Ферма

      Третья сигарета за ночь оставалась тлеть в руке, пока Чонсон ждал отца. Отделение полиции было необычно молчаливым. Ни пьяниц, ни бомжей. Цивильно. Никотин почти дал в голову, но Пак уже третий раз прикуривал, напрочь забывая поднести сигарету ко рту повторно. Виски всё ещё гудели, а предплечье жглось неприятным синяком.       Авария — страшно.       Авария по твоей вине — страшно вдвойне.       Откинув истлевшую до фитиля сигарету, Чонсон выругался сквозь зубы.       Стать причиной аварии, будучи сыном мэра — вот это реальный ужас. Одно хорошо — трезвый. Это не красит, но и не доставило лишних проблем-слухов.       Любимый додж, повидавший в своей жизни почти все дороги в штате, был помят. Не сильно. Но ощутимо. Рука сама потянулась к основательной вмятине на крыле, Джей себя отдëрнул. Не сейчас. Сейчас думать нужно о другом.       Никто не пострадал. Ушибы и царапины. Реально пострадает тут только Джей, когда отец выйдет из отделения, молча закурит и в такой же тишине выдумает «приговор». А они у него всегда страшнее средневековых пыток.       Тем не менее. Отец не сказал ничего, когда вышел. И даже утром за завтраком. Чонсон успел было подумать, что ничего не будет…       — Ты должен понимать, что это на благо не только мне.       И не понять от чего тошнило больше — от этих слов или запаха навоза с ближайшей фермы. Отец сидел за рулём своего старенького вездехода, который занимал место в их гараже ещё до рождения Чонсона.       — Я встретил твою маму здесь.       А вот этого откровения Пак был удостоен впервые. Отец продолжал:       — Она вылетела мне под колëса. На этой же дороге. Сумасшедшая женщина.       Он помолчал, слышно собирался с мыслями.       — И я влюбился.       Кочки преодолевались легко, но всё равно потряхивало. Джей крутил кольцо с молитвой на большом пальце.       Пак помнил свою мать светской львицей. Еë роскошные меховые шубы, еë завитые химией русые волосы, что еле доходили до плечей, еë походка от бедра, которой завидовали девушки, что вертелись в кабинете отца дольше приличного. Неужели, она правда была отсюда? Из этого места? Росла среди полей и отсутствия примитивных городских удобств?       — Мой давний знакомый уехал сюда, когда в стране начался кризис восьмого года. У него ты и останешься.       После озвученного приговора прошло не больше часа. Утро сбивало с глаз слëзы от зевоты. Чонсон закатал рукава — небрежно, но лучше так, чем никак. Смирение — вот к чему призывает Господь всех людей, так? Вот он и смирился. Почти. Делал вид и пытался внушить себе, что это так.       Голову ещё не пекло, но в спину уже дуло жаром будущего дня. Тело дрожало из-за отсутствия нормального сна — в общей сумме Пак поспал не больше пяти часов.       Ни машины, ни чёрной карты. Телефон почти бесполезен — сеть есть, но настолько ужасная, что легче дойти обратно до города, чем прогрузить хоть одну страницу.       А ещё Джей впервые видел рабочий трактор. Это почему-то укололо. Ему было не так много лет, но он и не планировал видеть эту машину хоть когда-то. И всё равно. Трактор. Огромный. Вспахивающий и пожинающий зверь. Его благополучие — еда Джею на стол. Рабочие царапины, пыльная стружка, чуть накренившееся зеркало…       И чем здесь занимаются? Как развлекаются?

Есть ли у этого старого знакомого отца свой винный погреб?

      Чонвон проснулся с первыми петушиными криками. День начинался, как и все другие: с тугой тишины, пахнущей сухим сеном, пылью и сыростью деревянного пола. За окном рассвет плавно облизывал облака — густым персиковым светом, как будто кто-то вылил на небеса недопитый компот.       Ян зевнул и сел, утирая лоб от ночного пота. В окно тянуло прохладой, но в комнате уже стоял запах жары — земли, которая ещё только собиралась нагреваться, и слегка горькой кожуры от мандаринов, что осталась с вечера.       Чонвон любил утро. Любил, как крошки хлеба прилипают к ладони, когда в темноте достаёшь кусочек с края стола. Любил, как трактор по утрам казался огромной спящей зверюгой, уткнувшейся носом в амбар. И особенно — как отец, сдержанно и хмуро, наливал кофе в эмалированную кружку и хрипло кивал вместо «доброе утро».

Но в это утро что-то было не так.

      — Чонвон, — сказал отец, не глядя, с ходу, словно бросил команду, — сегодня покажешь новенькому, как с трактором управляться.       Чонвон чуть не подавился хлебом. Или гордостью. Или совестью.       — Что?       — А чего ты? Ты же у нас тут гонщик, — усмехнулся отец, но глаза остались прежними: серьёзными, как у старого быка перед бурей. — Парень толковый вроде бы, но с техникой не дружит. Твоя задача — научить. С утра и начнёте.       Это «с утра» значило — через пятнадцать минут, когда солнце уже резало белым лезвием по крышам, а сам трактор, покрытый пыльной рябью, ещё прохладный, ждал на краю поля, словно предчувствовал новую пару рук на руле. Чонвон шёл к нему неторопливо, жуя последнюю мандариновую дольку. На вкус она была немного кислее обычного — как и его настроение.       Ян был самый младший на ферме, ниже всех ростом — даже Сону, которому не хватало пары пальцев на левой руке, — но за рулём трактора ему не было равных. Он чувствовал машину, как родную: как дышит, как шумит, как трясёт на склоне, если нажать не туда. Его с детства приучали слушать мотор, как других приучают молиться.       Новенький ждал у ворот. Чонвон заметил его сразу — высокий, стройный, одетый не по «стати»: светлая шелковая рубашка, пафосно засученные рукава, едва заметные тени под глазами. Судя по всему он не знал, куда себя деть, а новое место работы было ему совершенно незнакомо.              Мысли сбежали из головы Чонсона, прячась в небытии. Вместе с рассветным солнцем в сторону Джея направлялся первый солнечный зайчик. Волосы — золотистые нити, рост — молодая лань, фигура — корпус гоночной яхты.       Значит… Это его инструктор?       Джей ждал. Высокий и чужой для него. Возможно слишком не для работы на ферме. Чонвон правда заметил его издалека — не потому что хотел, а потому что невозможно было не заметить. Слишком чистый, слишком прямой. На фоне пыльной дороги и трактора, поцарапанного временем, он стоял, как клякса дорогого чернилa на пожелтевшей бумаге. Ян подошёл медленно, не торопясь. Тепло уже садилось на плечи, лезло в подмышки, липло к вороту. Последняя долька мандарина таяла во рту с кислинкой, словно предупреждала: день будет не таким, как обычно.       Лучик, что всë это время приближался, остановился на небольшом, но ощутимом расстоянии. Это не обидело Джея. Но и не обрадовало.

Как начинать общение с таким как он?

      Нет. Джей не то чтобы плохо относится к людям не из города… Просто он не сталкивался с ними лицом к лицу. В любом случае вопрос оставался без ответа.       Так какие темы могут быть интересны людям вне городской суеты? В глазах юноши напротив плескалось то же самое. Пак видел, что ему не просто сложно подобрать слова — он не имеет понятия с чего начать.       Это как совместить виды из полярно разных биоценозов. И ведь правда, они настолько различны, что сейчас пялятся друг на друга, как представители разных рас. На деле — они одной крови, с одной планеты, живут в одной стране. Их воздух различается лишь степенью загрязнения. Вера — одна.       Но что настолько сильно разнило их? Что делало их — граждан своей страны — такими далëкими от дел друг друга.       Чонвон остановился в трёх шагах. Ближе не хотелось. Или наоборот — хотелось слишком. Молча осмотрел новенького. Взгляд скользнул по вычищенным ногтям, по шее, по вороту рубашки. Хлопок? Нет, явно что-то мягче. Шёлк? Блестел слегка. Приторно. Отдавал сладким, как липовый мёд, когда перегреется на солнце.       Чонвон ощутил искреннее раздражение. Не на новенького — на себя. На то, как стал разглядывать. На то, что сердце сделало неловкий толчок, словно проскользнуло по гравию. На то, что взгляд задержался дольше, чем надо, — чуть выше пояса, на чужом ритме дыхания. Невидимое полотно неравенства вдруг стянуло их до скрежета зубов, до спëртого дыхания, до боли в грудине. Джей ощутил чужую неловкость теперь ещё и кожей. И в момент, когда мысли Пака наконец-то уселись, а язык отмер дабы слизать горькую дымку противоречий — мальчик заговорил.       Хуже не стало. Но не стало и лучше. Чонвону надо было что-то сказать. Что-то сделать. Не стоять же, как идиот, с мозолистыми руками в карманах.       — Как зовут? Кофе хочешь? — вырвалось неожиданно, неприличным потоком связанных букв, вышло даже грубовато.       Сразу стало неловко. Обоим. Зачем предложил? Он же не бармен и не секретарша. Но назад уже не возьмёшь. Ян резко развернулся на пятках и пошёл к дому, даже не дождавшись ответа. Уже на пороге понял, что даже не позвал за собой. Но других вариантов, кроме как пойти следом у новенького не было.       Джей ощутил, как мышцы становятся деревянными. И всё равно спустя несколько десятков вдохов нашел себя на кухне в уютном домике обставленном в стиле кантри. Чонсон ощутил абсурд этой мысли и почти засмеялся. Он буквально на ферме. Здесь это не стиль — жизнь. Внутри пахло прошлым спокойным вечером. Тушёное мясо, старое дерево, запекшийся чайник. Лёгкая гарь на конфорке, не домытая с прошлой недели. Плита прогрелась с характерным щелчком, как сустав перед зарядкой.       Чонвон насыпал кофе в турку, плотно, щедро. Вовсе не жалел, воду налил на глаз. Не посмотрел ни разу назад. Не хотел видеть, как тот сидит за столом. Или просто боялся? Ложка стучала о край турки — коротко, глухо, словно капли мысли. Он мешал кофе, пока не показалось, что пена зашевелилась. Запах пошёл густой, терпкий, как земля после дождя.       Ян налил в две кружки. Себе — в старую эмалированную, с отбитым краем. Новенькому — в ту, что поменьше, коллекционную, с цветочками, из бабушкиного сервиза. Протянул. Не сказал ни слова. Рука незнакомца была теплее, чем он ожидал. Касание — мимолётное, как язык жара в летнем кузове.       Чонвон отступил. Сделал глоток. Обжёгся. И только потом понял, что всё это время, кажется, не моргал.

Что тут делает подобная роскошь?

      — Спасибо, — всё, что смог выдавить Чонсон, отпив хороший обжигающий глоток. Нëбо обгорело настолько, что спустя время там наверняка начнёт отпадать кожа неприятными нитями. Лицо не изменилось, он не подал вида. Провалился в мысли. Когда в последний раз он обжигался о кофе и любой другой напиток? Обычно — всё выверено и разбавлено до «идеала» — золотой середины. Но что здесь? Если ли здесь хоть что-то умеренное? Разбавленное? Имеющее определённый неизменный темп?       Голова закружилась. Шок прошёл — пришло осознание. Он здесь. На неопределённое время. Всё ещё не знает, что ему предстоит. Пьёт кипяток и не знает, что будет с ним в следующий момент.       — Моë имя Джей. Пак Джей.       Говорить имя из паспорта — глупо. Наверняка даже здесь слышали про Пак Чонсона — сына мэра города — подозрительно богатого ребёнка с золотой ложкой во рту.       Кофе, на удивление, остыл быстро. Тепло на улице было щедрым, навязчивым, как собака без ошейника — ластилось, лезло под рубашку, тянулось к шее. Аромат с кухни не успел уйти — гуща ещё оседала в кружках, а тени от абрикосов ползли по столу, как тёплые пятна от варенья. Тишина висела плотная, вязкая. В ней слышался звон ложки — не настоящей, а той, что осталась в голове после кипятка.       Чонвон сидел напротив за столом, чуть наклонившись вперёд, смотрел, как чужие тонкие пальцы держат чашку.       Ни один ноготь не сломан. Даже кожа на костяшках — без единого следа от лопаты или ведра. Не то чтобы Ян искал эти детали — они сами бросались в глаза, как заноза в ладонь.

Что ж ты прицепился к этим красивым рукам?

      Ян усмехнулся, склонив голову набок.       — Чонвон, — сказал, не поднимая взгляда. И усмехнулся снова, чуть шире, для себя. Представление вышло неуклюжим, но Яну даже понравилось. Не сахарно. С горечью — как вчерашний кофе, забытый на подоконнике.       Допил свой — одним глотком. Тёплый. Уже не обжигал, но всё ещё держал во рту суховатую терпкость. Привычную. Как запах мазута от трактора или соль на коже после дня в поле.       Рука потянулась к чужому почти сама. Чонвон не смотрел в глаза, не ждал позволения — просто выхватил кружку из чужих рук. Быстро, даже резковато. Пальцы соприкоснулись на миг — словно что-то щёлкнуло у чайника. Чонвон не задержал касание, поставил кружку на стол с глухим звуком, словно резюмируя: хватит.       — Ферма не ждёт, — бросил Ян, уже в движении.       Юноша вновь опередил. Вновь избежал, вырываясь на волю. А Чонсон вдруг ощутил себя поганым лжецом. Он не утаил, но и не сказал чистой правды. И что-то прямо сейчас обливало его сердце смутным кислым предчувствием.       Дверь хлопнула, как выдох. Тяжелые сапоги застучали по ступеням. Тень от крыльца прилипла к спине, когда Чонвон шагнул под солнце. Пыль под ногами взметнулась и осела на джинсы, словно приветствовала своего. Тело Яна двигалось слаженно, механически. Всё было знакомо: скрип ворот, воробьи на проволоке, шелест кукурузы за оградой. Но где-то под рёбрами закралась лёгкая дрожь. Не от жары.       Чуть погодя, Пак вышел следом. В носу перестала шарить неприятная какофония запахов — теперь это был чистый воздух. Тот самый, который намного лучше городского. И возможно, спустя время, Джей сможет с этим согласиться.       Трактор стоял на том же месте, где его и оставили. Чонвон подошёл к нему, как к другу — не спеша, но уверенно. Положил ладонь на бок — уже горячий, металлический, шершавый. Почти часть тела. Руль — продолжение рук. Шум мотора — внутренний голос.       Ян повернулся через плечо. Чужая фигура топталась у крыльца — белая рубашка всё так же нелепо торчала на фоне облупленного забора. Даже отсюда было видно, как она бликует на солнце, как даже к ней не прилипает пыль.       Чонсону искренне захотелось курить. Впервые за пару недель. До этого — сигареты тлели в его руках. Он редко позволял себе хоть одну тяжкую, кроме первой. Сейчас хотелось скурить по фильтр, вбить в лëгкие гарь и дым, расслабить хоть немного напряженные плечи и скулы.       — Эй! — крикнул Чонвон. — Ты идёшь или ждешь приглашение с печатью?       Голос Яна вышел чуть громче, чем он сам ожидал. Сухой. Без злости. Просто… как приказ. Слишком много здесь дел, чтобы сидеть и переваривать чужие да и собственные смущения. Ян взобрался в кабину, привычным движением распахнул дверь, запах мазута ударил в нос — родной, земной. Вдохнул глубже и выдохнул. И только тогда заметил, что в груди всё ещё пульсировала маленькая, едва различимая нота.       Почти ничего. Почти тишина — но она там была.       Где-то далеко, вдоль по горизонту, пронеслась быстрая тень птицы. Орëл? Почему тогда летел так низко? Разве его крылья не желают ловить воздушные потоки в вышине? Свободная и величавая птица.

Почему он выбрал горизонт?

      Мозг Чонсона подкинул воспоминание. Только что в доме, когда заинтересованные глаза обыскивали его… он смотрел в ответ. Со странным для самого себя интересом. С уверенностью. С тяжестью в грудине.       Цыплёнок. Вот так Чонвон и выглядел. Совсем юный и беспечный, наверняка читающий романы и сказки о вечной любви. Его глаза искали что-то определённое? Его брови вздымались, когда он это что-то находил? О чëм были его мысли? Что он так настойчиво вызволял из себя? Или напротив заточал куда-то глубже?       Дело было в Джее или в том, что он всковырнул своим появлением какую-то неприятную коросту-память?       От почвы ещё было холодно — от неба уже валило жаром. Новый туман в голове, как конденсат, затмил хрусталик сравнением, которое появилось так внезапно. Глаза Чонвона напоминали Джею по цвету землю, которая ещё пребывала в своëм сне. Плодородная и домашняя. Готовая быть вспаханной и удобренной небесной влагой. Именно она обещала пропитание всей нации. Она же лечила. Она же принимала в себя каждое своë дитя…       Пак замер у крыльца. Мысли опали скребущим горло осадком.

Свободен ли орëл, что выбрал горизонт?

      Глаза Джея невольно зависли на фигурке мальчишки, что резво взобрался в кабину. Ему не были нужны крылья, не была нужна опора для руки — он был сам.

Чонвон был выше любой птицы.

             Воздух дрожал над крышами. Ворон каркнул где-то в стороне. Не вестник, не знак. Просто ворон. Он был здесь всегда, как и сам Чонвон. Как и эта ферма. Как и земля, которая с каждым летом дышала тяжелее. Ян коснулся рукоятки трактора. Холодной, грубой. Металл впитывал себя, как губка — и свет, и пыль, и руки тех, кто к нему прикасался.       Только когда закрыл дверь, Ян взглянул в сторону дома.       Джей стоял там. Всё ещё. Словно ждал команды. Или, может, приказа. А может — одобрения. Чонвон не дал ничего — просто повернул голову вперёд и завёл мотор. Пак наконец-то тронулся с места. Шаг за шагом он свыкался и принимал. Его положение — горизонт. Его крылья сложены им самим. Не его выбор быть здесь, но его выбор привëл к этому. Пак пройдёт уготовленный ему путь от начала и до конца. Даже, если после не сможет больше летать среди вершин небес.       Бросив взгляд в боковое зеркало, Чонвон расслабил плечи. Рёв трактора закрыл всё: голос птиц, шорох ветра, даже мысли. Только одна из них прорвалась сквозь этот гул. Без слов и формы — просто ощущение. Лёгкое, колючее, как заноза под ногтем.

Что-то здесь не так.

      Но трактор уже тронулся, и педаль — под ногой, и рычаг — в ладони. А впереди — только пыльная дорога, солнце в глаза и один день, который, возможно, изменит всё. Или ничего. Чонвон всегда мог справиться со всем. С техникой, с жарой, с одиночеством. С людьми — хуже.       Трактор тронулся с натужным рыком — тяжело, как старый бык, которого подняли с земли после долгого лежания. Чонвон не гнал. Сцепление — чуть дольше, чем нужно. Передачу — не резко. Он знал: фермерская техника, как зверь — уважает спокойную силу. Рёв стих, сменившись устойчивым урчанием мотора, как сердцебиение под кожей.       Ян не оборачивался. Не проверял, идёт ли тот следом. Не хлопал по стеклу, не ждал. Ферма не ждёт. И он тоже. Ощущение чужого взгляда прижигало шею. Чонвон знал, как не подавать вида. Он с детства умел молчать, когда слова разъедают язык. Умел выглядеть равнодушным, когда внутри гудит, как трансформатор под ливнем.       Чонвон свернул у амбара, остановил машину. Под кабиной — серая пыль с мелкими кусками соломы, смахивавшими на волосы овцы. Солнце ударило в бок — белым, как вшитая нитка в тёмную ткань. Резко, незвано. Он прищурился и спустился на землю. Ян молча пошёл к капоту. Открыл. Металл обжёг ладони — но он не дёрнулся. Вдохнул запах: масло, пыль, старая ткань сидения, подгнившие кабели. Родной.       Пальцы проверяли всё автоматически: уровень масла, состояние фильтра, как натянута ременная передача.

Механика — простая. Люди — нет.

      Из угла зрения — белая рубашка. Опять она. Слишком яркая. Слишком не здесь. Как голодный ком в горле во время поста. Ян выпрямился. Размял плечи. Обернулся — не на лицо, нет. На руки, вдруг — на обувь. Она тоже белая. Что ж, пусть, сам потом отстирывает.       Чонвон подошел ближе, не глядя в глаза Паку. Просто протянул руку к кабине — жестом, коротким, как рывок цепи. Садись. Он не объяснял ничего словами. Лишь вздохнул. Коротко, словно уже знал, что впереди — долгая дорога непонимания. И полез обратно в кабину первым. Ноги привычно нашли педали. Локти — облокотились о край руля. Взгляд — ушёл вдаль, в сторону полей. Там, где ещё хранилась влага, там, где за кукурузой прятались первые сны о побеге.       Чужое дыхание — рядом. Тёплое. Неуверенное. Не его. Чонвон почти слышал, как дрожат кроссовки, когда Джей зацепился носком за металлический порог. Как тихо села чужая задница рядом — неумело, словно впервые на табуретке.       Чонвон кивнул, не глядя. Затем взял его руку. Схватил крепко, как какой-то мешок зерна, удивительно сильно для внешнего вида Яна. Без нежности и намёков. Просто — показать.       — Это газ, — сказал Чонвон глухо, словно прокашливаясь. — Не нажимай резко. Сначала почувствуй, как едет.       Ян провёл пальцами Джея по металлу, по кнопке зажигания, по рычагу. Рука чужака была чуть влажной. Как трава на рассвете, как спина у испуганного щенка. Чонвон сжал крепче, словно хотел выбить из этого касания неуверенность. Выбить и себе, и ему.       — Понял? — бросил Ян.       И не дожидаясь ответа, повернулся обратно к рулю. Трактор вздрогнул. Чонвон дал движение. Пыль снова поднялась. Кабина наполнилась жаром. Запах тела — чужого — теперь был рядом. Смешивался с соляркой, с потом, с ветром, который врывался сквозь щели и трепал выгоревшие волосы Чонвона.       Ян не смотрел. Он чувствовал. Чужое присутствие рядом — живое, тёплое, ещё не оформленное. Как недоспелый фрукт.       Вообще, в управлении трактором не могло быть ничего сложного. Так думал Чонсон первые пару минут внутри кабины. Дышать было тяжко с непривычки. Духота и горечь. И цитрус. Слабый. Приправленный кофейным отголоском. Так пах утренний Чонвон. Интересно, так всегда? Или каждый день новое? Голова Пака кружилась от ощущения беспокойства, а низ живота тянуло волнением.       — Правильно делаю?       Трактор вёл себя, как старый упрямый пес: слушался, но не сразу. Нужно было знать, как держать, где нажимать, сколько ждать. Чонвон смотрел, как Джей тянется к рычагу — неуверенно, неумело, почти боязливо, словно это не железо, а опасная змея.       Ян сидел сбоку, чуть развернувшись, плечом касаясь обивки кабины. Руки скрещены на груди. Губы сжаты, но взгляд — живой, цепкий, чуть прищуренный. Он наблюдал, как тот ерзал на сидении, пододвигая колени, пытаясь поймать хоть какое-то равновесие. Тепло в кабине стало плотным, как тесто. Чонвон чувствовал, как под майкой прилипает кожа, как по позвоночнику сбегает тонкая струйка пота.       Джей уже сидел за рулëм. И он знал, что делал не так, как Чонвон, но Чонсон старался. Честно. Пак любил скорость, любил хорошее сцепление и лёгкую подвеску. Трактор не предусматривал ничего из этого.       Пот стекал по вискам, по шее, по спине. Джей ментально прощался с белизной своих вещей. На деле он правда старался показаться «простым». Он верил, что это выходит делать на отлично. Возможно, он верил зря. Нужно было идти на актёра, а не заниматься этой экономической чушью. Хоть что-то в своей жизни получил бы не напрасно. Хоть одно образование, которое сейчас могло пригодиться.       На вопрос Джея Чонвон ответил не сразу. Сначала изогнул бровь. Затем медленно повернул голову и глянул — так, словно всерьёз рассматривал, не шутит ли тот. И в этот момент на лице Яна промелькнула гримаса — едва уловимая, милая в своей непроизвольности: он морщил нос, как кот, которого разбудили слишком рано. Язвительно, но не зло.       — Правильно? — передразнил Чонвон тихо, едва слышно, словно для самого себя. — Если бы трактор умел чувствовать, он бы уже плакал.       Ян чуть наклонился, без предупреждения, и протянул руку, чтобы поправить захват Пака на рычаге. Прикосновение короткое — ладонь к запястью, пальцы к пальцам. Ян тут же убрал руку, но электрический след стыда остался — на коже, внутри.       — Когда обычно перерыв? — и Чонсон был готов к ответу «никогда». И к превращению Чонвона в бесëнка кричащего о безответственности тоже.       Джей был готов ко всему, так что смиренно ждал. Он остановился на повороте для удобства. Здесь хоть и ненадолго, но можно было спрятаться от палящего Солнца.       Картина раскрывалась чудесная. Лицо Чонвона — в тонкой плëнке пыли и пота — выглядело гармонично на фоне простора поля. Его волосы, как нити шëлка, оставались недвижны и даже без прямых лучей — светились.       Воздуха не хватало. Особенно с тех пор, как собственный запах стал ощутимее: лёгкий, с кислинкой, с горечью кофе и цитрусом. Апельсиновая кожура, оставленная на тёплом подоконнике — именно так это пахло. Чужой, но… не совсем. Не раздражающий. Просто новый.       — Перерыв? — произнёс медленно, нараспев, глядя вперёд, в поле. — Хочешь перерыв — сначала заслужи.       Чонвон не сказал «никогда». Не потому что пожалел, а потому что это было бы слишком просто. А он не хотел быть простым. Не с ним.       Трактор всё же остановился в тени — на повороте, где воздух хоть немного отдыхал от жары. Окна приоткрыли. Сквозняк потянул по шее, по мокрым волосам. Чонвон вытер лоб ладонью, размазывая пыль по коже. Стало легче. Немного.       Ян посмотрел на Джея снова. Теперь — в упор.       Белая рубашка окончательно напиталась потом, прилипла к телу. Стали видны ключицы и движения дыхания. Волосы растрепались, но не в беспорядке — словно ветер сам подбирал им форму. Лицо слегка зарумянилось, пот побежал по виску. Джинсы — уже не белоснежные, а с полосами от сиденья, от пыли, от самой земли. И всё равно Джей выглядел… неуместно красиво. Не по-фермерски.       Как тëплая восковая маска — до Чонсона дошло смущение. Стыд. Рядом с ним милое, наверняка совершенно невинное, существо. Хрупкое, хоть в его руках и ощутима сила. И он не сетует. Не жалуется. Он управляет и трактором и Джеем. Умудряется держать сразу два руля.       Как Пак может просить себе «отдых» или «передышку» у него? Стыд творит с людьми ужасное. Чонсон попытался свыкнуться с жарой, но в итоге всё равно почти вывалился в окно, стоило им остановиться.       Дышать полной грудью. Откинуться на горячую до мурашек кожаную спинку сиденья. И не важно, что вокруг пыль и грязь. Не важно. Сейчас главное дождаться, когда пульс перестанет скакать в висках тяжёлым гулом.       Чонвон раздражённо выдохнул, словно хотел сплюнуть ощущение. Но вместо этого протянул руку вглубь кабины, открыл ящик под приборной панелью. Достал оттуда яблоко — кривое, пыльное, с небольшим червоточинным пятном. Укусил.       Сок хлынул на язык — терпкий, прохладный, как первый день осени. Хруст. Сладость. Кислота. Всё сразу. Настоящее. Живое.       — Хочешь? — спросил Чонвон не глядя, протягивая яблоко, уже надкусанное.       Захочет ли Пак взять фрукт? Возьмёт ли с его руки? Или побрезгует?       Ян не ждал ответа. Просто жевал. Медленно. Сочно. Поле тянулось перед ними, как одеяло, сшитое из самого солнца и земли. А в голове у Чонвона всё никак не утихал один вопрос, тупой, навязчивый, как жирная муха в доме:

Что роскошь делает здесь — рядом с ним — и почему это начинает казаться правильным?

      Хотелось пить. Во рту Чонсона стоял чёткий привкус земельной пыли, а в глазах всë сохло. Яблоко — кислое, но единственное спасение. Джей не думает — берёт. Кусает тут же. Собирает сок, что остался от чужого укуса и прикрывает глаза. Сладко, хоть и не очень чисто.       Чонвон смотрел, как Пак берет яблоко. Без слов и ужимок. Просто — тянется и откусывает. Нагло, по-хозяйски, словно это не его, Чонвона, последний, спасительный плод из закромов бардачка.       И почему-то стало… немного обидно.       Немного — это когда ты не подаёшь виду, но чувствуешь, как в груди сжалось. Совсем чуть-чуть. Словно ожидал, что тот побрезгует. Или откажется. Или, по крайней мере, укусит с другого бока.       А он — нет. Именно туда, где остались его зубы. Где вмятина на кожуре. Где капля сока ещё не обсохла. Прямо туда.       Чонвон изогнул губы в усмешке — больше для себя, чем для Джея. Затем резко откинул голову назад, уткнувшись в спинку сиденья, горячую и липкую от солнца. Та обожгла шею — даже приятно.       Глаза Ян закрыл не сразу. Сначала посмотрел в сторону — на поле, на полосы вспаханной земли, на кузнечиков, что орали, словно репетируют свадебный марш. Затем — вверх. Небо было белёсо-голубое, как молоко, оставленное в миске после овсянки с голубикой.       Хотелось туда, к облакам, где нет ни жары, ни пыли, ни чужих дыханий рядом.       Во рту — привкус пыли, масла и лёгкой ревности к яблоку.       — Ну и наглость, — тихо протянул Ян, не удержавшись. — Отобрал еду у местного населения. Городская диктатура не меняется.       Чонвон усмехнулся снова — чуть по-другому. В голосе зазвенело нечто почти тёплое. Почти… заигрывающее?       Нет, конечно. Просто злорадное. Мило-злорадное.       Нос снова сморщился — как у мальчишки, которому натёрли щёку грязной маминой тряпкой. Ян забрал яблоко обратно — быстро, словно в шутку, но с нажимом, чтобы Пак точно почувствовал. Съел последние два кусочка, уже без того сока, только кожица да терпкость. Но доел — принципиально.       Кузнечиковые трели разносились где-то в тени травы, заполняли собой кроны деревьев, отражались эхом. Джей был уверен, что в городе ему никогда не было так жарко. А может дело в том, что он не поел утром? Или в том, что рядом с ним сидит Чонвон, который в своей среде, как рыба в воде?       Вода. Так хотелось воды. Хотелось собрать губами, пальцами, всем собой. Хотелось ощутить еë кислотный привкус на языке. Еë липкость. Еë обилие.       И стоны.       Джей понял, что сходит с ума, поэтому подобрался и повëл затëкшими плечами.       — Поехали дальше?              Чонвон резко тронул рычаг. Слегка поддал газу. Ровно настолько, чтобы трактор вздрогнул. Дал толчок — не сильный, но ощутимый.       — Ну раз тебя «побаловали перерывом», — протянул Чонвон, растягивая слова, — приготовься дострадать до конца. Пашня сама себя не взрыхлит, золотце. А у нас ещё завтра два поля в пять акров.       Ян даже не обернулся, знал — слышит. Знал — почувствует, как кабина снова дернулась, как мотор заурчал, как пыль взлетела под колёсами, словно крикнуло что-то из земли.       Солнце стояло прямо над ними. Время обеденное, фермерское. Время, когда еда кажется святее сна.       И в этом тракторе, среди шума, жара и запаха железа, Чонвон вдруг поймал себя на мысли, что этот день почему-то казался бесконечно долгим.       А он… не возражал.       На чужое «золотце» Джей лишь вымученно улыбнулся и перевëл глаза вперёд. Собственные мысли продолжали копошиться в мозгу, продолжали прокручивать то, что не стоило даже на секунду представлять.       — Ты с рождения тут?       Бессмысленный диалог — это то, что могло вытравить ненужные ощущения и отвлечь. Реально отвлечь. Пак в это верил.       Глаза случайно зацепили золотистые макушки кукурузы. Вдали. На соседнем поле, что было чуть ниже по склону.       — Кукуруза? Это тоже ваша? У вас уже есть?       Джей обожал кукурузу. Особенно только-только сваренную. А если ещё и посыпать крупными кристаликами соли…       Слюны было мало только потому что было слишком жарко и душно. Вся вода выходила с потом. Голова кружилась. И если до этого Чонсон стеснялся. То сейчас — он не мог больше терпеть.       Рубашку пришлось наскоро расстëгивать прямо на ходу. Одной рукой. Было неудобно. Так что остановившись на третьей Джей запыхтел и был уже готов биться головой о тонкий ободок руля. Он хотел пить.       Чонвон слушал вполуха. Глухо, как через воду. Вопросы шли один за другим — неуверенные, бессмысленные, как галька под ногами. Сначала про ферму. Затем про кукурузу. Ян ответил несразу. Сначала просто повёл плечами — словно стряхивал пыль, словно пытался стряхнуть ощущение, что к нему вот так запросто обращаются. На «ты». На равных.       Чонвон моргнул. Глаза скользнули по горизонту. Там, чуть ниже, поле с кукурузой действительно поблёскивало макушками — тугими, словно кулаки, с тонкими зелёными лентами листьев, свисающими с боков. Ещё рано. Ещё не время. Ещё не сладкая.       — Наша, — буркнул Ян, не оборачиваясь.       Голос прозвучал лениво, почти беззлобно. Как удар тапком по спине — вроде бы неприятно, но и не больно.       Трактор вёл себя прекрасно, на удивление, под властью Джея.       Но краем глаза Чонвон видел — как тот ёрзает. Как неудобно устроился. Как одной рукой возится с пуговицами. Как проклинает, скорее всего, всё: и кабину, и солнце, и эту дурацкую рубашку. И себя — наверняка себя — за то, что приехал сюда и не сбежал в первый же день.       Чонвон перевёл взгляд. Рубашка действительно была мокрой. Полоски пота проступили сквозь тонкую ткань — тёмные, как следы дождя на пыльном стекле. Шея глянцево блестела. Губы пересохли.       Ян вздохнул. Тяжко. Через нос.       Затем рывком перехватил руль и остановил трактор.       — Давай, — бросил коротко. — Слазь. Сейчас околеешь тут от собственной… модности.       Чонвон спрыгнул первым. Ступни глухо ударили по земле. Пыль взметнулась до щиколоток. Жара чуть отпускала — внизу, ближе к земле, ветер был слабым, но живым. Он шёл от кукурузы — прохладный, пахнущий сахаром и соком.       Ян подошёл к краю поля, пнул ботинком жухлую траву. Затем, не торопясь, опустился на корточки. Ладони — на колени. Спина — расслаблена. Веки на полпути закрылись.       Стук кабины, глухой хруст шагов — он знал, что Пак вышел.       Секундой позже Чонвон заговорил. Спокойно. Даже буднично.       — Ты эту кукурузу не люби сильно. Её только на силос отправим. Она не для твоих гастрономических фантазий.       Уголок губ дёрнулся. Почти улыбка. Почти… нежность? Слишком громкое слово.       Чонвон сорвал один высокий лист — молодой, с острым концом, ещё не грубый — и лениво провёл им по своему запястью. Ощущение — прохладное, скользкое, почти как у руки, которая вцепилась в его рукав утром. Вспомнилось. Почему-то.       — Если воду хочешь, — сказал Ян, не поднимая взгляда, — у меня в багажнике есть. Тёплая, но всё же лучше, чем облизывать руль от жажды.       Чонвон встал. Протянул руку к ящику под тентом трактора. Пластиковая бутылка, поцарапанная, с ободранной этикеткой. Он протянул её молча. И тут же, когда Джей взял, добавил:       — Если пьешь также, как «откусываешь» яблоко — мы с тобой не разговариваем до конца дня.       И снова — этот нос. Морщится. Лоб чуть хмурится. Но без злобы — только усталость. И странное, тёплое… привычное раздражение. Словно этот чужак сидел в его тракторе не первый час, а первую неделю.       А может то было и не раздражение вовсе?       Чонвон отвернулся. Ушёл чуть дальше, в сторону. К кукурузе. Провёл ладонью по листьям. Те зашуршали, как страницы любимой книги. И пахли — не как еда, а как что-то живое. Настоящее.       Чонвон закрыл глаза.       Всё было не так уж плохо.       Жара, конечно, сволочь, но терпимая. И, если подумать — он ведь не сразу сказал «поехали дальше».       Джей расстегнул рубашку до конца, как только его ноги коснулись земли. Тряска оставалась фантомной дрожью в теле. Кажется, что и равновесие держать стало труднее.       Чонвон же вëл себя так, будто каждый день-       А ведь так и есть. Если он каждый день с раннего детства живëт в этой рутине. Если каждый его день так или иначе был связан с полем. Разве не логично, что стоять на ногах прямо после тяжёлой и долгой тряски в душной кабине — его базовое состояние?       Смог бы Джей хоть когда-то стоять так же прямо после подобных «потрясений»? Сколько ему нужно будет времени, чтобы привыкнуть?       Поравнявшись с Чонвоном, который продолжал сидеть на корточках, Чонсон вдруг осознал один милый факт. Его озарило одно откровение. Чонвон — кот. Белый с песочной дымкой. Он буквально олицетворение котячьей невосприимчивости. Ты можешь звать его, можешь просить его, можешь умолять — кот никогда не даст больше, чем хочет.

Коты всегда гуляют сами по себе.

      И хоть Чонвон был больше котëнком — наглости и горделивости ему было не занимать. Красивый. Несмотря на своë положение — вольный.       Свободнее Джея точно.       Когда от кукурузы отвадили, захотелось лишь недовольно закатить глаза. Но Джей напротив улыбнулся. Уперев поражённые тремором руки в бока, Пак затерялся взглядом в рядах золотящихся початков.       Да, Джей тоже был гордым. Слишком. Настолько, что ни разу не попросил воды. Даже яблоко — просто почти съел его полностью.       Стало стыдно. В который раз за день? Джею столько не было стыдно за всю жизнь. Даже пока он стоял перед полицейским участком.       — Спасибо.       Чонсон говорил сипло из-за боли в горле. Там правда была засуха.       Но всë вмиг потеряло смысл. Пак застыл с бутылкой в руках.       Кошачья повадка — выражение, будто само существование Джея противоречит границам Чонвона. Мило. Сморщенный нос и такой взгляд, почти хищный, но не опасный.       Чонвон — дикая кошечка. Совершенно одомашненная, но от этого и готовая на всë, чтобы защитить свои территории. Пак почему-то улыбнулся этим мыслям. Что-то в них его смягчило.       Будто ощущая попытки копаний в себе, Чонвон вдруг сдвинулся с места. Джей понял, что ждать его не будут, так что постарался пить как можно быстрее.       Надо же — вода ушла на второй план. На первом теперь был котëнок, что терялся желтизной своей макушки среди того же цвета початков.       Джею стало необходимо догнать. Приблизиться до шипения и когтей. До нового столкновения границ.       Чонсон оставил пустую бутылку там, откуда еë взял Чонвон и почти бегом направился в сторону, где последний раз проглянулся знакомый силуэт.       Чонвон не сразу понял, что смотрит. Не просто смотрит — задерживает взгляд. Зацепливает.       Белая ткань болталась в руках Джея, как флаг капитуляции совести Ян Чонвона. Торс — загорелый, но не перегоревший. Ровный, чистый, без излишеств, но с чёткими линиями — грудь, пресс, рёбра, подвижный изгиб живота, чуть влажный от жары. Лопатки под кожей двигались, как у хищника, и Чонвон… заметил. Не хотел — но заметил.       Скользнул взглядом по спине. По пояснице. Ниже не стал. Вовремя остановился.       Фыркнул.       — Ну да, — пробормотал Ян, отводя глаза, словно самому себе. — Конечно, у него даже пот распределяется эстетично.       Чонвон снова присел на корточки, словно хотел отгородиться от внезапного жара — не солнечного, другого. Того, что подкрадывался изнутри.       Ветер сменил направление. Тёплый, сначала, как дыхание после чая, а затем — влажный, с горьковатым привкусом озона. Гроза. Где-то на западе потянуло небом, затянуло синим маревом, облака начали вытягиваться в длинные тени, как пальцы, ищущие, за что бы зацепиться.       Чонвон вскинул голову. Вдохнул — глубже, чем хотел. Воздух стал плотным, сыроватым, как подвал после ливня. Ян знал этот запах. Гроза не просто приближалась — она уже начала готовить землю снизу.       — Не хочешь, пока дождь не начался, пройтись? Вглубь, — голос был спокойный. Даже ленивый, почти почти как зевота — в тишине, между делом. Но внутри что-то щёлкнуло.       Листья кукурузы шуршали по рукавам, по бокам, по бедрам. Двигаться приходилось медленно, осторожно. Чонвон знал, куда идти — на ощупь, по памяти, по звуку земли под ногами.       Лист зацепился за шею, оставив влажную полоску. Чонвон дёрнул плечом. За ним — едва слышные шаги. Не тяжёлые, совсем сторожные.       Чонвон не оборачивался.       Земля здесь пахла иначе — влажно, глубоко. Где-то пряталась разогревшаяся глина, где-то — остатки плесени от прошлогодней травы. Чонвон любил это место. Здесь почти не было слышно фермы — лишь воздух и шелест листьев.       Он остановился. Дал Джею приблизиться.       Сквозь просветы между стеблями виднелось небо — рваное, плотное, словно надорвали мешковину и небесный свет лился сквозь дыры. Всё как любил Чонвон. Или терпел. Или принимал, потому что другого не знал.       Ян облокотился на стебель рядом, тот чуть прогнулся под весом. Чонвон вытянул шею, глянул ввысь.       — Минут через двадцать хлынет, — сказал он. — Тут, между рядами, дождь почти не достаёт. Хочешь — сиди, хочешь — иди обратно. Только не заблудись. Здесь все ряды одинаковые, если не знаешь, как считать.       Да. В самом деле. Скоро будет дождь. В городе этот предбанный запах обычно тише и глуше, ведь его затмевают человеческие деяния. Где-то пахнет выпечкой, где-то дорожной пылью, где-то — особенно в центре — мешаются все запахи разом. Чтобы ощутить будущий дождь, нужно выехать за город или выйти на балкон этаже на двадцатом, если не выше.       Джей любил ловить этот запах. Нытьë неба часто душило и забивалось в мозгу тяжестью. Тихие, ещё почти неясные всхлипы могли в секунды обратиться ливнем.       В такие моменты Пак любил пить вино — если вечером, спать — если утром.       Дождь редко становился причиной улыбки, только если грустной.       Сейчас тучки только наползали друг на друга, и то лезли они с краëв, не белые, но и не серые. Вот бы не пасмурный дождь, а с Солнцем. Такой дождь Чонсон видел в последний раз в детстве. И может это частое явление, но видеть его — Пак не видел. Наверняка умудрялся пропускать из-за разъездов и учëбы.       И как это будет сейчас? Как дождь будет падать, как будет удобрять, как будет напитывать? Отличается ли дождь в этом мире?       Чужой бубнëж отдался теплом в груди. Что-то в нëм было излишне доброе, излишне правильное, излишне родное. Будто Чонвон прямо здесь, на этой земле, среди мощных стеблей кукурузы, он единственный ближний. И это правда. Он тот, кто рядом, тот, кто тратит своë время на него, тот, кто есть здесь и делит с Чонсоном этот день.       Тут правда было иначе. Внутри поля. Стены кукурузы глушили окружение, но еле слышный треск стеблей и листьев, если Джей задевал их, успокаивал.       Что-то было в этом манящее. Не в запахе, не в звуке, не в шагах.       Во всëм разом.       В том, что Джей здесь. Он здесь и нигде больше. Идёт за мелькающей перед собой прямой спиной.       Чонвон выглядел не просто красиво, он выглядел естественно. Ни одна дива, если так подумать, не могла бы сравниться с ним. Он не губил свою красоту — напротив, оставлял еë в первозданном виде.       Стоило фигуре остановиться, Джей нагнал в несколько шагов, словно ему дали возможность наконец-то поравняться.       — А ты? Хочешь остаться тут?       — Я останусь, — сказал он просто, словно это очевидно.

Впрочем, это правда было очевидно.

      Чонвон стоял, слегка откинувшись на один из стеблей. Тот гнулся послушно — как опора, как рука на плече. Воздух сгущался: не в смысле метафоры, а буквально. Пахло дождём, как и должно было пахнуть — не городским, не асфальтовым, а настоящим. Сначала влажный камыш, затем свежая пыль, затем сырой воздух, что скребёт изнутри лёгкие, словно требует: вдыхай глубже.       Ян повернулся — впервые не резко и не демонстративно. Просто развернулся вполоборота и позволил взгляду упасть на того, кто всё ещё шёл за ним. И, пожалуй, слишком близко подошёл.       Сначала — лицо Джея. Покрасневшее от жары, лоб совсем мокрый. Затем — вниз, по шее, по груди. Гладко, мускулисто. Сухожилия, ключицы, грудные мышцы, лёгкий изгиб живота. Ни капли жира. Ни грамма излишеств. Чистая геометрия.       Внимание зацепилось. Снова. Чонвон снова позволил себе посмотреть чуть дольше, чем нужно. Чуть медленнее, чем обычно. Заметно ли это? Надеялся, что нет. А если да — пусть.       — Голым во время дождя расхаживать вредно, — буркнул Чонвон, сощурившись.       Фраза повисла в воздухе, как ворон над зерном. Легко, но с тенью. Сам не понял, зачем сказал — но и не пожалел. Хотелось немного уколоть. Не больно. Просто поцарапать. По-своему ласково, по-кошачьи.       Чонвон снова отвернулся. Сделал несколько шагов вглубь. Листья кукурузы хлопали по плечам, по бокам, по щекам — мягко, но с характером. Они словно обнимали. Или проверяли.

Как и он сам — проверял.

      Между рядами стало тише. Воздух менялся: был снаружи — сухой, звенящий, теперь же — сыро, душно, влажно. С неба больше не капал свет — теперь оно висело тяжёлым брюхом над полем, готовым вот-вот лопнуть.       Чонвон вновь привалился к кукурузной стене. Не так, как раньше. Медленнее, даже чуть устав. Прохладный широкий лист лениво скользнул по его спине. Тело почти не отреагировало.       Сзади — дыхание. Слишком близко.       Чонвон распрямился в плечах, бросил тихое:       — Всё хорошо?       С неба сорвался первый шорох. Ещё не капли — только звук. Звук будущего дождя. Он всегда приходил раньше самого водного извержения — словно проверял, готовы ли к нему. Выдавал последнее предупреждение.       Чонвон вдохнул. Привычно. Спокойно.       В этом воздухе было всё: земля, сахарная кукуруза, трещина в небе, чужая тень за спиной и вопрос, на который никто не собирался отвечать.       Ян провёл ладонью по ближайшему стеблю. Початки ещё не готовы. Совсем чуть-чуть не доспели. Как и он сам, наверное.       — Не люблю дождь с ветром, — бросил вперёд, ни к кому. — Лучше уж с жарой, но тёплый.       Под ногами — пар. Настоящий. Из самой земли. Как если бы поле выдыхало. Как если бы сама почва признавала: да, сегодня что-то меняется.       Чонвон не смотрел назад.       Но знал — Джей рядом.       И почему-то это было не просто нормально. Это было… нужно.       Тень и отголосок ветра. Вновь орëл. Ищет ли он полëвку или другую живность, что питается на человеческом поле? Одно в голове Джея он прояснил точно. Летать там, вверху — это роскошь, ведь для начала нужно набраться сил и быть уверенным в том, что не умрешь от голода. Земля — кормилица. Небо — свобода.       Горизонт — золотая середина.       Чонсон эту середину нашёл. Случайно. Стоя среди поля кукурузы в преддождевой жаре.       — Если раздражает — застегни. Ты смотришь так, словно этого хочешь.       Это не было провокацией. Хотя, возможно… Нет, это определённо не было провокацией. Джей лишь искал точку соприкосновения. Искал причину взглядов — слишком показательных и неумело скользящих. А ещё, да, он хотел удовлетворить чужой интерес. Хотел ощутить трепет свободного существа перед собой.       Чонвон его оценивал. Не для себя — он сравнивал, как делают люди, чтобы понять насколько их жизнь отличается от чужой. Джей был для него, как неведомый зверь, с которым нужно держать расстояние. Но слишком интересно, чтобы сбегать.

Любопытный маленький котëнок.

      Наверное, хорошо, что он родился здесь. Стандарты мира извратили бы его душу, завысили идеалы до невосполнимых, сломали бы психику. Здесь — почва, дающая еду, и небо, дающее дождь.       Здесь в самом деле живëшь, а не тянешься к лучшей жизни. Здесь жизнь — твоя. В твоих руках твоë завтра.       Чонвон не собирался. Правда. Совсем. Это вышло само — от напряжения, жары, молчания, слишком открытой кожи и слишком уверенного взгляда, словно Джей не понимал, что делает. Или понимал — и делал нарочно.       — Господи, — выдохнул Ян и развернулся к Паку.       Один шаг — и он уже рядом. Настолько близко, что чужое дыхание ударило в нос, солёное, тёплое. Он не смотрел в глаза. Только на грудь, на ключицы, на полоску кожи, блестящую от влаги.       Резко — слишком — потянулся к рубашке. Ткань сдалась с лёгким треском. Пуговицы цеплялись за петли, словно сопротивлялись — как и он сам. Пальцы дрожали едва заметно — не от слабости, от злости. От желания скрыть.       Прикрыть. Не видеть.       Не думать. Не чувствовать.       Раз — пуговица. Два. Три. Выдох. Чонвон застёгивал, словно заталкивал обратно что-то, что выбралось наружу без разрешения.       — Голым ходить в дождь вредно, — вторил Чонвон тихо, почти шипением. — Особенно при других.       Пальцы задели кожу. Скользнули по груди — мимолётно, но ощутимо. Ян не стал извиняться, не отдёрнулся. Наоборот — застегнул последнюю пуговицу медленно. До самой шеи, не так, как было при первом взгляде.       Затем отступил.       Взгляд — вниз. На стебли кукурузы. На землю. Только не на Джея.       — Готово, — Чонвон бросил коротко. И отвернулся. Почти убежал взглядом в сторону. Почти выругался себе под нос.       И только внутри — всё гудело, как перед грозой.       Чонвон совсем замолчал. Лишь громко втянул воздух, и только тогда понял — запах изменился.       Сырость пошла ещё плотнее. Она проникала под ворот рубашки, садилась на плечи, висела между волосами. Листья кукурузы перестали шелестеть — затаились. В тишине издалека, где-то за полем, с глухим раскатом пробежал первый настоящий гром.       Ян не вздрогнул. Только приподнял бровь.       — Вот и началось, — тихо бросил.       Чонвон поднял голову к небу — сквозь просветы меж стеблей. Облака теперь висели прямо над ними. Светлые, но с чёрным нутром.       И снова — орёл. Не тот же, конечно. Но силуэт — высокий, неуловимый, гордый, как мысль перед сном, как парень рядом.       Орёл скользил по небу, Чонвон следил за ним взглядом, пока тот не скрылся в сторону восточной кромки неба.       — Странные они, — сказал вполголоса. — Летают высоко, а кормятся всё равно с земли. Значит, не так уж и свободны.       Чонвон вернул взгляд к Джею. И улыбнулся. Широко, нагло, по-чеширски.       — А я свободен, — сказал Ян, словно плевал в небо.       И в ту же секунду — развернулся, хлопнув стеблем, как дверью.       Побежал.       Смех вырвался спонтанно — лёгкий, чистый, звонкий, как первая дождевая капель по жестяной крыше. Чонвон смеялся грудью, из живота, по-настоящему, как ребёнок.       Кукуруза расступалась перед ним, шуршала, обнимала, цеплялась за рукава. Ян почти падал в поворотах, почти спотыкался, но не останавливался. Только смеялся. Снова.       Смеялся, потому что хотел быть далеко. Потому что близость — страшнее, чем гроза. Смеялся — потому что не знал, что делать, если Джей его догонит.       Да. Джею точно нужно быть ближе к земле. Ближе к теплу возделывающих рук. Ближе к Чонвону.       Ещё ближе, чем секунды назад, когда пуговицы его рубашки так старательно-жадно застëгивали и прятали взгляд.       Чонвон в самом деле котëнок. Любопытный, но при каждом движении навстречу — шипит. Не погладить. Не коснуться. Руки немеют. Джей боится даже вдохнуть лишний раз. И всё из-за момента. Лишь бы не спугнуть. Чонвон ощущался слишком неосязаемым и безвредным. Как пушинка белого одуванчика. Лëгкий и чистый.       Свободный.       — Спасибо.       Всë, что смог сказать Джей, прежде чем Чонвон сделал шаг назад.       Они замолкли. Без неловкости, хоть она и пыталась пробраться в их крохотный устоявшийся мирок.       Джей подвис на ощущении тишины. И даже когда Чонвон сорвался с места, явно зазывая Чонсона в свою игру без победителя и побеждённого, на душе было странно-счастливо.       Первые шаги были спокойными. Пак ощущал тяжесть. Был ли он настолько свободен сейчас? Был ли он вообще свободен? Бежать без оглядки, чтобы… Что? Зачем?       Кулаки сжались до белой кожи на костяшках. И ослабли.       Был ли это гром? Были ли кандалы, что сковывали голени?       Небо разрезала молния, когда Джей побежал следом. Ноги — легче ветра. Руки — гнут, но не ломают. Душа — смеётся, как ребёнок — заливисто-звонко.       Догнать Чонвона было не так просто, но Джей на это и не надеялся. Он бы бежал так вечность. Сквозь стебли и листья к мелькающей меж них фигуре. К лучу Солнца, которое заволокло тучами.       В дождь орëл складывает крылья и сидит в укромном месте, ведь если его крылья вымокнут — взлететь он сможет не сразу. Лишается ли орёл крыльев в дождь? Нет. Теряет ли он свою свободу? Тоже нет.       Дождь удобряет почву, размывает глину, топит норки насекомых и прочей живности.       Дождь не убивает свободу — он лишь часть жизни. Остановка. Передышка.       Когда руки сомкнулись вокруг талии Чонвона, стискивая и отнимая от земли, Джей ощутил, что не нуждается в крыльях, чтобы быть свободным.       — Отпусти! — вырвалось из горла, но Чонвон больше смеялся, чем злился.       Чонвон выдыхал смех, дёргался, пытался вывернуться, рвануться вперёд — туда, где ещё не успела настичь чья-то хватка. Но руки Джея держали крепко. Талия — плотно сжата, как перевязанная нитью булка. Ему не было больно. Не было страшно. Просто… было тесно.

Слишком тесно.

      Ян задыхался. Не от удушья — от близости. Он вырывался. Не всерьёз.       И это злило.       Пальцы скользили по мокрой ткани, проскальзывали на животе, под рубашкой. Где-то в боку уже саднило от попытки вырваться. Чонвон стиснул зубы и врезался лопатками в крепкую грудь за спиной.       — Я сказал — отпусти! — повторил Чонвон, на этот раз громче. Но голос всё равно дрожал от смеха. И злость в нём была не настоящая. Больше — привычка. Оружие без остриё.       Хлынул ливень.       Без предупреждения и вступления.       Сначала словно рассыпали горсть мелкого бисера по листьям кукурузы. Затем — ударили плотной, сбивчивой стеной воды. Крупные, тяжёлые капли били по плечам, по голове, по лопаткам. Вода хлестала с неба, стекала по лицу, сбивала дыхание. Земля под ногами тут же размякла. Превратилась в тёплое месиво.       Ян снова дёрнулся, но соскользнул — не вверх, не в сторону. Вниз. В тело. В руки. В тело Джея, что его держало. Смех задохнулся в горле, сменившись коротким вздохом. Горячим. Тяжёлым. Почти что испуганным.       Чонвон стоял в капкане — не кукурузном, а человеческом.       Дождь заливал глаза. По шее текло — холодное, но приятное. Под майкой — липло. Волосы тоже прилипли ко лбу. Щека коснулась чужого плеча — скользнула по мокрой коже, соскользнула снова.       Чонвон замер.       И только тёплый пар дыхания Пака на затылке заставил вспомнить, что он не один.       Ян резко подался вперёд, вывернулся — неумело, рывком, с разбрызганной водой. Тело выскользнуло, как рыба из рук.       И сразу же шаг назад.       — Придурок, — выдохнул Чонвон. И только потом понял, что голос сорвался на хрип.       Чонвон запустил руку в мокрые волосы, откинул их назад. Вода струилась по лбу, по скулам. Он весь был, как выжатый мандарин — в соке, в каплях, в жаре.

      Чонвона хотелось поцеловать.

      Это желание было ярче, чем любое другое.       Прямо сейчас оно пахло теплом. Ливень разбил нужду в воде. Кожа напиталась влагой. Но во рту — сухо. Всё ещё засуха.       Чонвон зашипел вновь. Точка его счастья вдруг сменилась точкой раздражения. И именно такого его хотелось ещё больше. Не отрицающего, а борющегося с самим собой.       И это «придурок» не обидное. Оно как алые царапинки на коже.       — Прости.       Всему своë время. Дождь пройдёт. Наступит утро. Пройдут ещё дни. Орëл волен забрать любую маленькую зверушку, чтобы сожрать где-то сидя среди каменных глыб, куда не забираются другие звери.       Но в дождь все прячутся, даже орлы.       Джей распрямил плечи и сделал шаг назад. Он уважал чужую свободу. Признавать, что это «объятие» было лишним — жаль. Так что Чонсон отвернулся вовсе. Дождь сбивал взгляд. Видно было правда плохо.       — Надо загнать трактор?       Джей сделал шаг назад. Не дотронулся вновь. Просто… отступил. Словно принял правила какой-то игры, которые Чонвон сам ещё не успел написать.       И это было хуже.       С каждой каплей, что стекала по лицу, по шее, под майку, Чонвон чувствовал, как что-то в нём скукоживается. Не от холода — от недосказанности. От того, как всё внезапно стало слишком тихо.       Чонвон стоял, тяжело дыша, опустив плечи, словно нес за спиной вёдра с дождевой водой. Всё внутри жгло, всё зудело. А он — просто стоял. Просто дышал. Просто делал вид, что ему всё равно.       Самообман.

Его хотелось поцеловать.

      Честно. Просто взять и поцеловать. Без лишних слов. Под чёртовым ливнем, среди кукурузы, на краю всего мира, где кроме них — только небо и орёл, прячущийся где-то в вышине, обессиленный мокрыми крыльями.       Желание вспыхнуло ярко и больно. Как ожог. Пахло оно теплом. Таким, что прячется под пледом, таким, что рождается от губ, обжимающих шею.       А у Чонвона — сухо во рту. Жарко под кожей. И холодно в груди.       Ян снова выдохнул — сквозь зубы, со злостью. На себя, на Пака, на дождь. На всё это.       Нельзя же. Не время.

А когда оно наступает?

      Чонвон оттолкнул это чувство, как обжёгшийся инстинктивно отталкивает горячее. Сделал шаг вперёд и подошёл вплотную. Не глядя в глаза, положил ладонь на плечо Джея.       Осторожно. Но крепко.       Похлопал дважды.       Небрежно. Сдержанно. Сухо — хотя рука давно промокла. Плечо под ладонью было тёплым, мокрым и настоящим.       Чонвон отпустил.       — Да, надо загнать трактор, — произнёс, почти без интонации. Ливень глушил на полтона, голос прозвучал хрипло, срываясь, словно что-то внутри всё ещё не отпустило.       Чонвон повернулся, грязь хлюпнула под ногами. Сделал шаг первым — хотя бы на грязи. Ветер бил в спину, дождь колотил по лопаткам, как раскаяние. Кукуруза — тяжёлая, наклонившаяся — больше не шептала. Она молчала и внимала шуму свыше.       Как и Чонвон.       Джей неожиданно подался следом.              Рука сама обхватила чужую, чтобы рывком развернуть обратно. Чонвон вëл себя так же. Он скучал по тому, чего не было. Он тоже это ощущал.       И пусть всë падëт в пекло. Пусть Джея обвинят во всех грехах. Пусть он умрëт от патрона в ружье отца Чонвона.       Вторая рука обняла-обхватила под подбородком. Чонсон шагнул слишком близко. Оторвал от дыхания и всего, что есть в этом мире.       Вода стекала по телу. Джей понял, что готов и к тому, что его просто ударят, оттолкнут, нашипят и больше никогда не подпустят. Он был готов не потому что хотел прощаться, потому что он всë же собрался и сделал то, о чëм они оба желали.

Лишь бы не пожалели.

      Свобода — ограничение, ведь свобода одного заканчивается на свободе другого.       И Джей сейчас совершал безрассудство. Переступал границу дозволенного.       Губы обняли чужие. Сладко-кисло, будто свежий яблочный сок. Пак по привычке, даже можно сказать рефлекторно, прикусил нижнюю, чтобы ощутить больше.       Руки отпустили, говоря: ты можешь отстраниться, ты можешь ударить, ты можешь сбежать!       Ладони зависли над майкой, что облепила талию Чонвона. Хотелось накрыть и утянуть к себе. На себя. Отнять у земли и спрятать в себе, в своём сердце.       Чонвон не понял, как это случилось.       Всё произошло между шагом и словом. Между ветром и вспышкой. Рука сжалась в воздухе, толкнула, дёрнула — его развернули. Резко. Смело.       Пальцы легли под подбородком — и не грубо, и не нежно. Словно кто-то наконец брал ответственность. За что? За весь мир? За то, что чувствует его больше, чем Чонвон сам себя?       Ян инстинктивно зашипел в поцелуй — не как агрессия, а как выдох из недр. Воздух в груди сжался, грудная клетка зазвенела. Он дёрнулся, не сильно. Больше — судорожно. Как кот, которого гладят по шерсти против направления. Брыкнулся. Пальцы упёрлись в плечо, но не толкнули.       Чонвон боролся не с ним — с собой.       Губы были на вкус… на вкус, как медуница.       Да, точно. Те цветы, что Чонвон срывал в детстве с ребятнёй за сараем, когда летом в поле только начинало пахнуть живым. Медуница была тонкая, влажная, с каплей сладости на белом кончике. Тогда Ян ел их за компанию, запихивал в рот практически целиком, жевал почти с корнями, не чувствуя ничего кроме мокрого, пыльного веселья.       А сейчас — всё наоборот.       Чонвон чувствовал всё.       Поцелуй был мягким, но с нажимом. Чужие губы обнимали его, словно просили чего-то.

Хочется больше.

      Чонвон хотел — не хотел. Но тело не спрашивало. Он замер, ладони упали по бокам. Дождь бил по ним, стекал по щекам, тёк за ворот. Но губы — остались. Чонвон не отстранился. Не толкнул. Он сдался и впустил.       Поцелуй стал глубже. Тише. Горячее. Внутри бушевала только одна мысль — не мысль, чувство: пусть.       Тепло в груди стало тяжёлым, как парное молоко, что вот-вот перекипит. Чонвон действительно впервые хотел — хотел, чтобы его держали, но не дольше, чем нужно. Хотел прижаться. Хотел исчезнуть. Хотел раствориться.       Сопротивление котëнка — сопротивление Чонвона.       Маленький и совершенно дикий, но так и льнущий к ласке. Метание меж этими двумя ипостасями мелькали во всëм, и Джей почти отступил вновь, лишь бы голова Чонвона не перегрелась.       Ладони всë же улеглись на талию, обняли, притянули ближе. Так близко, чтобы столкнуться телами и ощутить больше.       Целовать выходило мягко, без силы и страсти — их не было. Всë смывала дождевая вода.       Чонвона хотелось целовать вот так. Нежно и долго. Растягивать секунды в минуты. Его желалось доводить до мурчания и полной ведомости.       Руки сгребли в объятия. Лопатки и поясница горели, как и весь Чонвон. Поцелуй ли был тому виной?       Его вновь хотелось отнять от земли, хотелось ощутить всем весом на своих руках. Его хотелось целовать до конца дождя, а затем и пуще прежнего.

Влечение — порок или спасение?

      Влечение к Чонвону определённо два в одном. Одно его присутствие пьянит и тянет вверх. В небеса. Там, где свободно.       Скользнув языком меж податливо раскрывшихся губ, Чонсон почти опешил. Ему правда доверились, на ласку ответили тем, что подпустили ещё ближе. Ближе. Ближе. Его желали подпустить ещё ближе.       Ладони разбрелись по телу. Одна мягко огладила затылок, путаясь в потемневшем золоте волос. Вторая сместилась на бедро. Не сжимать. Не тянуть. Просто согреть теплом. Джей проверял — он хотел знать до чего он допущен.       Чонвон так и не вырвался. Даже не пытался.       Наоборот — прижался ближе. Неосознанно. По инерции. По внутреннему разрешению, которое сам себе не давал, но почему-то уже подписал. Ян чувствовал, как собственное тело дрожит — от холода, от дождя, от слишком ясного тепла внутри.       Рубашка прилипла к коже. Влажная ткань стала вторым слоем, чужое дыхание на щеке обжигало, словно пар от травяного варева.       Поцелуй был мягким, тягучим, как кукурузный сироп. Он не рвал, не требовал. Он просил. И в просьбе было что-то пугающе правильное.       Чонвон удивлялся себе с каждой секундой. Ему должно было быть неловко. Должно было тянуть на защиту, на отстранение. А вместо этого — пальцы дрожали, но не отталкивали. Рот приоткрылся, но не для слов. Его тело… поддавалось.       Ян застонал в поцелуй — тихо, глухо. Даже не стон — звук, похожий на нетерпеливое мычание. Инстинктивный, неосознанный, вырвавшийся из груди. Чонвон почувствовал, как дрожь пронеслась по животу, и тут же сжал пальцы в кулак, словно пытался заземлить.       Чонвон не ждал, что пустит. Но пустил. Он не знал, что готов. Но оказался готов. И чем дольше это длилось, тем меньше он хотел, чтобы это кончилось.       Чонвон удивлялся себе. Он удивлялся тому, что позволял. Что отвечал. Что тянулся сам. Ему казалось, что он всегда был таким, но просто не знал об этом. Что его словно держали на цепи, и теперь — отпустили. А он не побежал — остался.       Чонвона обняли.       Тело прижали, аккуратно, крепко. Как если бы кто-то хотел забрать его у дождя. У неба, у отца, у всех. Просто взять и оставить себе.       Чонвон чувствовал, как рука прошлась по его затылку. Пальцы зацепили волосы. Там, где всегда зудело раздражение — вдруг стало спокойно. Ещё Ян почувствовал, что вторая ладонь коснулась бедра. Осторожно, без излишней пошлости.       Чонвон прикрыл глаза.       И подумал, что хотел бы так умереть.       Чонвон не сказал это. Он даже не осознал, что это думает. Но внутри — звучало. Не как просьба. Скорее, как необходимость. Как ритм сердца, который совпал с дыханием чужого тела.       Дождь лил.       По спине стекали струи. Грязь липла, кажется, к голеням, земля хлюпала, кукуруза хранила их, словно строила храм из стеблей и неба.       Может ли один день перевернуть с нога на голову всю жизнь?       Может ли один поцелуй изменить ощущение себя в этом мире?       Может ли тихое мычание в губы обратить орла в жертву котëнка?       Отпустить — пытка. Губы горят от смешения слюны и давления. Чонвон целовался так, словно кусался. Желание смять его, как мягкую игрушку, и прижать к себе, чтобы уснуть, возрастало. Настолько, что Джей сдавил джинсу на бедре Чонвона до возможной боли. Чувства, которые хотелось выразить — выразить было невозможно.       Так вышло, что гладить котят в жизни Чонсона было редкостью. Он чертил, вымерял, считал, учился просчитывать наперёд. И то плохо, ведь стоял сейчас здесь среди кукурузы после рабочего дня на тракторе.       А может в нëм проснулась интуиция? И всë было просчитано, чтобы привести к этой секунде?       Прикусив губу Чонвона, Джей разорвал поцелуй, чтобы выдохнуть шумно и грузно. Но не отстранился. Лицо Чонвона омыла дождевая вода, собрала всë, что мешало коже дышать. Губы мазнули по скуле, отвлекли на секунду, чтобы вновь вернуться к горячему рту.       Джей целовал жадно. Его действия теперь были подобны шагам по минному полю — он не думал. Голова перестала искать и подбирать. Он был с честен до каждого движения, до каждого вздоха.       Ладонь сползла на шею так, что большой палец мог мягко гладить кожу за ушком. С Чонвоном хотелось как с котëнком.       Чонвон не отрывался. Не потому что боялся — потому что не мог. Словно каждая клетка в теле знала: если хоть на секунду отпустить эти губы, эти пальцы, эту жадную влажную кожу, — назад пути не будет.       Ян был, как голодный котёнок, которому наконец дали миску с парным молоком.       Чонвон прижимался, открывался, дрожал — и при этом вцеплялся. Он тянулся к теплу, не потому что мерз — а потому что хотел всё и сразу.       Он не ел медуницу с детства. Он не целовался никогда так. Он не был с кем-то, кто мог бы быть мягким и не требовать взамен ничего, кроме общего дыхания.       Губы щипало. Дождь холодил, язык горел, внутри — закипало. Чонвон застонал снова. Без предупреждения и прямо в рот, в зубы, в чужую слюну.       Голод.       Если у Джея была невыносимая жажда, то у Чонвона — невиданный голод.       Ян целовался словно грыз, чуть прикусывая в ответ. Ловил губу и отпускал, чтобы снова схватить. Открывал рот, словно хотел дышать через чужой. Впрочем, и дышал.       Пальцы на шее, за ухом — от них ломило. Чонвон выгибал плечи, вскидывал подбородок и продолжал подставляться.       Ян требовал. Сам не веря, что это исходит от него. Сам не понимая, почему — но зная, что если сейчас отстраниться, если сейчас это прервётся, — всё в нём взорвётся и рассыплется по этой чёртовой мокрой кукурузе.       Чонвон чувствовал, как соскальзывает дождь по спине. Как от тяжести чужих ладоней подгибаются колени, как бедро подрагивает, потому что сжимают слишком крепко. И это — нравится Чонвону. Чонвону.       Ян глухо шмыгнул носом, снова выдохнул в рот, ткнулся лбом — не сильно, но в упор. Действительно как котёнок, что требует внимания. И сказал сипло, с раскрасневшимися губами и еле заметной дрожью в голосе:       — Не останавливайся, пожалуйста.       Это было не приказом. Это было мольбой.       Прекрасный.       Чонвон почти распадался в руках Пака. И это было схоже лишь с магией, в которую веришь в детстве. Его податливая тяга быть ближе сносила все границы внутри.       Голова кружилась от нехватки кислорода. Стена ливня укрывала теперь так сильно, что ослепляла на вытянутую руку. Отпускать Чонвона из-за этого не хотелось ещё больше.       — Так правда можно заболеть.       Голос звучал ниже, он царапал горло. Джей облизнул рефлекторно губы. Он хотел прижаться к чужим вновь, но вместо этого сполз ладонью так, что теперь мягко гладил нижнюю подушечкой большого пальца. Нежный персиковый стал почти алым. Чонсон не знал — делал ли он правильно, поступая так сейчас. Он оставлял след на том, кто останется здесь, когда ему придётся вернуться обратно.       Мазнув дыханием по щеке, Джей припал поцелуями к тонкой шее, что была укрыта бронзой-загаром. Мягкий укус, не безжалостный, не страстный. Чонсон не позволял себе делать больно, он лишь подбрасывал искру, которую впору было задушить дождю.       Сжав бедро в последний раз, Джей повёл рукой выше. Это правда было рискованно. Это могло быть грязно — даже в ситуации, где они оба уже были испачканы. Ширинка осталась нетронутой, Чонсон лишь накрыл зону ниже. Именно так. Сквозь тяжёлую от небесной влаги ткань. Он не пытался смутить — он давал выбор. Принять новый вид ласки или остановиться на том, что уже есть.       Чонвон замер.       Не от испуга — от новизны. От того, чего раньше не было, хотя были и чужие губы, и руки, и даже близость. Но такой тишины внутри себя Чонвон не чувствовал никогда.       Словно весь ливень вдруг перестал иметь значение. Словно кукурузное поле отступило. Остался только он. Только его тело. И одна ладонь Джея — не чужая, не требовательная, не спешащая. Просто теплая. Там, где раньше никто не задерживался.       Чонвон громко сглотнул. Звук вырвался некрасивый — слишком живой, слишком отчётливый. Словно признание само вылилось в мир. Словно теперь отступить — значит соврать.       Да, не первый. Да, не девственник. Но таких не было.       Никто прежде не трогал его так, словно с благословения самого дождя. С бережностью, в которой не было ни «давай», ни «можно», ни «теперь ты мой». Только тёплое молчание.       Слова не шли. Стыд лип к горлу, как промокшая ткань на теле. Чонвон не мог говорить. Не хотел и не нужно было. И поэтому просто отдался.       Сначала неуверенно — лёгким движением, как бы наугад. А затем — всей грудью, бедром, лбом, телом, душой. Чонвон потянулся сам, без стеснения. Ян впился, жадно, тихо, почти покорно — в ладонь на промежности, в губы у шеи и дыхание у виска.       Жадность Чонвона была почти нежной и детской.       Шёпота не было. Но каждый его выдох звучал, как просьба не уходить, продолжить и быстрее.       Чонвон вжал голову в ключицу, уткнулся лбом в мокрую кожу, выдохнул внутрь чужого медового тепла и впервые за всё время подумал, что ему… хорошо.       Каждую эмоцию, каждый вздох, каждую дрожь. Чонсон выпитывал и преумножал. Ладонь не двигалась, лишь подалась ближе, туда, где было обжигающе тепло.       Податливо. Слишком.       Нежно. До безумия.       Чонвон весь безумно слишком.       И Джей в ответ способен дать лишь столько, сколько сможет. Он даст всë.              Чонвон весь был, как склоняющийся к земле переспелый колосок. Одомашненный, но жадный до любого глотка небесной воды. Джей внимал его нужде, но не действовал больше, чем нужно.       — Нам обязательно возвращаться?       Хотелось в дом. Чонвона хотелось раздеть и греть. Руками. Языком. Собственным телом. Его хотелось обвивать лаской, пока он позволял. Кто знает, когда котëнок вновь на него зашипит.       Рука всё же двинулась навстречу. Трение было дразнящим, но точно не могло довести. Для этого нужно было быть ближе. Намного.       Язык коснулся угла шеи, провёл дорожку вверх, собирая дождевую воду. И коснулся уха.       Зубы небольно сомкнулись вокруг хряща.       Рука прекратила движение.       — Нам нужно в дом. Хочу отлизать тебе.       Басистый шёпот пугал самого Джея. Он не знал, что становится таким, когда нуждается. Так было всегда? Или было в этой ситуации что-то совсем не такое, как в остальных?       Чонвон вздрогнул, не знал — от слов ли, от дыхания у уха, от того, как хищно и властно прозвучало «отлизать», словно ему не оставили выбора. Или, наоборот, словно выбор был только один — лечь в чёртовую глину, под ливнем, и дать себя взять.       Ян не говорил. Лишь закусил губу, едва слышно выдохнул и снова заёрзал от бешеного внутреннего жара, который медленно, но настойчиво поднимался по позвоночнику. Мокрая ткань противно прилипала к спине, проступала по груди, мешала. Всё промокло до нитки — кожа всё равно горела.       Чонвон всё же тихо зашипел:       — Если не продолжишь, я… перееду тебя трактором, — и тут же, словно споткнувшись, выдохнул: — пожалуйста.       У Чонвона осталась лишь распахнутая уязвимость и какая-то унизительно-желанная нужда. Как у овцы, которую ведут — добровольно — на забой.       Податливо. Слишком.       Нежно. До безумия.       Ян сам себя не узнавал. Лишь чувствовал, как влажные губы скользят по его шее, задерживаются в ямочке за ухом, как зубы едва прикусывают хрящик — и сходил с ума от того, что всё это делает Джей. Только Джей. Только он может так делать. Только он имеет право, хоть они и знакомы меньше суток.       Чонвона трясло. Незаметно, но точно. Внутри всё пульсировало, как у переполненной дождевой каплей травы — ещё секунда, и она упадёт.       Чонвон шепнул, почти в слезах, почти из стыда, почти из наслаждения:       — Мне всё равно, где. Только не останавливайся.       Разблокирована новая эмоция Чонвона. Джей правда на миг завис. Покорность вперемешку со строптивостью. Что-то на грани. Что-то, что хочется раскалить до предела. Но дождь сейчас вëл всë в другое русло.       — Милый.       И губы вновь врезались в чужие. На этот раз неистово их пожирая, Чонсон вгрызался, впивался и оттягивал. Он не позволял опомниться.       Чонвон всхлипнул — больше от ярости к самому себе, чем от желания. Ему хотелось быть колким, с шутками, с фырканием и огрызаниями — но изо рта теперь выходили лишь жалобные, горячие, предельно честные стоны-просьбы.       Он сам себя пожирал изнутри. И позволял другому добить — это пугало. Но не сильнее, чем то, как сильно Чонвон этого хотел.       Ладонь двигалась, растирала, давила… Лучше бы домой и без одежды. Лучше бы домой и хотя бы стянуть с Чонвона штаны… Круговые движения, как массаж и угрызения совести за грязь на руках, из-за которой не коснуться под тканью.       Осознание пришло резко. Им было рукой подать до трактора. Не до дома, но до трактора. В салоне не было жарко, но там не было и холодно. А ещё там можно было позволить себе больше.       — Руки мне на плечи.       Скомандовал, отрываясь от губ. И стоило холодной коже коснуться вымокшей ткани на спине, отнял Чонвона от земли, сжимая, скорее всего до синяков, бëдра.       Чонвон сам запрыгнул. Сам.       Облизнувшись на резкий приказ, он не стал спорить — просто ухватился руками за плечи, вцепился, как тонущий в последнюю опору, но одновременно с этим словно и сам её обрушивал.       Чонвон искренне удивился — не тому, насколько легко руки Пака подхватили его, не тому, как рвано он схватился за чужие плечи, не даже тому, что всё внизу живота вспыхнуло, как облитая бензином комната от искры. Ян удивился своей же отдаче.

Неужели человек и правда готов на всё ради… ради чего?

      Ради признания? Ради власти? Ради чужих прикосновений? Ради того, чтобы — хоть кто-то, хоть один — захотел его вот так, всерьёз, нагло и голодно?       Чонвон прикусил губу, зажмурился, пока Джей поднимал его и вёл — даже не тащил — в сторону трактора. Спина дёргалась под ладонями, одежда прилипала, дышать было трудно. Чонвон неловко перехватил себя же за бёдро — как бы удержаться. Не от падения — от самого себя.       Слишком рано. Слишком открыто. Слишком я…       Поздно. Чонвон усмехнулся, и, словно в наказание, сердце снова вздрогнуло.       Чонвон цеплялся, как зверёныш — зубами, руками, всем телом. Бёдра напрягались, держась за Джея. И чем сильнее прижимались, тем больше в нём распускалась какая-то животная, новая часть.       Внутри не осталось ни одного «можно?». Остались только «надо» и «хочу».       Салон трактора замаячил впереди и Чонвон почувствовал, как всё внутри сжимается в комок ожидания. Не страха или предвкушения.       Жажды. Голода.       — Может, быстрее? — выдохнул Ян, прижавшись лбом к щеке Пака. — Я не выдерживаю.       Мурчащее замечание заставило улыбнуться. Ощущение того, что они одни и одновременно на виду — знобило и подогревало к действиям. Джей хотел бы сделать больше, чем мог. Но довольствоваться приходилось малым. Он не мог рассчитывать на проникновение и даже любую другую стимуляцию для себя. Сейчас Чонвон был нуждающимся существом в его руках. И на его удовольствие нужно было сделать упор.       Джей помог встать на ноги, помог взобраться в салон, а следом забрался сам.       Холодно на фоне остатков жары внутри. Дверца захлопнулась и уют резко обрëл покой.       Чонсон нашёл себя мокрым до трусов и возбуждённым до сумасшествия. И всë равно дождь, что продолжал метать крупные капли на крышу и стëкла, приятная пасмурная тьма, томящий едкий запах. И дыхание. Шумное. Общее. Всë сподвигало продолжать.       Джей потянул к себе, на себя. Без спешки, хоть и знал, что Чонвон хочет слишком-слишком. О, если бы Пак мог, он бы сводил его с ума в своей кровати. Нет. Не так. Он бы лишал его рассудка на всех поверхностях своей квартиры. Изводил. Нежил. Боже, он бы разбаловал его так, что никто в мире не смог бы потянуть подобного.       Чонсон, проще говоря, хотел Чонвона себе.       Только себе.       И это было абсурдно, ведь он знал о Чонвоне лишь то, что он живёт здесь, среди полей. И что шипит, как котëнок. И что глаза у него напоминают об утреннем кофе…       И что целуется он так, словно выживает.       Чонвон действительно выживал — в поцелуях, на чужих руках, с сердцем, колотящимся где-то в горле. Его снова потянуло к губам. Слишком сильно. Слишком нужно.       Ян зашипел, как мокрый рассерженный зверь, и тут же, не сдерживаясь, впился в губы, как ребёнок, которому впервые дали попробовать шоколад — настоящий, дорогой, растекающийся по языку, — и теперь отбирают.       Чонвон вжался в чужие бёдра коленями, ладонями ухватился за плечи и утвердился сверху, прижавшись всем телом. Двигало не только возбуждение — отчаянное, дрожащее, острое, — но и жажда ответного контроля, возможности самому задавать ритм.       Никогда раньше Чонвон не был таким — не позволял себе таким быть.       Спина уже слегка ныла от натуги, мокрая одежда прилипала, мешала, словно связывала. Чонвон не замечал. Лишь прикусывал губу, наклоняясь, снова целуясь, глубоко, яростно.       Чонвон скользнул руками под чужую рубашку — не чтобы раздеть, а просто чтобы прижаться кожей к коже. Хотя бы ладонями. Он хотел, чтобы Джей чувствовал его дрожь. Чтобы знал, насколько он сейчас нуждающийся. Чонвон застонал, сдавленно, злобно, сам на себя.       Он не должен был так хотеть.       Тем более Джея. Тем более на тракторе.       — Ты что-то делаешь со мной, — прошептал Ян, не отрываясь от губ, и снова уселся удобнее, проводя языком по чужому небу. — Я…       Чонвон не договорил. Не смог. Всё внутри вспыхнуло, как поле в засуху.       — Это не я. Это дождь.       И это правда.       Дождь слепил их между собой. Они как влажная одежда и горячее тело — слились и не могли оторваться.       Поток сносящей все заслоны нужды обновился. Теперь хотелось не просто Чонвона. Хотелось больше его растерянности и желания.       Клацнув зубами рядом с чужой грудью, Чонсон нетерпеливо потянул вымокшую майку вверх. Губы почти тут же обогрели один из сосков на влажной маленькой груди. Кожа была холодной настолько, что от одного касания горячего рта по всей груди расползлись мурашки. Пак горделиво усмехнулся, вслушиваясь в чужую реакцию.       Как же Чонвона хотелось выебать до криков и слюны на щеке. Заявить, что он его. Оставить в нëм свой след.       Желания животного — не более. Пометить, присвоить, охранять.       Но Пак Чонсон из общества, где быть животным — значит не отличаться от тех, кто ниже. И почему-то сейчас Джей мечтал быть одним из них. Мечтал стать свободным, грязным, не принятым.       Втянув кожу груди в рот, Джей задержался, чтобы оставить след. Он правда вëл себя так, как вести себя ему не положено. И пусть!       Пусть так.       Руки в очередной раз сжали бëдра, на этот раз не церемонясь дëрнули и сместились выше. Чонсон призывал тереться, призывал уподобляться самым примитивным возбужденным существам, чтобы дойти до грани удовольствия. Вместе.       В голове мигнул образ. Утро. Чонвон на коленях. Тепло свежераспечатанных отчëтов в руках. Ленивые поцелуи. Трепет в груди.       Да.       Это невозможно.       Потому и ценно ощущать именно сейчас. В эту секунду.       Чонвон ненавидел себя, свои движения, свои стоны в этот момент. Свою покорность, которая прорастала в нём, как плесень по стенам. И всё равно двигался — медленно, послушно, почти покаянно. Промежность слегка тёрлась о чужой пах, закрытый плотной тканью, влажной от дождя и их общей жажды.       Щёки горели, как от пощёчины.       Чонвон спрятал лицо в изгиб шеи Пака, в то мягкое, пахнущее чем-то острым и пряным пространство между кожей и мокрой рубашкой. Там не было воздуха. Не было спасения. Только жар и пульс, от которого хотелось — то ли раствориться, то ли укусить до крови.       Джей подавался навстречу тазом. Он делал это скорее рефлекторно. Тело желало разрядки, а мозг даже не подкидывал мысли о том, что Чонсону придётся возвращаться в чужой дом со спермой в трусах.       Когда Джей задрал мокрую ткань и ртом накрыл грудь, Чонвон зашипел от ужаса, как много чувств в нём откликнулось на это. Как хотелось больше, глубже и ещё.       Ян вцепился пальцами в чужие плечи, не поднимая лица. Не смел — уже же плакал бы. Или заорал бы, или больно укусил. Но сейчас — просто терпел, дрожал и двигался.       Медленно. Ритмично. Как зверёныш, нашедший единственное тепло.       Чонвон чувствовал, как Джей подаётся навстречу. Как тела жалко ищут точки соприкосновения, даже сквозь слои. Даже без обнажения. И это казалось страшнее, чем если бы он лежал просто голый. Потому что дело было не в телесности — в отдаче. В том, как сильно Чонвон принадлежал.       Ян не говорил «пожалуйста» вслух. Только прятал ногти в чужой коже. Только целовал ухо, чтобы не думать.       Если ты хочешь быть ничем, только бы снова почувствовать это — тяжёлое, нужное, тёплое, грубое, — чужое тело под собой, то кто ты, Чонвон?       Чонвон тихо всхлипнул от бессилия. И продолжал тереться, срываясь на дикий темп и невнятный скулеж.       В этом не было ничего, кроме взаимопомощи. И ужасно было то, что Чонсон знал, что он даже после всего этого должен будет вернуться. Он возьмёт его после. И сделает это не раз.       Но в итоге — он лишь скрасит это время пребывания здесь чужим телом, чужой податливостью, чужой отдачей.       И недовольным шипением, после которого можно будет спешно трахать до скулежа в ладонь.       От себя было мерзко.       Он не любил. Не мог обещать. Но его и не просили. Им пользовались. Так же.       Грязь мыслей перекрасила их трение в иное. Дикое. Неравное. Бешеное. Разбивающее. Доводящее до животного скулежа.       — Сука.       Выдохнув сквозь зубы, Джей оттянул Чонвона от себя за волосы, чтобы увидеть его лицо в последние секунды до.       Распахнутые от неожиданности губы. Алое неровное пятно засоса на груди. Растерянные встревоженные глаза.       Рука улеглась вверх, туда, где находился клитор. Джей продолжал тереться-толкаться, имитируя соитие, пока давил и вëл по кругу пальцами себе в такт.       Когда его резко дёрнули за волосы, отрывая от шеи, Чонвон охнул, захлебнулся воздухом и открыл глаза. Он не понимал, где он. Только чувствовал, как всё внутри сжимается в последнем толчке, словно не человек — оголённый нерв.       А Джей смотрел. И пальцы продолжали двигаться по кругу, грубо, властно, и под ним, в нём, в каждом дёрганом вдохе нарастало что-то, что должно было его сжечь.       И Чонвон этого ждал.       От первого же прикосновения к клитору Чонвон пискнул — тонко, сдавленно, действительно по-кошачьи, — и тут же застонал протяжно, срываясь, словно кто-то вытащил у него воздух из лёгких.       Ян моргнул несколько раз, не веря, что издал этот звук. Затем просто зажмурился, сморщился всем лицом и начал тереться ещё активнее, судорожно, словно теряя себя в каждом движении. Руки подались вперёд, крепко обхватив шею.       Имя Джея откровенно становилось молитвой, пульсом, ритмом, ударом по внутренней темноте.       Чонвон не знал, зачем говорит. Но в каждом выдохе, в каждом стоне было то, что не мог бы выразить иначе.       Ян чувствовал себя так… грязно. Грязнее, чем когда-либо. И в то же время — правильно. Словно впервые в жизни делал нечто своё. Необходимое. Настоящее. Словно всё остальное до этого было ошибкой.       Чонвон подавался вниз, вверх, вбок, сам не замечая, насколько близок к краю.       Он бы заплакал, если б не было так хорошо. Он бы закричал, если б не был так зависим. Он просто глупо терся. И подставлялся. И повторял имя, как мантру.       И это же имя выжигало язык, потому что не имело под собой никакого обещания. Только жар. Только — сейчас.       Бесило то, что картина перед Джеем не была пошлой.       Чонвон был чистым. Он марался. Сам выбрал окунуться и всё равно оставался чистым.       В голове всплыли картинки воспоминаний. Джей хоть раз трахался не угашенным кислотой или алкоголем? Хоть раз? Он ощущал вот так хоть раз?       Его хоть раз кто-то желал без знания о деньгах и том насколько Пак Чонсон каблук, если любит?       Кажется, это был его первый раз.       Свободная рука надавила на живот Чонвона. Он знал, что давление внизу всегда ощущается острее, оргазм наступает быстрее, становится ярче.       А может дело никогда не было в давлении? Может дело всегда было в искусственно вызванной любви и страсти?       Сейчас. Здесь. Не было ничего пластикового, силиконового, неискреннего.       Здесь был Джей — не Чонсон.       Здесь был Чонвон — настоящий.       Они были из разных миров. Они видели слишком много, но совсем инакое, совсем чужое друг другу.       Джей грешил и тянул за собой. И он брал ответственность за это. Он разрушал, чтобы разрушать после вновь и вновь. Прежде чем исчезнуть.       Собственное тело дрожало от приближающегося удовольствия, в котором оного была щепотка. Чонсон всё ещё пытался убедить себя в том, что он хочет вот так. Именно так. С послевкусием невысказанного. Со стиснутыми зубами.       Вместо круговых движений и давления — глухие шлепки-постукивания. Вместо толчков частое трение и болезненная тяжесть в паху.       Джей был на грани.       Чонвон тихо, жалобно хныкал. Звуки срывались с губ, как капли с ветки во время ливня — неуправляемые, сбивчивые, до боли честные. Ему было уже всё равно, как он выглядит, звучит и действует.       Чонвон извивался, потирался сам, неуклюже, жадно, рвано, так, словно тело больше не подчинялось командам мозга, а двигалось изнутри — тёплой, липкой, безумной жаждой.       Пальцы вцепились в плечи Джея — крепко, с отчаянием, с силой, словно пытались удержаться, словно Пак вот-вот улетит, растворится, исчезнет.       И Чонвон кончил.       С теми самыми, непонятными, тихими, сдавленными звуками — как котёнок, который заблудился, мяукал наугад, и вдруг нашёл тёплые руки.       Чонвон всхлипывал. Трясся, мелко дрожал, словно простуженный, и вжимался в Пака, словно в единственный обогреватель в холодной, мокрой кабине.       В голове у Чонвона стало пусто.       Не притворно — не как когда хочется отключиться, выкинуть мысли, спрятаться от боли или стыда. А по-настоящему, чисто.       Словно кто-то стёр всё — тряпкой, мокрой от дождя, от их тел, от чего-то непереносимо интимного.       Как животное, как дыхание после выстрела, как земля под тёплым ливнем — распахнутая, голая, не способная сопротивляться.       И эта пустота не была страшной. Она была долгожданной.       Словно всё, что болело, жужжало, скреблось изнутри, наконец выдохло и ушло. Чонвон даже не понял, когда перестал что-то осознавать. Всё стёрлось в миг.       Чонвона было жалко. Не настоящей жалостью — той самой, которой жалко тех, кого хочется добить.       Поэтому удовольствие настигло Чонсона молниеносно. Оно взорвалось и выплеснулось наружу.       Всë смешалось в кашу. Голова. Пульс. Дыхание. Дрожь. Тяжесть. Нужда в сигарете.       Чонвона оставалось только гладить. Держать у себя и гладить. Приводить в себя и гладить.       Можно ли было целовать его сейчас?       Можно ли было кусать его сейчас?       Можно ли было делать с ним хоть что-то, кроме нежных поглаживаний по спине и бëдрам?       — Нам нужно домой. Греться.       Дождь продолжался. Но сошёл с ливня. Моросил крупными редкими бусинами.       — Отдохни.       Джей сам справился с трактором. Сам справился с тишиной и неловкостью. Сам вбил себе в голову, что обязан достойно себя повести. Так, как повëл бы себя любой, кто был бы на его месте.       Заботились ли о Чонвоне его бывшие?       Был ли у Чонвона секс на его рабочем месте? Или это был его первый раз?       — Твой отец ещё не должен спать?       Чонвон еле соображал, но было… Было просто хорошо. Всё ещё глухо пульсировало между ног, голове и позвоночнике. Ян словно поплыл — не в воде, а в каком-то тепле, сонной вязкости и тишине, которая наконец стала не гнетущей, а обволакивающей.       — Отец, — выдохнул он глухо. — Должен был уехать в город по делам.       Пока успокаивался дождь — успокаивались и сердце. И разум.       Чонвон удобно устроился на сидении, положив макушку на чужое плечо, — скособоченно, прислонённый к Джею, так близко, что почти слышал его сердце. Руки дрожали — не от холода, а от чего-то большего, остаточного. Измученного.       Дотянувшись до бардачка, Чонвон достал тонкую пачку салфеток. Запах дешёвого цитруса, вперемешку с резиной и маслом трактора, ударил в нос, но было даже утешительно.       Чонвон молча протёр руки, затем осторожно развернулся, не до конца открывая глаза, и начал вытирать лицо Джея — сбоку, по скуле, по подбородку, чуть выше губ.       Никто не говорил ни слова.       Не надо было.       Чонвон делал это, как делают самые элементарные вещи. Почти машинально. Но при этом в каждом движении была забота. Эта забота даже не казалась Чонвону чем-то сверхъестественным — словно бы так должно было быть.       Так всегда должно быть.       Голова остаточно гудела после оргазма, а тело слишком расслаблялось… Холод салфетки стал собирать с лица лишнее. Всë лишнее, что могло вообще быть. Это было странно-приятно. Джей не пытался объяснить себе чужие действия никак.       Забота. Обычная. Та самая, которая играет в груди Чонсона прямо сейчас.       Забота. Не несущая и не ждущая в ответ. Просто есть и всë. Обволакивающая сердце.       Забота, которую Джей мог позволить себе получить.       Губы легко приземлились на кончик носа Чонвона. Это было не благодарностью. Просто ответом на немое положение дел. Кроткое честное «спасибо».       — Отлично.       Уже рядом с навесом, где прятался обычно трактор, Джей остановился и приобнял Чонвона, чтобы помочь ему спуститься первым. Направил его.       Дождь уменьшился до капель бисера и даже не мешал видеть всë, что было далеко-далеко. Впрочем, смотреть вокруг было некогда.       Они вошли в дом быстро, хоть ноги и ломило от усталой боли. Внутри — уют. Тот самый, в котором даже трение ощущалось бы иначе.       Прежде чем отпустить Чонвона от себя, Пак быстро притянул его и поцеловал сначала одну руку, затем другую. Вот теперь точно — спасибо. Правильная благодарность.       Чонвон чуть вздрогнул — не от поцелуев, а от их веса. Словно Джей не просто прикасался к его рукам, а к чему-то более глубокому. Более хрупкому.       Он улыбнулся неловко. Неуверенно. В лице не было смущения — только робость, которую хочется упрятать в плед. Не холодную — тёплую, застенчивую. Чонвон чуть наклонился вперёд, дотронулся до плеча Джея и мягко, почти шёпотом, сказал:       — Душ, там.       Указал ладонью, как показывают дорогу чужим в незнакомом доме.       Чонвон поспешил первым. Шаги были осторожными, словно пол мог хрустнуть от любой ноты неправды. Дверь в ванную — деревянная, с облезлой краской, с полотенцем, что висело на крюке, как память.       Внутри пахло мятным шампунем и сыростью. Пол под ногами — холодный, тронутый каплями прежних дней. Струя воды, которую Чонвон пустил, чтобы проверить есть ли горячая, первым делом, казалась слишком резкой на фоне «мягкости», к которой привыкла его кожа за последние полчаса.       Ян не стал смотреть на Джея, когда тот зашёл следом. Просто протянул ему полотенце — жёлтое, с выстиранным медвежонком на краю, — и встал струной посреди комнаты, словно ждал, пока перестанет дрожать внутри. Не от холода. От другого.       Это было иначе. Не так, как привык Джей. Обычно — лица и тела людей, которые он любит ночами — выветриваются рано утром с первой сигаретой.       Сейчас их ночь только начиналась. И закончится она утром, которое запустит их жизнь заново.       Даже с Джейком, с которым они спали по дружбе, Чонсон не общался после секса. Они делали вид, что ничего не было и пропадали из жизней друг друга на месяца. А то и больше.       С Чонвоном не было иначе. С Чонвоном было совсем не так.       С Чонвоном хотелось проснуться вместе. В одной кровати. Открыть глаза первее и целовать-целовать-целовать.       Это ненормально. Так не должно быть в первый же день общения. И то — общением это трудно назвать. Шипение и колкость с одной стороны, и молчаливая меланхолия с другой.       Как они пришли к тому, что Джей сейчас помогает Чонвону раздеться окончательно?       Как они пришли к тому, что Джей сходит с ума от одного лишь взгляда на приоткрытые губы и доверчивые глаза?       Как они пришли к тому, что Чонвону не нужно было даже выпрыгивать под колëса машины Джея, чтобы привлечь к себе всë его внимание?       Собственное тело горело. Хотелось в душ. Вместе.       — Что ты со мной сделал?       Шёпот сорвался с мольбой. Пак понимал, что ему не ответят. Чонвон и не ответил. Лишь улыбнулся краешком губ — едко, лукаво.       — У тебя какая-то горячая кожа, — прошептал он, — не кипяток, но почти.       Голос у Яна был тише воды — почти ласковый. Но острый, как нож, который только что срезал с Пака последнюю петлю рубашки. Ткань легко съехала с плеч, обнажая шею, ключицы, лопатки. Чонвон коснулся пальцами полотна кожи — несмело, но твёрдо, так, словно действительно проверял температуру.       Не Джей был обожжённый — Чонвон сам обжигал. С каждым прикосновением и каждым скользящим движением ладони по груди.       Ян остановился, мягко положив ладони Джею на шею.       — У тебя всегда так? Или только со мной?       Это прозвучало как вызов. И как забота. И как потеха. Чонвон уверен — Джей не знал, на что из этого ответить первым.       Голос Чонвона не звучал так, как звучал раньше. А может у Чонсона изменилось восприятие мира, после последних событий?       Отвечать было страшно. Даже для самого себя признать, что всë совсем не так, как обычно, пугающе. Это похоже на невозвратный шаг.       Только-только он думал о том, что уедет и забудет. Что оставит позади, как только мир вернётся на круги своя… Но руки Чонвона, его глаза, его дыхание, его голос — баюкают. Он весь собой такой неприступно-шипящий, но сейчас, именно вот с ним — разморенный и разнеженный.       — Пошли в душ, — пробормотал Чонвон тихо. — А то сгорим.       Вода в бойлере уже прогрелась, тела — нет. В доме пахло полем и медом. Мокрой одеждой, пылью и кофе, который стоял на плите с утра и уже остыл, но не перестал напоминать о том, что бывает утро. Что что-то вообще существует, кроме Джея.       Податься за Чонвоном, чтобы шагнуть под горячую воду — лучшее, что Джей делал. Вообще хотеть Чонвона — желать его во всех возможных положениях и ролях — это истинно задумка кого-то свыше. Потому что это тело и этот характер. Они нужны Паку. Они нужны ему домой, в квартиру, в тишину, где больше не будет пусто.       Джей дождался, когда Чонвон разберётся с водой, чтобы потянуть к себе за бëдра. Ладони тут же скользнули на свои места. Одна к груди, одна ниже.       Не смотря на резкую нетерпеливость — Чонсон оставлял Чонвону выбор.       — Позволишь?       Чонвон не ответил словами.       Лишь вздохнул. Как-то глубоко, протяжно, словно выдыхал из себя не только воздух — но и остатки чего-то давно желанного, старого, чужого. И тут же — подался. Тихо, без стеснения и лишнего напора. Подался вперёд, притиснувшись к Джею животом, грудью, плечом, всем собой. Лоб оказался где-то у ключицы Пака, а губы прошлись вдоль шеи, к уху. Нечёткое, ласково-глупое мычание сорвалось с них — Джей должен понять, что это разрешение.       Это да.       Когда ладонь настигла совсем крошечных, как сам Чонвон, половых губ, Джей замер и лишь мягко огладил их. Внутри было гладко и мокро. Наверняка сейчас Чонвон, если его касаться — будет звучать. Но на это нужно разрешение. На всë, что Джей хочет сделать нужно разрешение.       Губы Яна коснулись уха, чуть зацепили мочку, а затем — Чонвон решился. Укусил. Несильно, но ощутимо. Укусил — и тут же зализал, словно извинился, захотел большего, чем сказал телом.       — Позволяю, — выдохнул Чонвон наконец, всё же внятно. Голос окончательно охрип.       В самом деле котëнок. Кусачий и нежный. Джей прикрыл глаза, концентрируясь на тепле под пальцами.       Согласие было. Во всех форматах. Даже милая наглость распускала на губах улыбку. Пак вздохнул перенося ладонь с груди на лопатки. Он легко огладил свою же метку на мягкой коже и уже через секунду притянул ещë ближе.       Пальцы скользнули внутрь сразу же. Что-то в теле Чонвона было знакомо. Настолько, что сразу два не стали замирать — задвигались, вызывая громкие протяжные хлюпы.       Контраст всё ещё ощущался. Чонвон казался слишком чистым для такой реакции тела. Видеть его таким, сжимающимся и мило дëргающимся из-за движений внутри — было правильно. Но и знать, что он только-только кончил всего лишь от трения…       — Повисишь на мне ещё немного?       Собственное возбуждение ощущалось дымкой. Но не такой — не пьяной. Наоборот. Слишком прозрачной, лëгкой.       Пальцы вышли из Чонвона с характерным звуком. Внутри было достаточно тесно, но и достаточно мягко, чтобы Джей мог уместиться.       И Чонсон легко подтянул Чонвона вверх. Так, чтобы тот оказался выше.       — Направь меня.       Джей, как бы не был уверен в своей силе, не мог отпустить Чонвона. Пак держал его бëдра крепко. Так, чтобы после иметь возможность чëтко вбиваться в податливую влагу.       Чонвон вскинул взгляд. На лице отразилось что-то почти насмешливое, словно он не собирался выполнять ни одну из просьб — и тут же подчинился.       Медленно, как нарочно, провёл пальцами ниже, туда, где ждали. Ладонь Чонвона была горячей, точно как воздух в кабине трактора с утра. Ян наклонился ближе, уткнувшись в шею Джея и снова чуть прикусил кожу под челюстью, там, где бился пульс.       — Не останавливайся только.       И с этим — мягко, почти ласково, словно знал этот путь наизусть, — направил его внутрь. Пальцы дрожали, но сам он оставался удивительно собранным. Чонвон выгнулся, спина неестественно дугой, губы открылись в беззвучном выдохе.       Чонвон сжал плечи Джея, словно упрекая его в том, что всё — слишком хорошо, глубоко и правильно.       Это было не точкой единения — это было падением в бездну.       Джей вжал Чонвона в стену, чтобы войти до конца. И ослеп. Мычание слилось со стоном. Тяжело выдохнув, Пак попытался двинуться, но тело зависло. Это было лучше любого другого ощущения. И здесь не о наркоте и прочем.       Чонвон, кажется, не стонал — мурлыкал, тянуще, приглушённо, звук стал интимнее любого пошлого крика.       Джей ещё не начал двигаться, а Чонвон уже подался сам, словно торопил, словно хотел раствориться в плотном, живом, почти духовном сцеплении, где уже нет «я» и «он», а есть только «здесь», «теперь» и «внутри». И всё в первый день знакомства. Неважно.       Чонвон снова уткнулся в плечо Пака, прижался всем телом, и почти шёпотом прошипел:       — Ещё.       Чонсон не мог вспомнить ощущения лучше. Кажется, что и в будущем он не сможет получить именно такого.       Голова кружилась, мышцы тянуло, низ живота приятно крутило и сводило от желания вбиваться. Джей медлил. Он растягивал пытку и пытался понять — кольцо с жëлтым бриллиантом или рубином. Что будет смотреться лучше? И будет ли Чонвон вообще носить кольца?       Если будет — значит будут те, что он захочет.       Но с чего начать?       Совершив серию резких толчков, Джей перехватил Чонвона под коленями и отстранился торсом, чтобы увидеть. Он пропадал в Чонвоне почти полностью. Движения были звучными, хоть и не частыми — каждый толчок звучал по-своему. Так, как звучал шлепок по воде.       Мурлыканье добивало морально. Пак клялся не быть животным больше, желал любить не как животное — как человек.       Но если теперь обе его ипостаси готовы брать и нести ответственность — разве тогда стоит ограничивать себя?       Амплитуда увеличилась. Джей вновь прижался телом к телу, спрятал лицо в тепле шеи и прикусил кожу там же.       — Умница. Проси.       Кажется, это не могло длиться вечно, как бы Джей не тянул. Он слишком хотел Чонвона. Слишком хотел закончить и забрать себе окончательно.       Воспоминания из трактора, где не было возможности даже коснуться — расцарапали спину. Джей впился зубами в плечо — вновь отмечая свою собственность — и перестал понимать вообще хоть что-то. Все действия забрал себе тот, кто любил измываться и выбивать скулежи со слезами. Что странно, но уже ожидаемо — Чонвона он любил. Не разбивал, не шлëпал, не мучал.       Чонвон не знал, как выдерживал. Не знал, как не закричал громко — так, чтобы заколыхалась тишина в пустом коридоре и затрепетало стекло. Не знал, где находил силы двигаться навстречу. Но двигался. Весь, отданный до конца.       Глаза жгло. Не потому что больно. Не от страха. Просто… что-то сдвинулось внутри. Что-то, что всё это время молчало. И сейчас смотрело на него изнутри, как чужая тень.       Чонвон сжал плечи Пака — дрожащими пальцами, почти болезненно для обоих. Пальцы не слушались, всё казалось из ватных снов, где каждое движение стоит тяжести.       Голос не сразу вырвался из горла. Он задохнулся, откатился назад и только затем — шёпотом, почти на выдохе, прошелестел:       — Ещё.       Тепло шло из центра, словно оттуда вытягивали всю суть Чонвона. Он не знал, сколько себя осталось — и был готов отдать всё, чтобы остаться вот в этом движении, в этой точке, где Джей делает его живым.       Чонвон слегка наклонился вперёд, лбом коснувшись чужого виска. Кожа пахла потом, ветром с улицы и теплом, которое невозможно описать. В паху пульсировало от натиска, собственных зажатых бедер и желания, что уже переходило за грань возбуждения.       Ян не думал — не хотел думать. Не хотел возвращаться в себя. В себя прежнего. Потому что этот Чонвон, с дыханием рваным, с бёдрами распахнутыми, с кожей в следах, был чище. Был честнее.       Маленький выдох, и снова: — Да, ещё. Прошу.       Чонвон не мог остановиться. И не хотел. Если это падение, то пусть. Если это конец — значит, он самый мягкий в жизни.       Красиво и по-настоящему. Сбитое дыхание. Бегущий пульс. Срывающиеся мольбы.       Джей тонул и тянул за собой. На самое дно.       Здесь. В этом месте всë было иначе. И хотелось остаться. Теперь Чонсон осознавал и признавал это желание. Он хотел остаться здесь. Хотел чувствовать, как ломаются после работы мышцы, как сбивается дыхание того, кто может стать лишь для него.       — Продолжай.       Уперевшись одной рукой о стену, Джей вновь впился зубами в кожу на шее Чонвона. Ладонь, что удерживала на весу, шлëпнула по бедру и тоже улеглась на стену. С этой опорой вбиваться и набирать темп стало легче. А ещё стало спокойно. Чонвон и так цеплялся за него, но сейчас он напоминал зверька, нашедшего в холоде леса тепло. Прилип, прирос, прижился и теперь был с Чонсоном одним целым.       — Умница. Моя умница.       Дышать лишь им. Касаться лишь его. Думать лишь о нëм.       Джей сходил с ума и радовался этому. Бредово радовался. Почти не сбавляя толчков, которые вели к финалу быстрее, чем хотелось бы.       Бëдра Чонвона ощутимо дрожали. Пак не касался, но ощущал. Ощущал, как сжимаются мышцы, как Чонвон хнычет из-за нескончаемого потока шлепков кожи о кожу.       Перед глазами замигала синеющая пелена, а тело вдруг налилось тяжестью изнутри. Джей кончил, но продолжил двигаться. Лениво и сбито. Медленно. Он скользил внутри не отпуская от себя. Оставлял себя внутри. Помечал так, как никого не позволял себе даже случайно отметить.       Чонвон почувствовал, как собственное тело дрожит и судороги удовольствия сжимаются в пояснице, в животе, в груди — в нём всëм. Пальцы соскользнули со стены, не в силах больше удерживать хоть какую-то опору, и легли на плечи Джея, сжались на них, словно хватались за спасение.       — Джей, — выдохнул Ян хрипло, почти жалобно, едва слышно, — Я… я не…       Чонвон не успел закончить. Волна удовлетворения захлестнула, внутри всë сжалось, затрепетало и освободилось — с горячим толчком, нечаянным вскриком и скулежом, который вырвался из горла в момент самого стыдного и самого настоящего — и самого нужного.       Чонвон кончил, потеряв себя. Впервые за долгое время не сдерживая ни звука, ни боли, ни удовольствия. Всё слилось. Всё.       Он уткнулся лбом в шею Джея и зажмурился. Хотел спрятаться. Хотел остаться. Хотел, чтобы этот миг не заканчивался.       — Прости, — прошептал Ян, не понимая, за что.       За то, что почувствовал так сильно? За то, что выдал себя так открыто? За то, что позволил себе быть не сильным, а настоящим?       Чонвон дрожал. Ресницы прилипли к щекам, грудь срывалась с каждой попыткой вдоха. Он был измотан и переполнен. Он не мог пошевелиться — и не хотел.       — Не отпускай, — попросил глухо, словно сам себя не слыша. — Пожалуйста, не отпускай.       Чонвон не знал, сколько прошло времени. Но впервые за всё время, что он помнил себя, внутри не было пусто.       Было тепло.       Отпустить?       Уже точно нет. Точно нет.       И не важно — какой будет итог. Не важно — о чëм будут дальнейшие дни жизни Чонсона.       Теперь всë будет не одиноко, а вместе. Вместе с ним.       И это не тот бред, который несёшь, когда достигаешь пика и от этого начинаешь верить, что любишь.       Нет.       Это не об этом.       Чонвон всем собой показывает то, что можно быть выше любого, кто имеет всë; можно быть свободнее того, кто не скован ничем; можно быть счастливее тех, кто верит, что счастлив. Потому что Чонвон правда простой. И в своей этой правде и честности он полноценный, чистый и сумасшедше желанный.       Хотелось лечь вместе. В тепло кровати. Не у себя, а здесь. Чонсон вообще больше не хотел находиться в городе. Это возможно? Остаться здесь с ним, с тишиной и уютом, с теплом и льдом дождя.       Джей помог встать на ноги, но не отпустил. Обнял. Прижал к себе и смог лишь гладить, как самое ценное, что было дорого сердцу и душе, а не физической оболочке.       Извинения Чонвона всё ещё звучали отголоском. Он извинялся, но почему? Было ли что-то в действиях Пака неправильным? Разве он не дал понять, что нуждается?       — Ляжем вместе?       Губы коснулись лба. Легко. Мягко. Так, чтобы оставить не след, а форму души. Поцелуи стали появляться-цвести по всему лицу Чонвона. Джей не позволял думать о том, что Чонвон должен извиняться.       Здесь, в каждой секунде, в каждом касании, в каждой капле — виноват лишь Джей. Виноват настолько, что готов ронять слезы счастья и благодарить Бога в местной часовне.       Он был виноват, но за своё непослушание — был награждён тем, кто упасëт его от любой другой глупости.       — Тебя надо отмыть, давай, позволь мне.       Чонвон вскинул брови — почти капризно, почти с тем лукавством, что выдается лишь в особенные, интимные моменты.       Ян знал, что выглядит сейчас смешно-мило: мокрые волосы спутались, кожа запылённо-влажаня, колени дрожат после… Да. Но взгляд остался его. Кошачий, тонкий, пронзительный.       — Ляжем вместе? — переспросил Чонвон, поднимая голову и уже криво усмехаясь, — Серьёзно? После всего, что ты во мне устроил?       Чонвон потянулся лениво и взял с полки мочалку. Рука дрожала. Не от слабости, а от странного, едкого волнения, которое до сих пор копошилось под рёбрами.       — Мой, — сказал тихо, подавая её, — Раз уж испачкал, так будь добр.       Пальцы дотронулись до руки Джея. Молниеносно, неуловимо — но специально. Чонвон знал, что это сведёт с ума. Обоих. Знал, что взгляд Джея не уйдёт от его ключиц, распаренной шеи и носа, покрасневшего от тепла. Знал, что ему хочется остаться — а значит, теперь можно было делать всё, что хочется самому Чонвону.       Ян запрокинул голову и закрыл глаза.       — Глупо теперь ложиться в разные кровати, — бросил он словно в пространство, но голос был направлен точно в сердце, точно в уши, — Ты же… Это, знаешь ли, уже почти как обручальное кольцо.       Шутка. Это была шутка.       Уголки губ Чонвона дёрнулись — он усмехнулся. Голос дрожал, но он делал вид, что всё в порядке. Что это просто шутка. Что он не влюбился впервые день знакомства так, как не влюблялся никто до него. Что он не молится, чтобы не исчезло это ощущение нужности.       Чонвон приоткрыл глаза. Влажные ресницы залипли, кожа на лице стала совсем розовая, губы — искусанные.       — Ты останешься? — спросил почти шёпотом, но слишком прямо, чтобы это можно было не услышать.       Джей развернул спиной к себе, чтобы пройтись мыльной водой и мочалкой по плечам, спине и бëдрам. Он не избегал вопроса.       Чонвон был прав. Они думали об одном.       Это уже почти обручальное кольцо. Не как в книжках и драмах — после долгого пути к чувствам и их принятию. Нет.       Они уже связали друг друга. Плотно. До крови и дрожи в ногах.       — Тебе нравится твоя фамилия? Ты бы хотел еë оставить?       Шутки всегда маскируют под собой истинное желание человека. Проблема в том, что Чонвон ещё совсем не разжалованный и юный. Он не понимает, что одним своим существованием сейчас может претендовать на многое. Чонсон не был в замешательстве. Он привык нести ответственность.       Взялся — берись и веди до конца.       Ввязался — отвечай, держа голову прямо.       Омыв Чонвона водой, Джей прильнул к нему со спины. Без того, что было в груди раньше. Без поспешного и тянущего. Напротив. Здесь была сама любовь к ожиданию и вот такому отсутствию забот. Когда-то этих моментов будет меньше. Когда-то их не будет вовсе.

Бери всë — если откусил часть.

      Отвратительное сравнение, но оно было самым верным. Оно учило быть ответственным за свои поступки с детства. И Чонсон рад, что он не трус.       Руки обвились вокруг талии, потянули и прижали к себе. Спиной к груди. Губы опустились на шею с той правдивой нежностью, на которую Пак только был способен. Сжав Чонвона в руках чуть сильнее, Джей провёл носом от начала плеча до уголка за ушком. Вновь оставил поцелуй. Долгий. Скорее для того, чтобы подольше ощущать коллапсирующие грани чувств, что создавали новую материю, ткали еë пострунно из остатков.       Чонвон поначалу только выдохнул, почти насмешливо, наклоняя голову вперёд, позволяя Джею мягко пройтись мочалкой по спине. Вода стекала по шее, по плечам, между лопаток — Ян вздрогнул, стиснув зубы, чтобы не застонать от простого, почти детского касания. Но тело говорило само за себя — расслаблялось, плыло, и хотело только одного: чтобы Джей не останавливался. Никогда.       — У тебя что, свадьбы на уме? — хмыкнул Чонвон, с трудом удержавшись от широкой улыбки.       Голос звучал спокойно, но внутри снова поднималась та же дрожь, что ещё недавно доводила до безумия. Думать об этом было неловко, но Чонвон не прятался. Не сейчас. Не после того, как позволил себе раствориться в этом человеке полностью и без остатка. С каждым движением руки Джея по спине Чонвона, у Яна куда-то исчезали шипы.       — Хотя… — продолжил он уже тише, поддавшись назад, к груди, — «Пак Чонвон» звучит сносно. Пожалуй, привыкну. Если ты будешь носить мне кофе по утрам.       Чонвон прикусил губу, чтобы не засмеяться, и всё же не удержался — короткий смешок сорвался, а затем замер, сменившись глубоким вдохом, когда Джей провёл губами вдоль шеи. Где-то там, под кожей, вновь запульсировало ощущение правильности. Абсолютной.       Чонвон прикрыл глаза. Не потому что стыдно — потому что так спокойнее.       Джей дышал ровно, словно передал это спокойствие ему. А Чонвон стоял, позволял и впитывал. Ладонь скользнула по мокрой плитке душа, отыскала полку. Он нашёл другую, сухую мочалку и, не оборачиваясь, протянул назад.       — А то я чувствую, что ты уже с головы до ног покрылся самодовольством, — пробормотал Чонвон, склоняясь головой чуть набок, чтобы дать Джею больше пространства.       Это звучало колко. Почти как раньше. Только с мягким оттенком — словно кошка всё ещё царапается, но уже ластится бочком.       Чонвон позволил себя гладить. Позволил себя любить — хоть и не сказал этого вслух. Он просто стоял. И знал: сейчас — можно. Не нужно защищаться и прятаться. Сейчас — можно.       И именно это впервые в жизни было для него самым пугающим.