Живой портрет

«Тэкджу, мой милый Тэкджу…Я обязательно найду тебя в следующей жизни..» Он гладил его волосы, в которых уже застревали капли крови. Пальцы дрожали — от холода, от страха, от последней близости, что ускользала, как пар. Грудь Тэкджу подрагивала, он пытался говорить, но не мог. Губы, пересохшие, дрожали, глаза были всё ещё живы, но уже пустели.. Женя чувствовал, как мир рушится под ним. Но время не остановить. Сердце Тэкджу билось всё реже. Всё тише. А после — тишина. В каждой жизни они перерождались снова и снова. Были счастливы несмотря ни на что. В новой жизни он действительно нашёл Тэкджу. Только в этой жизни всё будет иначе. Больнее. Грязнее. Без шанса на спасение.

***

В этой реинкарнации Женя тоже все помнил — все прошлые жизни, как и до этого, но было одно НО. он переродился в семействе, где люди, несмотря на то, что были творческими, известными личностями, имели своих скелетов в шкафу.. Семейство Богдановых было не просто старым. Оно было гнилым и слоистым, как старый пирог из лжи, крови и пафоса. Их род уходил вглубь веков, в те времена, когда дети рождались с стеклянными глазами, а отцы учились убивать раньше, чем говорить. Они не называли это болезнью. Они называли это проклятием крови. «Мозг наш, Женя, — как лес. Кто-то разводит там цветы, а кто-то — волков.» У Богдановых был особый разум. Они рождались с холодом внутри. Без той тонкой штуки, что зовут состраданием. С чувствами — но не теми, что «нормальные». Богдановы чувствовали иначе. Самый страшный был прадед. Он коллекционировал руки отрезанные, молодые, белые. Он смотрел на них, как на икону. Говорил, что кисти передают душу. Отец Жени — Виссарион — был первым, кто попытался остановить себя. Он не убивал, не расчленял. Он работал, женился и старался сдерживаться. Но однажды, когда Женя наступил на гвоздь и закричал, отец просто стоял, глядя, как из ноги течёт кровь, а ребенок от боли кричит. Он смотрел не с ужасом, а с… восторгом. Но потом спохватился, опустился на колени, успокаивал, как человек: — Прости… прости… И впервые сказал: «Женя… если почувствуешь внутри… что тебе нравится чужая боль — терпи. Не трогай других людей» Женя был странным ребёнком. Тихий, почти прозрачный. Он не играл с другими, не плакал, не злился. Он сидел на полу и рисовал. В детстве он мучал насекомых. Медленно, методично. Он снимал с тараканов усики, выдёргивал лапки у жуков. Потом брал карандаш и пытался повторить то, что видел: внутренности, раздавленные кишки, сгибы панцирей. Он был спокоен, почти умиротворён. — Я рисую жизнь, — говорил он. — Чтобы не забыть, как она выглядит. В двенадцать лет он начал видеть сны. Они были яркими, тёплыми, почти трогательными. Парень с чёрными волосами. Глаза — чуть узкие. Он смеялся, целовал Женины пальцы, гладил его щёку. Они лежали на сене. На холодном полу. На кровати под москитной сеткой. Вечно. Тот парень звался Тэкджу. Женя просыпался с грудью, набитой тоской. С ощущением, что он был настоящим. Он искал его. Семнадцать. Художественный колледж. Стипендия, первые выставки. Женя рисовал одержимо по ночам. До крови на пальцах. Он чувствовал страшную жажду: запечатлеть, закрепить, не дать исчезнуть. Все его портреты были об одном и том же человеке. Чёрные волосы. Угловатая красота. Тонкие пальцы. Плечи, которые Женя мог бы целовать часами. Тело его помнило. Он понимал, что Тэкджу где-то есть. Живой. И однажды — нашёл. Случайно в ленте соцсетей. Агент, служивший в управлении. Молодой, красивый, сдержанный. Имя: Квон Тэкджу. Женя замер. Это был он.

***

Он дрожал, даже не дышал. Он сидел в тишине, глядя в экран. Женя смотрел и шептал: — Это ты…Это снова ты. Ты не умер. Я нашёл тебя, я обещал, что найду. Ночью он рисовал его. Обнажённого, скованного, спящего. Он дрожал, держа карандаш. Пальцы пачкались в красках, в поту, в чем-то тягучем. Ему не нужно было много. Он клал бумагу рядом, представлял дыхание Тэкджу. Как он под ним, то как он задыхается. Как выгибается и говорит: «Женя… я вспомнил. Я твой…» Женя дрожал, как под током. Он дрочил быстро, зло, почти с криком. На каждом вдохе — его имя. На каждом толчке — память. Он чувствовал, что теряет связь с телом. Что он не просто хочет — он умирает без него.

***

Он рисовал каждый день. Каждую ночь. На стенах, на потолке. Он стал известным. Молодой талант. Гений нового жестокого реализма. Он мог рисовать цветы и превращать их в крик. Он рисовал Тэкджу. Всегда. люди покупали. Не зная, кого покупают. Он ждал, когда Тэкджу появится. Ждал момента, когда напишет. Когда скажет ему хоть слово. И тогда — всё начнётся снова. Как в прошлой жизни. Как в позапрошлой. Но в этой — по-другому. В этой он не даст уйти. В этой — он впишет его в холст. Навсегда. Женя смотрел на свой портрет. На то, как Тэкджу лежит на спине, полуобнажённый, с полуоткрытым ртом, со следами поцелуев на груди. Он улыбнулся. Тихо. Почти свято. — Скоро, любимый. Скоро ты снова будешь мой.