове всплыло его имя. Макс Гуф. Ну если бы не он, всего этого возможно и не было. В такие минуты я всегда винил его. Это был мой щит. Моё оправдание. Как будто это он проиграл те самые соревнования, чтобы унизить меня. Как будто это он с тем же самым самодовольным видом сунул мне первую таблетку на той роковой вечеринке. Как будто это он все эти месяцы продавал мне этот гребаный порошок, а не я сам ползал к дилеру, как последняя мефедроновая шлюха.

Я тонул в этом взгляде, проваливался все глубже, и мне совсем не хотелось, чтобы меня спасали. Мне хотелось раствориться в нем. Стать единым механизмом. Чтобы не было больше этого «я» и «ты», этого проклятого расстояния в полшага, которое сейчас казалось бесконечностью. Но он казался мне недосягаемым. Стоял здесь, в метре от меня, среди дыма, мигалок и десятков незнакомых людей, и все равно был где-то далеко. На своей планете. Со своими мыслями...

365 дней пустоты. Год, вырванный из жизни. Любовь, дружба, доверие — все растворилось в черной дыре амнезии. И только одно воспоминание упорно не дает себя забыть — Тепло. Чьи-то руки, крепко обхватившие его разбитое тело. Сдавленный голос, зовущий на помощь. Запах дождя и... что-то еще. Что-то важное.

— Слушай... — Макс повернулся к нему, и Брэдли наконец встретился с ним взглядом. Глаза. Чёрт, эти глаза. Всегда насмешливые, сейчас они были... другими. Без привычной едкости. — А ты замечал эту невидимую связь между нами? «Видимо, не только я выпил больше, чем положено», — пронеслось в голове Брэдли. Но шутка не сорвалась с губ.

Прямо передо мной ящик. Просто ящик, полированный, с блестящими ручками. Он неестественно ровно висит над ямой, а потом скрип лебедки, и он начинает погружаться в эту густую, сырую темноту. Каждый сантиметр вниз — это сбой в системе восприятия. Мозг, как заглючивший компьютер, отказывается обрабатывать информацию. Картинка рассыпается на пиксели. Но сложить это в единое, осмысленное целое — невозможно. Потому что целого не может быть. Этого не может быть.