X-Games: Проигранный раунд.

Солнечные лучи пробивались сквозь высокие библиотечные окна, рассыпаясь золотистыми бликами по старым деревянным столам. В воздухе висела лёгкая пыль, подсвеченная этим потоком света, создавая ощущение, будто они занимаются не среди строгих книжных стеллажей, а в каком-то волшебном месте, где даже математика кажется чуть менее скучной. Библиотека была их официальным местом для занятий — тихим, нейтральным, где строгие библиотекарши следили, чтобы никто не нарушал священную тишину. Но иногда, когда темы становились особенно сложными, а времени до контрольной оставалось катастрофически мало, Брэдли нехотя соглашался продолжить у себя в комнате. Первое, что всегда поражало Макса, когда он переступал порог — эта невероятная, почти пугающая аккуратность. Всё здесь было идеально упорядочено, словно комната принадлежала не студенту, а педантичному учёному из прошлого века. Книги на полках стояли ровными рядами, отсортированные не только по темам, но и, кажется, по цвету корешков. Тетради и конспекты аккуратной стопкой лежали на краю стола, углы их идеально совпадали. Даже карандаши в стакане были выстроены по длине, словно солдаты на параде. — Садись, только не разбрасывай вещи, — бросил Брэдли, отодвигая стул. Макс осторожно опустился на край кровати, стараясь не нарушить этот безупречный порядок. Его собственная комната больше напоминала зону стихийного бедствия, и он ловил себя на мысли, что здесь даже дышать хочется осторожнее, чтобы не нарушить хрупкую гармонию. — Ты всегда так... — Макс жестом обвёл комнату, подбирая слово. — Что? «Так»? — Брэдли поднял бровь, но в уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку. — Ну... Безупречно. Брэдли фыркнул и потянулся за учебником. — Беспорядок отвлекает. Мешает думать. Но иногда, в редкие моменты, когда они засиживались допоздна, Макс замечал, как этот железный порядок даёт трещины. Вот на столе появляется забытая чашка кофе (ровно в сантиметре от положенного места). Вот учебник остаётся открытым, а не возвращается сразу на полку. Вот сам Брэдли, обычно такой собранный, запускает пальцы в волосы, слегка растрепывая их, и Макс понимает — даже он может позволить себе быть неидеальным. И в эти моменты комната становится немного уютнее. Почти как дом. Брэдли, который поначалу казался Максу откровенно неприятным и даже раздражающим, постепенно начал проявлять себя с другой стороны. Каждая их встреча, каждый короткий разговор — будто приоткрывали завесу над его истинным характером. Это не было внезапным откровением, когда человек в порыве эмоций выкладывает все свои тайны и переживания. Нет, это происходило медленно, едва уловимо — словно он, шаг за шагом, снимал с себя надетую годами маску, ту самую фальшивую оболочку, за которой привык прятаться. Сначала Макс даже не сразу заметил перемены. Лишь со временем он стал осознавать, что резкие шутки Брэдли стали менее язвительными, а его сарказм — не таким колким. В его взгляде, обычно полном высокомерия, иногда мелькало что-то неуверенное, почти человеческое. Казалось, он уже не так старается казаться тем, кого все привыкли видеть — надменным, самоуверенным, слегка циничным. Вместо этого он будто позволял себе быть просто… собой. И чем больше Макс это замечал, тем сильнее его удивляло, насколько Брэдли мог быть другим, когда переставал играть свою роль. Возможно, под всей этой показной неприязнью скрывался кто-то совсем иной — не тот, кого все считали противным и невыносимым, а человек, который просто слишком долго носил маску, чтобы кто-то смог разглядеть его настоящего. Макс осторожно подбирал слова, будто боялся, что одно неверное движение — и Брэдли снова закроется, как раковина, спрятавшись за привычным безразличием. — Можно вопрос? — голос его звучал мягко, почти неуверенно, хотя он старался этого не показывать. Брэдли даже не поднял головы от тетради, продолжая что-то чертить карандашом на полях. Но его плечи слегка напряглись — едва заметное движение, которое Макс уже научился замечать. — Больше месяца уже прошло, — продолжил Макс, медленно, будто разговаривая с диким зверем, который мог в любой момент сорваться и убежать. — Тебе больше не нужно быть моим… мальчиком на побегушках. — Он чуть поморщился от собственных слов, но другого определения у него не было. — Так почему ты всё ещё занимаешься со мной? Брэдли наконец оторвался от конспекта, но взгляд его был направлен куда-то в сторону, будто он разглядывал что-то за окном. — Потому что мы ещё не всё разобрали, — ответил он ровным тоном, как будто это было самое очевидное объяснение в мире. Но Макс знал, что это не так. Они давно прошли тот материал, из-за которого Брэдли вообще попал к нему «в подчинение». Да и вообще, если бы дело было только в учебе, Брэдли мог бы просто скинуть ему пару учебников или ссылок и на этом закончить. Но он продолжал приходить. Иногда с кофе, иногда с раздраженным взглядом, но — приходил. Молчание повисло между ними, плотное и немного неловкое. Брэдли постукивал карандашом по столу, а Макс смотрел на него, пытаясь понять, что скрывается за этим равнодушным «мы еще не все разобрали». Может, ему просто нравилось чувство, что кто-то его слушает? Или он, как и Макс, уже привык к этим странным посиделкам, где математика была лишь предлогом? — А можно еще вопрос? — Макс произнес осторожно, чувствуя, как тонкая грань между откровенностью и отторжением вот-вот может быть нарушена. Он не хотел, чтобы Брэдли снова закрылся, но любопытство и желание понять его мир перевешивали. Брэдли медленно перевел взгляд на него, его глаза стали чуть более непроницаемыми, но он все же кивнул: — Да. Макс сделал небольшой вдох, прежде чем спросить: — Ты общаешься с кем-нибудь из Гамм? Вопрос, казалось, повис в воздухе, будто невидимая тяжесть. Брэдли на секунду замер, его пальцы слегка сжали край стола, но он все же решил ответить — пусть и через силу. — Только с Танком. Но уже не так близко, как раньше. — Голос его звучал ровно, но в нем угадывалось что-то глухое, будто он говорил сквозь внутреннюю боль. Он замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил: — После того как они выгнали меня... он стал их лидером. Последние слова прозвучали с горькой иронией. Брэдли закусил губу, будто пытаясь сдержать что-то — злость, обиду, разочарование. Говорить об этом было явно неприятно, но он все равно выдавливал слова, словно чувствовал, что Макс заслуживает правды. — Он спрашивает у меня, как заполнять бумажки и все такое. Я помогаю ему. На этом наше общение заканчивается. — Пауза. — Он всё ещё злится. Макс молчал, наблюдая, как Брэдли избегает его взгляда. В этом коротком признании было столько недосказанности. Макс хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Впервые Брэдли выглядел не просто отстраненным, а... опустошенным. И самое страшное было то, что он, кажется, даже не ждал, что кто-то попытается это опустошение заполнить. Тишина снова натянулась между ними, но на этот раз Макс не стал ее разрывать. Он просто сидел рядом, давая понять, что если Брэдли захочет говорить дальше — он будет слушать. А если нет — то и так нормально. Брэдли вздохнул и потянулся к учебнику. — Ладно, хватит болтать. Давай уже разбирать эту дурацкую тему. Но теперь Макс знал — за этими словами скрывалось нечто большее, чем просто математика.

***

Первые занятия Брэдли воспринимал как своеобразную интеллектуальную дуэль - каждый раз, когда Макс морщил лоб над очередной задачей, он ловил себя на странном чувстве удовлетворения. «Ну-ка, попробуй разберись, умник», — мысленно подначивал он, наблюдая, как тот нервно постукивает ручкой по тетради. В этом был особый азарт — бросить вызов, поставить сложную задачу и с холодным спокойствием наблюдать за мучениями «противника». Но постепенно что-то начало меняться. Может быть, в тот момент, когда Макс, вместо того чтобы злиться на очередную нерешаемую (как ему казалось) задачу, вдруг расплылся в улыбке и воскликнул: «О, так вот в чем прикол!». Или когда после третьего часа объяснений Брэдли неожиданно для самого себя сказал: «Ладно, давай по-другому попробуем», —вместо привычного саркастичного «Ну ты и безнадежный». Странное чувство тепла охватывало Брэдли, когда он видел, как Макс, наконец поняв сложную тему, весь светился от гордости. В эти моменты его обычно острый язык будто терял свою ядовитость, а в голосе появлялись нотки, которые он сам не узнавал — что-то вроде... одобрения? Особенно поражало Брэдли то, как Макс умел слушать. Не просто кивать, делая вид, что понимает, а действительно вникать, задавать правильные вопросы. Иногда он ловил себя на мысли, что объясняет что-то с непонятным даже для самого себя энтузиазмом, жестикулируя и рисуя на листке стрелочки и графики. А потом наступил день, когда Брэдли, обычно такой собранный и точный в формулировках, допустил в решении ошибку. И вместо торжествующего «Ага, и кто тут теперь король математики?», Макс просто сказал: «Смотри, тут кажется что-то не сходится. Может, проверим?» Без насмешки. Без злорадства. Как... равный. Именно тогда Брэдли впервые задумался: а кто они теперь друг другу? Репетитор и ученик? Слишком формально. Знакомые? Слишком холодно. Друзья? Это слово застряло где-то в горле, вызывая странное смешение страха и чего-то теплого, почти нежного. Он ловил себя на том, что теперь перед занятиями невольно проверяет, не испачкана ли рубашка, не торчит ли где торчащая прядь волос. А когда Макс однажды принес два стакана с кофе, автоматически сказав: «Твой с двойной порцией сиропа, как всегда», — Брэдли вдруг осознал, что кто-то запомнил, как он любит кофе. И это было... приятно. Теперь их занятия выходили за рамки строго отведенного времени. Иногда после разбора задач они говорили о фильмах, о музыке, о глупостях. И Брэдли, к своему собственному удивлению, смеялся — по-настоящему, а не из вежливости. Он все еще не решался назвать это дружбой. Но когда Макс в коридоре ловил его взгляд и улыбался — Брэдли больше не отводил глаза. И это, пожалуй, было началом чего-то нового. Чего-то важного.

***

— Ты что, куришь? — Макс поднял брови, застыв в дверном проеме. Он нашел Брэдли на крыше их общаги, хотя вход туда, казалось, вечно пытались закрыть. Но замки ломались, петли скрипели, и дверь всё равно оставалась приоткрытой — будто сама судьба подталкивала студентов к этим запретным встречам под открытым небом. Брэдли, прислонившись к трубе, лениво повернул голову. В его пальцах играючи вертелась пачка сигарет, обертка которой пестрела незнакомыми иероглифами. — Какие-то корейские, — протянул он, поднося одну к носу и вдыхая сладковатый аромат. — Пахнут вкусно… и не такие противные, как наши. Макс фыркнул, шагнул ближе и скрестил руки на груди. — Нет-нет-нет, ты не понял. Я просто…— Он запнулся, подбирая слова. — Я всегда думал, что ты такой идеальный. Ну знаешь — спорт, учеба, режим. А тут… — Он кивнул на сигарету. — Как-то не вяжется. Брэдли усмехнулся, выпуская дым тонкой струйкой в прохладный воздух. — Вот как… Возможно.— Он прищурился, глядя куда-то вдаль, где городские огни растворялись в сумерках. — Но это… просто. Чувство, будто вред ты наносишь только себе — и никому больше. Типа… медитации. — Очень интересный способ медитировать, — Макс покачал головой, но в его голосе не было злобы, лишь лёгкое недоумение. — Брошу. Когда-нибудь. Он произнёс это с такой небрежностью, будто говорил о чём-то совершенно незначительном — вроде смены марки зубной пасты. Макс вздохнул и прислонился к ограждению рядом с ним. Внизу, в тёплом свете фонарей, копошилась студенческая жизнь: кто-то нёс пиццу, кто-то спорил о чём-то, громко смеясь, а пара в дальнем углу двора явно пыталась незаметно исчезнуть в тени деревьев. —Знаешь...?— Макс склонил голову набок, и в его глазах отразились блики далёких уличных фонарей, дрожащие на фоне тёмного неба. — Я даже не удивлён. Ты всегда такой… неожиданный. Брэдли ухмыльнулся, поднося сигарету к губам. Кончик её тлел, вспыхивая ярче с каждой затяжкой, а пепел осыпался вниз, уносимый лёгким ночным ветерком. — Это комплимент? — Скорее констатация факта. Тишина. Только ветер шевелил их волосы, перебирая пряди, словно невидимые пальцы, да где-то вдалеке, за океаном крыш и огней, слышался глухой гул города — живой, бесконечный, равнодушный. — Ладно, — Макс внезапно выпрямился, отбрасывая тень на бетон под ногами. — Дай попробую. Брэдли поднял бровь, но медленно протянул пачку, слегка помятую по углам. — Серьёзно? — Ну а что? — Макс с вызовом посмотрел на него, доставая сигарету. Его пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина. — Почему бы мне не попробовать твой способ медитации? Брэдли рассмеялся, чиркая зажигалкой. Огонь осветил его лицо на мгновение, подчеркнув резкие скулы и тени под глазами. — Ты даже держать её правильно не умеешь. — Вот и научи. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, когда Брэдли поправлял его хватку. Кожа на миг стала мостиком между двумя мирами — одним, где всё по правилам, где каждый шаг просчитан, и другим, где можно вот так вот стоять на крыше, на грани падения, и делать то, за что мама точно отругала бы. Макс затянулся — и тут же закашлялся, лицо исказилось от горечи. — Это ужасно! — он скривился, выдыхая дым, который клубился в воздухе, смешиваясь с их дыханием. — Как ты вообще это терпишь? Брэдли лишь ухмыльнулся, забирая сигарету обратно, его пальцы намеренно задержались на секунду дольше необходимого. — Привычка. — Идиотская. — Возможно. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была наполнена чем-то новым - чем-то, что вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Макс чувствовал каждый вздох Брэдли, каждый шелест его одежды, каждый шорох, и это сводило его с ума. — Ладно, — Макс отряхнул руки, будто стряхивая с себя остатки этой маленькой «медитации». Его голос звучал твёрже, но в уголках губ пряталась улыбка. — Я всё равно тебя отучу. Брэдли лишь усмехнулся, докуривая последнюю затяжку, прежде чем раздавить окурок о бетон и потянулся за еще одной сигаретой. — Попробуй. А где-то внизу, под ними, город продолжал жить, шуметь, дышать — огромный, незнакомый, бесконечный. Но здесь, на этой крыше, в этом маленьком мире из двоих, ветра и звёзд, время будто остановилось.

***

Ночь раскинулась над городом бархатным покрывалом, усеянным мерцающими звёздами. Макс стоял на краю крыши, чувствуя, как бетон под ногами всё ещё хранит дневное тепло, а холодный ветер играет с непослушными прядями его волос. В воздухе витал сладковатый запах гари и далёкого дождя, смешиваясь с терпким ароматом табака от сигареты Брэдли. Мысль пришла внезапно, как удар под дых — неожиданный и лишающий дыхания. Она вспыхнула в сознании яркой вспышкой, оставив после себя лишь смятение и странное, щемящее чувство под рёбрами. Что, если... Макс резко сжал веки, словно мог таким образом стереть навязчивую идею. Это было абсурдно. Нелепо. Совершенно неправильно. Он провёл пальцами по лицу. Он точно знал, кто ему нравился. Девушки. Только девушки. С их мягкими руками, пахнущими кремом и духами, с их звонким смехом, который напоминал перезвон хрустальных колокольчиков. С их лёгкими платьями, развевающимися на летнем ветру, и застенчивыми улыбками, которые они прятали за ладонями. Всегда. Только девушки. Но почему тогда сейчас его взгляд упорно возвращался к Брэдли? К тому, как он затягивается сигаретой, как дым обвивает его длинные пальцы, оставляя на них едва уловимый запах табака. К тому, как его губы сжимаются вокруг фильтра, как двигается кадык при каждом глотке, как тень от ресниц падает на скулы, создавая иллюзию таинственности... Чёрт возьми. — Ты чего уставился? — Голос Брэдли прозвучал как гром среди ясного неба, вырывая Макса из оцепенения. Макс резко моргнул, будто только что очнулся от глубокого сна. Брэдли смотрел на него, приподняв одну бровь, и в его глазах отражались огни города — золотые, манящие, слишком близкие, словно приглашающие прыгнуть в неизвестность. — Ничего, — Макс отвернулся, делая вид, что поправляет рукав куртки. Его пальцы слегка дрожали, и он тут же засунул руки в карманы. От холода. Конечно же, от холода.— Просто... задумался. — О чём? — Брэдли сделал ещё одну затяжку, и дым вырвался из его губ причудливыми кольцами, растворяясь в ночном воздухе. О том, что твой голос звучит как шёпот ночного города — низкий, хрипловатый, полный скрытых обещаний. О том, что я, кажется, готов слушать его часами, днями, годами. О том, что когда ты смеёшься, у меня в груди становится тепло, и это пугает меня больше, чем я готов признать. — О том, что ты всё-таки идиот, — выпалил Макс, слишком резко, слишком громко, словно пытаясь перекричать собственные мысли. Брэдли рассмеялся — хрипло, беззаботно, так, как умел только он. Этот смех будто заполнил всё пространство между ними, стал чем-то осязаемым, почти физическим, заставляя кожу Макса покрываться мурашками. — А ты только сейчас это понял? — Брэдли ухмыльнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которые Макс почему-то никогда раньше не замечал. Макс промолчал, чувствуя, как его сердце совершает странный кульбит в груди. Ветер усилился, срывая с крыш листья и бумажки, но он почти не чувствовал холода. Всё его внимание было приковано к Брэдли — к тому, как тот наклоняет голову, как тень от ресниц падает на скулы, как уголок рта дёргается в этой его вечной усмешке, которая вдруг показалась Максу до боли прекрасной. Это просто дружба. Обычная мужская дружба. Так бывает. Ты просто ценишь его как друга. Ничего больше. Но тогда почему его сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди? Почему ладони внезапно стали влажными, а в горле застрял ком, мешающий сделать нормальный вдох? Брэдли протянул руку, чтобы стряхнуть пепел, и их пальцы едва не соприкоснулись. Макс инстинктивно отпрянул, будто его коснулись раскалённым железом, и тут же пожалел об этой резкой реакции. — Ты сегодня какой-то нервный, — заметил Брэдли, прищурившись. В его взгляде читалось лёгкое недоумение, смешанное с затаённым интересом. — Просто устал, — соврал Макс, чувствуя, как предательский румянец поднимается по его шее. Он действительно устал. Устал от этих мыслей, от этого странного чувства под рёбрами, от того, что не мог просто перестать замечать каждую мелочь в Брэдли — то, как он прикусывает губу, когда задумывается, как морщит нос, когда что-то ему не нравится, как его глаза становятся темнее, когда он сердится... — Ладно, — Брэдли раздавил окурок о бетон и встал, потягиваясь. Его футболка задралась, обнажив полоску загорелой кожи на животе, и Макс резко перевёл взгляд в сторону. — Пойдём, что ли. Макс кивнул, но не сразу последовал за ним. Он задержался на секунду, глядя на огни города внизу — такие далёкие, такие чужие, такие безразличные к его внутренней буре. Где-то там, в этом море огней, люди жили своей обычной жизнью — любили, страдали, радовались, даже не подозревая, что прямо сейчас, на этой крыше, происходит нечто важное. Нечто, что могло изменить всё. Может, это пройдёт. Может, завтра я проснусь, и всё будет как раньше. Может, это просто временный бред, наваждение, странный сон наяву... Но когда он обернулся и увидел, как Брэдли ждёт его у выхода, руки в карманах, силуэт чётко вырисовывается на фоне ночного неба, — он понял, что это вряд ли. И это пугало его больше, чем он готов был признать даже самому себе. Пугало тем, что это чувство было таким... неправильно правильным. Таким чужим, но в то же время до боли знакомым. Таким страшным, но в то же время желанным. Город продолжал жить своей жизнью внизу, не обращая внимания на двух молодых людей на крыше, стоящих на пороге чего-то нового, чего-то неизведанного, чего-то, что могло либо разрушить их, либо сделать сильнее. А ветер всё кружил вокруг них, унося в ночь невысказанные слова и несмелые мечты.

***

Макс стоял, ощущая, как жар медленно поднимается от шеи к щекам, превращая его лицо в пылающий маяк предательских эмоций. Казалось, даже воздух в комнате стал гуще, насыщеннее, каждый вдох давался с трудом, будто легкие отказывались работать в обычном режиме. Он нервно провел пальцами по шву джинсов, оставляя влажные следы на грубой ткани, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. «Он совсем другой!» — эти слова вырвались у него с такой неожиданной страстью, что теперь висели в воздухе, как обвинение, как признание, как что-то, что уже нельзя было забрать обратно. Макс смущённо прикусил внутреннюю сторону щеки, чувствуя металлический привкус крови и учащённый пульс, отдающийся в висках навязчивым ритмом. Бобби закатил глаза с такой театральной драматичностью, будто играл главную роль в школьном спектакле, и его брови почти исчезли под челкой. — О боже, — провозгласил он, воздевая руки к потолку с преувеличенным отчаянием. — Ты серьёзно сейчас защищаешь Брэдли Апперкраста? Того самого самовлюблённого павлина, который смотрит на всех свысока? В памяти Макса всплыл образ — Брэдли в аудитории, его холодный, оценивающий взгляд, скользящий по людям, как по неодушевлённым предметам, язвительные комментарии, которые резали как бритва, оставляя после себя невидимые шрамы. Но затем картина сменилась: те же губы, что отпускали колкости, теперь терпеливо объясняли сложные формулы, когда Макс застревал на задаче; те же руки, что презрительно закидывали за спину, теперь аккуратно поправляли его ошибки в тетради, оставляя на полях аккуратные пометки красной ручкой. — Он... — Макс начал и вдруг осёкся, осознав, что не может подобрать слов, не выдав слишком много. Как объяснить это странное тепло, разливающееся в груди, когда Брэдли неожиданно появлялся в дверях библиотеки, будто случайно оказавшись там в тот же момент? Как описать эти мурашки, бегущие по спине, когда тот, увлёкшись объяснением, забывал о своей обычной холодности и жестикулировал с редким для него энтузиазмом, его глаза загораясь необычным огнём? Пи-Джей вдруг приподнял бровь, его пальцы замерли над экраном смартфона, отражающего блики люминесцентных ламп. — Подожди-ка, — протянул он, и в его голосе зазвучала опасная догадливость, как у сыщика, напавшего на след. — Макс, ты же в прошлый четверг пропустил нашу встречу в кафе... Неужели ты тогда... Макс резко откашлялся, чувствуя, как предательский румянец заливает его лицо, превращая его в живой индикатор смущения. Тот четверг... Они с Брэдли случайно засиделись допоздна в библиотеке, и когда Макс уже собирался уходить, Брэдли неожиданно предложил зайти в кафе на углу. Он помнил, как смеялся над глупой шуткой Брэдли, которую тот рассказал с совершенно серьёзным лицом, как их колени случайно соприкоснулись под маленьким столиком, и ни один из них не отодвинулся, создавая это странное, тревожащее, но такое приятное ощущение близости... — Мы просто учились! — выпалил Макс, но его голос прозвучал неестественно высоко, словно у подростка, у которого только начал ломаться голос. Бобби и Пи-Джей переглянулись, и в этом взгляде промелькнуло целое море невысказанных мыслей и догадок. В воздухе повисло напряжённое молчание, густое, как библиотечная пыль, тяжёлое, как учебники по квантовой физике. — Ладно, — наконец сказал Бобби, снимая очки и нервно потирая переносицу, оставляя на ней красный след от дужек. — Давай по-простому: ты влюблён в этого засранца? Слово влюблён ударило Макса, как удар тока, заставив его внутренне содрогнуться. Он открыл рот, затем закрыл, чувствуя, как слова застревают в горле комом. Сердце бешено колотилось где-то в районе горла, будто пыталось вырваться наружу. «Это не... Я просто... Он...» Мысли путались, образуя хаотичный вихрь, в котором невозможно было разобрать, где правда, а где самообман. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату влетел Роб, весь запыхавшийся, его волосы всклокочены, а на щеке краснела свежая царапина. — Эй, парни, вы не поверите, кто только что... — он замолк, оглядев напряжённую сцену, его взгляд скользнул с Макса на остальных и обратно. — О. Я что-то пропустил? Макс воспользовался моментом, чтобы перевести дух, чувствуя, как его ладони становятся влажными. Его пальцы бессознательно нашли в кармане телефон, скользнув по холодному стеклу экрана. Всего одно движение — и он мог бы... Нет. Он судорожно сглотнул, ощущая, как в горле пересыхает. «Что со мной происходит?» — этот вопрос громко звучал у него в голове, заглушая все остальные мысли. Брэдли был... Брэдли. Колючий, саркастичный, невыносимый Брэдли, который мог одним взглядом заставить почувствовать себя полным ничтожеством. Но почему тогда его редкие, искренние улыбки заставляли мир вокруг становиться чуть ярче, как будто кто-то прибавил контрастность? Почему его смешки, такие непохожие на обычный, презрительный смех, звучали для Макса как самая прекрасная мелодия, которую хотелось слушать снова и снова? Пи-Джей многозначительно поднял бровь в его сторону, словно говоря: «Ну что, признаёшься?» Его взгляд был настолько выразительным, что казалось, он видит Макса насквозь. Макс глубоко вдохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, оставляя ощущение свободного падения. Возможно, пришло время честно ответить самому себе на этот вопрос. Но точно не здесь. Не сейчас. Не перед всеми. — Мне... мне нужно идти, — пробормотал он, стремительно направляясь к выходу, чувствуя на себе тяжесть трёх пар вопросительных глаз, которые, казалось, прожигали его спину. Ему нужно было увидеть Брэдли. Немедленно. Лицом к лицу. Чтобы наконец понять — что за буря бушует у него в груди каждый раз, когда их глаза встречаются, что за странное чувство заставляет сердце биться чаще, когда их пальцы случайно соприкасаются. И самое главное — почему это одновременно так страшно и так... правильно.

***

—Я так и знал, что найду тебя здесь Макс подошёл ближе, его тень накрыла Брэдли, но тот даже не шелохнулся, лишь выпустил струйку дыма в прохладный вечерний воздух. Где-то внизу шумел город, гудели машины, смеялись люди — обычная жизнь, которая сейчас казалась такой далёкой. — Как дела? — спросил Макс, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. Брэдли медленно повернул голову, его глаза блестели в свете уличных фонарей. — Хорошо, — ответил он коротко, но в его голосе сквозила неуверенность. — Я сдал все экзамены. — Разве они уже начались? — Макс присел рядом, их плечи почти касались. — Нет, через неделю начнутся. Я попросил заранее, чтобы отделаться. — А так разве можно? Брэдли усмехнулся, уголки его губ дрогнули. — Когда есть деньги, можно всё. Тишина снова нависла между ними, но на этот раз она была густой, почти осязаемой. Макс чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на профиль Брэдли — острый подбородок, тёмные ресницы, лёгкая тень щетины. — Брэдли... — начал он осторожно, подбирая слова. — А что ты думаешь обо мне? Брэдли замер, сигарета застыла у его губ. Он медленно опустил руку, пепел осыпался на бетон. — Зачем спрашиваешь? — Потому что мне важно. Брэдли наконец повернулся к нему, их взгляды встретились, и Макс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ветер подхватил пепел с его сигареты, унося куда-то в темноту, а где-то вдали загудел гудок проезжающего поезда. — Я думаю, ты хороший человек, — медленно проговорил Брэдли, его голос звучал глухо, будто сквозь какую-то невидимую преграду. — Правда, очень любопытный... Макс не отвел взгляда. Он чувствовал, как его ладони слегка влажнеют, а в груди стучит что-то тяжелое и горячее. — Я тебе нравлюсь? — выпалил он, не в силах больше сдерживаться. Брэдли на секунду запнулся. Его пальцы непроизвольно сжали край куртки, глаза метнулись в сторону, будто он искал спасения в очертаниях ночного города. Но бежать было некуда. — Думаю... да. Тишина. Где-то внизу заскрипела дверь, кто-то засмеялся, но звуки тонули в гуле приближающейся грозы. Макс вдруг осознал, что дышит слишком часто, а в висках стучит кровь. Воздух на крыше был тяжелым, насыщенным запахом озона и нагретого за день асфальта. Первые предгрозовые порывы ветра трепали волосы, принося с собой обещание ливня. — «Думаю» — это не ответ, — прошептал он, и слова растворились в натянутой тишине перед бурей. Брэдли закрыл глаза, будто собираясь с мыслями, а когда открыл снова, в них читалось что-то новое — решимость? Страх? Над городом клубились свинцовые тучи, поглощая последние лучи заката. — Да. Ты мне нравишься. Его голос прозвучал четко, перекрывая первый далекий раскат грома. Макс не заметил, как наклонился вперед, как расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Внезапная капля упала на тыльную сторону его ладони — теплая, тяжелая, словно жидкий свинец. Макс смотрел в голубые глаза напротив. Брэдли смотрел в ответ. Его взгляд отражал надвигающуюся бурю — темный, манящий, полный скрытого напряжения. Тишина между ними длилась дольше, чем пауза между вспышкой молнии и ударом грома. Где-то внизу захлопнулось окно, кто-то торопливо собирал белье с балкона. — Извини... — начал было Макс, отстраняясь, но Брэдли резко сократил расстояние между ними. Их губы встретились в тот самый момент, когда небо наконец разверзлось. Первые тяжелые капли обрушились на крышу, смешавшись с соленым вкусом пота на губах. Дождь хлестал по спинам, стекал за воротники, но они уже не замечали ничего — только жар дыхания и глухие удары сердца, сливающиеся с рокотом грозы. Макс все еще чувствовал на губах тепло Брэдли, когда тот резко отстранился. Дождь теперь лил как из ведра, превращая крышу в блестящее зеркало из водяных струй и отражений уличных фонарей. — Мне пора идти, — голос Брэдли едва пробивался сквозь шум ливня. Его глаза блестели странным блеском — то ли от дождевых капель, то ли от чего-то другого. Он сделал шаг назад, и в этот момент порыв ветра рванул между ними, словно невидимая стена. Еще мгновение — и Брэдли уже бежал к пожарной лестнице, его силуэт растворялся в водяной пелене. Гром грохнул прямо над головой, ослепительная молния на миг высветила его окаменевшее лицо — широко раскрытые глаза, полуоткрытый рот, пальцы, застывшие в воздухе, будто всё ещё пытающиеся удержать то, чего уже нет. Дождь хлестал по коже, но он не моргнул. Вода затекала в глаза, стекала по подбородку, капала с ресниц, но тело отказалось реагировать. Всё внутри вдруг оборвалось — сердце, дыхание, даже время. «Это... что?» Мысли бились в черепе обрывками. Губы — ещё тёплые. Руки — всё ещё помнят вес чужого тела. Но Брэдли... «Он только что... Мы... А потом...» Ещё секунду назад мир был ясен. Ещё мгновение — и он чувствовал его дыхание, видел, как те самые, всегда насмешливые глаза вдруг стали мягкими. А теперь... Пустота. Только вой ветра и рёв ливня, заливающий всё вокруг. Только онемевшие пальцы, медленно сжимающиеся в кулаки. Только предательское дрожание в коленях, которое он замечает лишь сейчас. Макс резко вдохнул — слишком поздно, лёгкие жгло, как будто он забыл дышать все эти минуты. Повернул голову — может, обман зрения? Может, Брэдли просто отошёл... Но крыша была пуста. Только лужи, уже затянутые рябью, и смятая пачка сигарет, брошенная у парапета. Его сигарет.

***

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» «Номер не зарегистрирован» — Сука! — крикнул Макс, швыряя телефон в стену. Хлопок. Звон разлетающегося пластика. Осколки экрана, рассыпавшиеся по полу, будто осколки его последней надежды. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал. Всё внутри горело. Хотелось метать всё, что попадалось под руку, крушить, ломать, лишь бы заглушить эту бешеную пустоту. Хотелось плакать — рыдать, как ребёнок, которому вдруг сказали, что чудес не бывает. Но слёз не было. Только ярость. Как так? Как Брэдли мог просто взять и свалить? После всего, что было между ними. После ночных разговоров до хрипоты, после всех обещаний, которые теперь звучали как насмешка. Это было несправедливо. Глупо. Подло. Макс закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках, но перед веками снова вставало его лицо — улыбка, которая теперь казалась фальшивой. Может, всё это время он просто дурачил его? Играл? Телефон лежал на полу, разбитый, безмолвный. Как и он сам. Ярость прошла, осталась только тоска. Вдруг за дверью послышались шаги. Неспешные, но чёткие. Знакомые. Пи Джей никогда не топал, не волочил ноги – он шёл так, будто знал, что его ждут. Дверь открылась без стука, и он замер на пороге, впитывая картину: Макс, сгорбленный на краю кровати, пальцы впиваются в разбитый телефон так, будто это последняя ниточка, связывающая его с реальностью. Экран рассыпался паутиной трещин – удар о стену был яростным, отчаянным. — Ну и пиздец, – тихо свистнул Пи Джей, закрывая за собой дверь. Макс даже не поднял головы. Его дыхание было неровным, прерывистым – как у человека, который уже выплакал всё, что мог, но тело всё ещё не верит, что слёз больше нет. Пи Джей молча достал из-под куртки бутылку виски, два стеклянных со времен СССР стакана (потому что нормальных в этой конуре всё равно не было) и плюхнулся на пол рядом. Разлил. — На, – протянул один стакан Максу. Тот наконец посмотрел на него. Глаза красные, опухшие. — Я не хочу… — Не спрашиваю, – Пи Джей сунул стакан ему в руку и чокнулся. – Пей. Первый глоток обжёг горло. Второй – уже не так. Макс сжал стакан так, что стекло затрещало. —Он просто... блядь... просто взял и свалил, понимаешь? Голос Макса срывался, губы дрожали, а пальцы судорожно сжимали стакан — третий за вечер, или уже четвёртый? Он даже не считал. В горле стоял ком, слезы жгли, но он не мог их остановить. — Ни хуёвого слова, ни «прости», ни «давай поговорим»... Просто исчез. Как будто я... как будто я для него вообще ничего не значил. Он швырнул стакан в стену, стекло разлетелось вдребезги, но даже этот грохот не заглушил боль. — Сука! Пи Джей молча наблюдал, зная, что слова сейчас бесполезны. Макс был разбит, опустошён, и всё, что ему оставалось — это кричать, плакать и материться в тщетной попытке выплеснуть хоть часть этой адской боли. — Я так, блять, верил ему! Думал, что он... что он не такой. Что он не кинет, как все остальные. Голос превратился в шёпот, но в нём была ярость, горечь, предательство. — А он... он даже не попрощался. Макс схватился за голову, пальцы вцепились в волосы, будто он пытался вырвать из памяти сам образ Брэдли — его улыбку, его руки, его голос. — И хуже всего... я походу правда его люблю. Даже сейчас, даже после всего этого. Какой же я идиот... Слёзы текли по лицу, солёные и бесконечные. Он чувствовал себя пустым, выжженным, будто Брэдли забрал с собой всё — свет, тепло, смысл. — Мне так... так хуёво, Пи Джей. Я не знаю, как это пережить. И в этой гробовой тишине, среди осколков разбитых обещаний и слов, застрявших в горле как осколки стекла, оставалось только одно — одиночество. Не просто пустота, а живое, дышащее чудовище, которое медленно заполняло каждую трещину души, вытесняя даже память о тепле. Оно грызло изнутри, словно голодный зверь, оставляя после себя лишь пепел несбывшегося. Брэдли больше не было. И мир больше не казался прежним.