Покаяние маглов

      Дождь. Погода ноет.       Крупные капли тарабанят по стеклу, скребя когтями в душе, словно кошка. Она сегодня не в ласковом настроении. Ей чертовски больно. Так больно, что все слезы изливаются на бренную землю, скрывая нескончаемые тени людей.       Открыто окно.       Потоки ветра изредка заносят в комнату капли небесной воды. Она небрежно падает на подоконник, оставляя мокрые дорожки, ведущие к трясущимся мужским ладоням.       Римус Люпин с грустью смотрит в окно, облокотившись на его край.       Серый унылый пейзаж лондонских улочек. Серые дома, безликие прохожие, грязные лужи, отражающие хмурое небо — все вокруг вторит его настроению. Настроению, что насмешливо аккомпанировал дождь, методично барабанящий по стеклу.       Он виноват. Он это знает.       Его жизнь, словно вышедший из-под контроля эксперимент, стремительно катилась под откос. Увольнение из больницы, невозможность найти постоянную работу из-за проклятого недуга, вечная нехватка денег, одиночество, разъедающее душу, как кислота — все это сплеталось в тугой узел, который с каждым днем становилось все труднее развязать. Он перебивался жалкими подработками, которые приносили чертовски малые гроши.       Римус хотел быть доктором.       Но стал не тем, о котором мечтают в детстве, а патологоанатомом. Патологоанатомом собственной жизни, методично препарирующим каждый ее миг в поисках причин нарастающего отчаяния. Его университетский диплом, пылящийся в потертой папке, кажется издевательской наградой за годы усердия, за веру в то, что знания — сила, способная уберечь от мрака.       Мужчине хотелось закурить.       Рука инстинктивно потянулась к никотиновому пластырю, налепленному на предплечье. Чешется. Скребет. Желание никак не отпускает и не даёт бросить по-человечески. А бросить хочется всё.       Внизу снуют люди.       Копошатся. Торопятся, прячась за черными зонтами, словно сегодня последний день их жизни. Словно они никогда не увидят свои часы, на которые прерываются чуть ли не каждую минуту. А время и без того утекает безвозвратно.       Рядом стоит церковь. Церковь Темпл.       У неё нет высоких шпилей, пафосно кричащих о раздутом эго веры. Огромных, массивных крестов, нависающих на плечи словно груз грехов.       Она была как многие, но не как все.       Серый камень, из которого сложены стены, хранил следы времени, словно морщины на лице мудрого старца. Стрельчатые окна, пытающиеся дотронуться до облаков, вставали чуть ли не на носочки для своей цели. Они были глазами, пропускающими внутрь свет.       Свет, скрывшийся тучами.       Дождь и не думал заканчиваться.       А всё лил, лил и лил, словно проверяя снующих туда-сюда людей на прочность. Силу. Особенно изощрено отыгрывался ветер, когда выворачивал наизнанку зонт и заставлял цепляться за ручку обеими руками.       Ему было весело.       Только Римус не мог разделить ни с кем ни радости, ни горя. Лишь доживать оставшиеся дни в квартире почившей матушки. Без денег. Смысла. Цели.       Он посмотрел на церковь.       Во что, собственно, мужчина верил? В спасение? В искупление? Или просто в то, что завтра будет немного легче, чем сегодня? А пока пластырь нестерпимо зудел, словно маленький демон, приклеенный к коже.       У мрачного входа в церковь что-то зашевелилось.       На одинокой лавочке, покачиваясь, сидел… мужчина? Люпину не было этого видно. Он смог разглядеть лишь черную массу, скатывающуюся постепенно на землю. Может существу так удобно?       Или это новый пациент?       Казалось, что прошло много времени. Но человек так и не поднялся. А лежал, словно старый, забытый мешок. Бесхозный. Бесполезный.       — Мне кажется, — Римус испытал какой-то непреодолимый интерес к происходящему, — или этому мужчине нужна помощь?       Он не считал себя святым.       Но и бесчувственной мразью, проходящей мимо попавшего в беду, не хотел стать. Внутри закололо сердце. Сгусток мышц, напоминающих о всё ещё живом теле.       Доктор накинул плащ и, прихватив с собой тяжелый вздох, вышел из квартиры.       Из уютного закутка, хранящего в себе почти остывшие воспоминания юности. Такой счастливой. Но такой далекой.       Улица встретила мужчину резким холодом.       Дождь, нашедший новую забаву, решил показать осмелевшему все прелести погоды. Мочил волосы. Стремился затечь за шиворот, чтобы пропустить по коже рой мурашек.       — Дружище, ты как? — Люпин попытался перекричать ветер, подойдя ближе к таинственному незнакомцу.       Длинные, спутанные волосы бедняги частично закрывали изможденное, впалое лицо. По восковой коже стекали капли дождя, заставляя периодически стирать с глаз скопившуюся воду.       Он поднял свой усталый взгляд на непрошенного спасителя.       Рот широко открылся, оголяя два ряда желтых зубов. А из груди вырвался истерический смех.       — Кого я вижу! Да это же Бродяга!       Люпин с недоверием и едва тлеющей надеждой спросил:       — Сириус? Сириус Блэк?       Из горла повстречавшегося товарища вылетели звуки похожие на бульканье. Мужчина оказался изрядно пьян.       — Ну, же, Лунатик, дружище! Ик! Не можешь узнать своего старого друга?       Он мог. Но просто позабыл эти далекие чувства братского единства. Единства детей, живущих на одной улице, но в разных домах.       В груди засвербела бесконечная утрата.       — Просто… Мы виделись очень давно.       Это было десять? Нет! Двенадцать лет назад! Двенадцать чертовых лет без единой весточки, упоминания и звонка.       — Да! — Сириус хрипло рассмеялся. — Ровно в этот же день и в этой чертовой церкви, куда мои демоны не позволяют зайти! Представляешь, как судьба на нас отыгралась?       — На тебе, мой друг. На тебе.       Римус устало протянул ладонь товарищу, но получил в ответ лишь отрицательный кивок головы.       — Старой, вшивой собаке здесь самое место…       — Не глупи, — мужчина опустился на корточки и взглянул в серые, опустевшие глаза. — Ты просто пьян… как и тогда.       — Тогда… Ах, да, тогда! В тот самый день, когда и я потерял лучшего друга, но все! Все смотрели на меня так, как ты сейчас!       — Я просто хочу помочь.       — Я вижу! — Блэк сумасшедше рассмеялся, махнув рукой. — Лучше осуждай! Кричи! Но не делай вид, что я для тебя жалостливый щеночек, за которым нужно присмотреть.       — Пойдем, — ещё одна безуспешная попытка. — Я не хочу потерять остатки здоровья под таким дождем.       — А тебя сюда никто и не звал.       — Черт! Старый пес, а, ну, вставай!       Римус разъяренно вскочил, хватая за шиворот пьянчугу.       Блэк дернулся, пытаясь вырваться из хватки, но ярость оказался сильнее. Ярость, клокотавшая внутри Люпина, которому поперек горла встал этот фальшивый театр одного актера.       Он тряс Сириуса. Тряс, как тряпичную куклу, выкрикивая слова, полные боли и отчаяния:       — Ты думаешь, я не помню? Думаешь, я забыл Джеймса? Забыл, что ты сделал тогда? Каждую чертову секунду я вижу его лицо! Слышу смех! И знаю, что его нет! Просто нет! А ты после всего ещё пытаешься строить из себя жертву?       — Жертву? Я? — из горла Блэка вырвался новый истерический смех. — А ты разве был там, Лунатик? Был на месте аварии? Вытаскивал их тела из машины, готовой вот-вот взорваться?       Конечно, нет.       Он узнал новости, лишь услышав вой во дворе. Надрывный крик, вырывающийся из глотки парня, стоящего на коленях перед пустым небом.       — Мне рассказал Северус…       Пальцы медленно разжали ворот тряпья, которым были обернуты остатки былого Блэка.       — Ах, Северус! — гримаса отвращения переполнила лицо пьянчуги. — Ну, и где теперь этот жалкий сукин сын? Где этот Нюнчик, обвиняющий всех и вся в своих грехах? Где?       — Не говори так. Ты понятия не имеешь, через что он прошел.       Сириус усмехнулся, криво и зло. В его глазах плясало безумие, от которого у Римуса мурашки побежали по коже.       — О, я знаю больше, чем ты можешь себе представить, Лунатик! Знаю, как он наслаждался ролью мученика, как травил жизнь всем вокруг своим ядом. Он виноват так же, как и я! Мы все виноваты!       Нависла тишина.       Тяжелое дыхание каждого соревновалось в громкости с дождем. Провально. Безуспешно. А язык, пытающийся поддаться минутному порыву злости, замер в ожидании ещё одного удара со стороны соперника.       Было холодно.       Потоки дождя поглощали одежду, обнимая кожу мертвыми, холодными руками. Они заставляли дрожать.       — А я думал, что это за два идиота стоят у входа…       Мужчины удивленно обернулись.       На ступенях церкви за ними наблюдал священник. Его черная ряса колыхалась на ветру, словно крыло большой, хищной птицы. А бледное, осунувшееся лицо едва было заметно через пелену водяного потока.       Но стоило мужчине приблизиться, как его черные, словно бездна, глаза показали старого, всеми позабытого демона.       — Северус?       Мужчина не ответил.       Он просто стоял, наблюдая за ними с непроницаемым выражением лица. За него говорил лишь шум дождя и вой ветра. А сама церковь, возвышающаяся над ними, затаила дыхание в ожидании.       Наконец, Снейп медленно направился к двери и, потянув на себя тяжелую ручку, произнес:       — Отпевать вас двоих не собираюсь, поэтому советую зайти и переждать непогоду.       Его суровый, отточенный годами, голос заставил мужчин почувствовать себя на школьной скамье. И они повиновались.       Внутри было темно.       Огонь свечей, покачивающийся от движений вошедших, рисовал на стенах витиеватые узоры. Запах ладана и старого дерева скамей обволакивал сознание, создавая ощущение оторванности от реальности. А может она и изначально не была таковой?       Высокий свод уходил в непроглядную тьму, где, казалось, обитали лишь тени и призраки прошлого. Ряды скамей, как суровые стражи, стояли по бокам. Пустые и молчаливые.       — Верхнюю одежду, как и свои старые кости, бросьте на любое свободное место.       Суровый голос Северуса растворился во тьме едва заметной двери.       — Всё такой же заносчивый черт! — ухмыльнулся Сириус и тяжело опустился на ближайшую скамью.       Римус ничего не сказал. Лишь молча скинул мокрый плащ.       Тяжелые капли воды стекали с ткани, рождая небольшие лужицы на каменном полу. В тишине церкви этот звук казался оглушительно громким. Как стук сердца.       — Помнишь, где он стоял?       Люпин с недоумением посмотрел на Блэка:       — Кто?       — Гроб Джеймса, — мужчина устало лег на скамью и посмотрел на темные своды потолка.       — Он стоял рядом с ней.       Северус вернулся, неся в руках два старых, но чистых полотенца.       — Остроумие ты не растерял с годами, — выставил едкое замечание Сириус.       — А ты всё также воняешь псиной.       Полотенце опустилось на мокрое лицо Бродяги. Он резко сдернул его.       — Ты всё ещё ненавидишь меня, да? — хрипло спросил Блэк, сжимая ткань в кулаке.       Северус остановился, не оборачиваясь.       — Ненавидеть можно лишь того, кто был когда-то тебе дорог.       — Ты знаешь, почему я пришёл сюда сегодня? — Сириус внезапно поднялся, шатаясь.       Его голос дрожал, но не от алкоголя.       От эмоций. От больных жизнью эмоций, рвущихся на свободу. Готовых вцепиться в глотку каждому, кто посмеет посягнуть на то дорогое, что могло остаться в душе.       — Двенадцать лет. Ровно двенадцать! И все эти годы я…       — Напивался, валялся в грязи, а после начинал всё сначала, — холодно закончил Северус. — Ходил вокруг, боясь заглянуть правде в глаза.       — Нет! — Блэк ударил кулаком по спинке скамьи.       Эхо прокатилось под сводами, будто сама церковь устало вздохнула.       — Я пришел сюда, потому что это единственное место, где он ещё есть! Где они оба живы!       — Сириус… — Люпин устало вытер лицо. — Их больше нет…       — Ты видел их? — Блэк повернулся к нему с горящими, как угли, глазами. — В тот момент, когда машина перевернулась? Когда Лили…       — Замолчи! — голос Северуса прозвучал, словно раскат грома. — Ты не имеешь права говорить о ней. Никогда.       — Почему, Нюнчик? Почему? — мужчина приблизился, дрожа всем телом. — Потому что думаешь, что только ты любил её? Она была мне, как сестра! Была ближе, чем вся фамильная чета Блэков! А кто ты был для неё?       — Замолчи… — повторил Снейп, сжимая руку в кулак.       Сириус захохотал. Горько. Надрывно. До слез.       — О, конечно! Никто не смеет трогать твои святыни. Никто не смеет напоминать, что ты тоже был там. Что ты тоже мог…       — Хватит.       Снейп шагнул вперед. Тень от свечи скользнула по его лицу, превращая черты в маску из резких линий.       — Ты пришел сюда не для покаяния. А лишь чтобы снова упиваться своей болью, как упивался вином все эти годы.       Блэк замер. Его дыхание стало тяжелым, неровным.       — А ты? — прошептал он. — Ты пришел сюда для чего? Спрятаться в этой рясе благочестивца? Притвориться, что ничего не было?       — Я пришел, — Северус медленно разжал пальцы, — чтобы вымолить прощение. За всех… нас. Каждый чертов год, каждый чертовый месяц и день я молюсь. Молюсь за ошибки, совершенные в порыве глупых, минутных эмоций!       Если бы ты, старый пес, не дал пьяному Питеру вести машину — ничего бы не случилось!       Если бы ты, Люпин, оставил их у себя на ночь в гостях, то они были бы живы!       Если бы я не поссорился с ней в тот день — она бы не умерла!       Тишина.       Сириус ударил мужчину.       Раз.       Два.       На третий удар Люпин перехватил его кулак.       — Хватит.       Блэк тяжело дышал. Из разбитой губы Снейпа текла кровь.       — Она умерла, думая, что ты её ненавидишь, — прохрипел Сириус. — А Джеймс умер, видя меня на переднем сиденье.       — Да.       — И ты… все эти годы…       — Да.       Римус отпустил руку Сириуса. Его собственные пальцы онемели.       — Вы оба ведете себя, как неблагоразумные дети! Поймите, их нет! Больше нет с нами, а вы грызетесь как кошка с собакой… в такой день…       Северус стоял, не шелохнувшись.       Кровь стекала по подбородку, пачкая ворот рясы. А в черных глазах сверкала лишь холодная, непроницаемая тьма:       — Мы все… лишь пустые монстры. Жалкие, ничего не стоящие оболочки.       Римус медленно опустился на колени. Его пальцы вцепились в полированное дерево ближайшей скамьи, словно он боялся, что земля уйдёт из-под ног. Мужчина устал.       — Господи…, — голос его дрогнул, но он продолжил, сжимая веки. — Мы… не просим оправдания. Мы просим… силы. Чтобы вынести это. Чтобы не сломаться окончательно.       Сириус стоял, стиснув зубы.       Казалось, он вот-вот взорвётся — снова закричит, захохочет, плюнет в лицо этим стенам, этому Богу, который допустил всё это… Но вместо этого он резко опустился рядом, ударив коленями о камень.       — Я ненавижу Тебя, — выдохнул он. — Ненавижу за то, что Ты забрал их. Но… если Ты есть… если Ты действительно слышишь…       Он схватился за голову.       — Почему?! Почему мы должны жить с этим?!       Последним опустился на колени Северус, как будто каждое движение давалось ему через боль.       — Прости…       Только одно слово. Единственное слово, вырванное из самой глубины испепелённой души.       Они молились. Молились все трое.       Закрыв глаза, но распахнув наизнанку души. А после… тяжелый вздох.       Туман. Искра. Перемещение.       Перед глазами проносятся сотни, тысячи кадров. Странный мир. Магия. Счастье. Хогвартс.       Смерть.       Их тела лежат в гробах. В замкнутых пространствах.       Один погиб, защищая крестника. Второй, держа за руку любимую. А третий, смотря в самые отвратительные и одновременно прекрасные глаза на свете.       Так… где им лучше? Какой исход достоин этих трех волшебников?       Проживать пустую, полную боли и страданий жизнь в обычном мире? Или лежать в сырой земле в мире волшебников, где они стали героями? Где они стали легендами.