Есть ли кто-нибудь в этом мире, чтобы мне помочь?

— Так это всё? — Да, — сказал Саша и развернулся. Он уходил к статуе Островского, был вечер, холодно, 17 марта. Мне было больно, но я была спокойна: я знала, что делать — достала телефон и написала ему: «вот и всё, он меня бросил». «Мне очень жаль! хочешь, я приеду?» не хочу. «давай завтра встретимся», — отвечаю я. — «у дома профсоюзов».

***

Всю ночь меня бьют ножом в сердце, и мне так больно, как никогда не было. Я плачу изо всех сил, но я расчётлива; я знаю, что нужно сделать — и это дело — это он. С ним будет легче это пережить.

***

Я вспоминаю его старую аватарку — где он стоит, голый по пояс, с заклеенными чёрным скотчем сосками, и меня это возбуждает.

***

Я возненавидела его в тот момент, как увидела — увидела, как он шаркающей походкой шёл к дому профсоюзов, где я стояла, укутавшись в плащ. Он поздоровался, и я впервые услышала, что он картавит. Я сдержала рвотный позыв, натянула маску вежливости. Он повёл меня на кладбище, рассказывал о какой-то своей жизни.

***

Он опаздывал на час, и я стояла, слушая песню «вишнёвый». Вспоминала март. Где-то цвели абрикосы, и воздух пах смесью бензина и роз. Я подумала, что хочу хоть на миг вернуться в январь, когда мы с Сашей лежали в снегу, и мне казалось, что эта любовь — вечная.

***

Он пришёл, весь распахнутый, объяснялся, что проспал — я сдержала злобу и ответила своим спокойным «ничего страшного».

***

Он целует мою шею, пока мы сидим в канаве на Сокольниках. Я чувствую, как его язык скользит по моей коже, он говорит: «я научу тебя массажу...» добавляет: «он для влюблённых». Я верю, что я научусь массажу для влюблённых — он потирает мою шею. Саша никогда так не делал — он не трогал меня, только целовал, по-своему отстранённо, так, что мне приходилось жадно хвататься за его губы, за эту границу контакта, которая всегда ускользала. Сейчас его язык скользил по моим губам, внедрялся глубже. Он трогал мои зубы, щёки, он проникал в меня. Я сдержала отвращение от его интенсивной мельницы, но возбуждение росло с каждой секундой. Мне хотелось, чтобы его язык проникал глубже — если это боль, пусть она будет предельной.

***

На Вязовой он лежал у меня на коленях, а я распахнутыми глазами смотрела на прохожих: поможет ли мне кто-нибудь? спасёт ли? Я каким-то образом верила, что если я буду смотреть на других — они всё увидят и всё поймут. Он поднялся, погладил меня по голове и оставил засос на шее.

***

У него светло-русые длинные волосы, которые он не моет. Я часто думаю о том, как мне нравятся эти волосы — совсем не такие, как у Саши. У него были чёрные, вечно растрёпанные, а у этого — мягкие, залитые лаком. Он только из школы — я облизываю его шею, но горечь его духов обжигает мой язык.

***

Мы сидели на лавочке в студенческом парке, а он делал мне массаж для влюблённых — гладил мою шею, спускаясь ниже. Когда его рука была над моей грудью, меня захватило возбуждение. Он спускался ниже, а я не могла дышать, воздух становился всё более чужеродным. — Не знал, что тебе тут так нравится, — он гладил мои ключицы до красноты, его пальцы бегали по грудине. Мне так хотелось, чтобы он спустился до моих сосков, потрогал мою грудь. Возбуждение теплом разливалось по животу. Его руки были мне омерзительны, но касания отдавали сладкой патокой. Я оттянула свитер, сама направила его руку к своим соскам. Он прижался ко мне ещё ближе, чтобы прохожим не было видно, где его рука — со стороны мы будто обнимались. Он гладил ореолы, теребил бугорки, а я сходила с ума и распадалась на части. Я чувствовала, как под его пальцами я таю. Рассыпаюсь, словно ничего не остается ни от моего тела, ни от моей души. Мне стало невыносимо, и я резко вытащила его руку. Я сдержала злость и сказала что-то вроде — Хватит. Он расстроился.

***

Мы лежали на диване в его коммуналке. Стены были оклеены жирными газетами, запах от баночек с лаком — его мать маникюрщица — бил мне в нос. Мы еле-еле помещались на обитом серой плетью диване. Он ласкал меня — мою шею, руки. Я дышала ему в шею, я была возбуждена. Я предвкушала его касания, и, кажется, сходила с ума. Он сказал: — Ножки твои я трогать не буду. И продолжил гладить мою грудь, трогать живот. Я чувствовала себя игрушкой, телом, разогретым до мягкости, которое поддаётся. Он потянул мою руку к своему члену. Я отодвинула его штаны, дотронулась. Он был горячий и тяжёлый, но моё тело никак не откликнулось. Я ничего не почувствовала. Мне стало мерзко. В животе стянулось в узел. Я вспомнила, как Саша впервые сказал мне, что он меня любит. Я вспомнила его руки, синюю кофту, и этот запах, от которого я теряла голову. Я сдержала слёзы и сказала что-то вроде: — Мне пора домой.

***

Мы сидим на том же диване. Он снимает с шеи лезвие, которое носит как украшение. Я провожу кончиком лезвия по своему предплечью, и кровь капает на мой бежевый плащ, который я носила, когда была с Сашей. Теперь на моём плаще — моя кровь.

***

Плоти во мне уже не осталось. Нигде. Никакой. Он целует меня, его язык насилует меня изнутри, не оставляя во мне ни одного живого места. Я не сопротивляюсь. Я не шевелюсь. Я не дышу. Я просто есть. Я — только рот. Только кожа. Только пустота.

***

Я пытаюсь порвать с ним, но мне это не удается. Когда он присылает мне фотографии своих порезанных вен в ответ на мою вольность, я спокойна. Я рассудительна: я знаю, что не стоит писать что-то вроде «ты что!». Я знаю, что лучше быть холодной. Не вестись на провокацию. Я спокойна. Я рассудительна. Я сдерживаю ужас, который рождается у меня внутри, когда он рассказывает о своей боли. Я не могла его бросить раньше, потому что не хотела, чтобы он страдал, как я. Не хотела, чтобы он почувствовал эту боль. Я не знала, что так будет хуже. Поэтому я сдерживаю скорбь и пытаюсь его успокоить. Отговорить от того, чтобы пустить в себя воздух.

***

Хорошо, что ОГЭ — хорошая отмазка, чтобы не ходить гулять. Хорошо, что он не знает, где я живу. Это всё — так замечательно. Я спокойна. Я рассудительна.

***

Когда он пишет, что начал ходить на йогу, чтобы вновь обрести душевное здоровье — мне тревожно. Но я пишу: «спасибо, что отправил мне позитивную энергию в конце практики!»

***

Когда он пишет, что ложится в ПНД — я становлюсь счастлива. Я сдерживаю радость и пишу: «боже...»