"Грейнджер, не убивай".

Он стоял у двери и считал вдохи. Раз, два, три. Дверная ручка холодная, как перед казнью. Стена пахнет лавандой, чистотой и отчаянием. На табличке значилось: "Гермиона Джин Грейнджер, врач- стоматолог, терапевт. Стаж 12 лет." И ни слова про убийства пациентов. Очень подозрительно, — подумал он. Он постучал. Лёгко, почти извиняясь. — Входите, — откликнулся женский голос. Слишком спокойный, слишком… живой. Он толкнул дверь, как человек, идущий в тёплую реку, не умея плавать. Кабинет был светлый. Не больнично-белый, а скорее кремовый, с зелёным креслом и лампой, напоминающей инопланетный зонд. На подоконнике стоял кактус. Честный, не умирающий. В углу — стеллаж с книгами. Настоящими. Она сидела за компьютером, щёлкая мышкой. Повернулась — и на секунду его сердце сжалось. Да, это она. Гермиона Грейнджер. Всё та же. Только старше, и… мягче в лицах. Глаза всё те же — внимательные, как у человека, который умеет не перебивать. Она сняла очки, встала. — Ну привет, Малфой. Присаживайся. — Тебе не кажется, что ты говоришь это так, будто зовёшь меня на допрос? — А это и есть допрос. Только рот придётся открыть, а не душу, — улыбнулась она. Улыбка была тёплой, живой. Без издёвки. Он выдохнул — чуть сильнее, чем стоило. Сел. Кресло тихо зашуршало. — Что у нас болит? — У нас — ничего. У меня — зуб. — Он кивнул в сторону левой щеки. — Где-то здесь. Пульсирует. Наверное, подумывает о сепсисе. — О, значит, ты из тех пациентов, которые приходят не на профилактику, а уже с завещанием? — она включила лампу, немного приглушив свет в комнате. — Я вообще из тех, кто в детстве бежал от стоматолога через окно, — мрачно добавил он. — Так. Это даже интереснее. Значит, буду обращаться с тобой осторожно, как с ежом. Только не катать, а лечить. Он хмыкнул, впервые по-настоящему. — Открой рот, пожалуйста. Обещаю — начну не с иголки. — А с чего? — С шанса передумать и сбежать. У тебя есть три секунды. Раз… — Нет уж. — Он с трудом разжал челюсть. — Два и три я тоже переживу. Она подошла. Аккуратно. Без резких движений. Мятный аромат. Перчатки мягко зашуршали. Её голос — ниже, теплее: — Щас посмотрим. Терпи. И если больно — говори «стоп». Или моргай трижды, если решишься на драму. Он кивнул. Медленно. Она осматривала. Ловко, спокойно. Лампа светила в глаза, но не резала. Он почувствовал, как сжимается живот, как пальцы — снова вжались в подлокотники. Но она не давила. Не тараторила. Молчала — и это молчание было… надёжным. Через пару минут она убрала зеркало и откинулась. — Итак. Новость хорошая — у тебя есть зуб. Плохая — он решил побыть вулканом. — Это был намёк на взрыв? — Скорее на лаву. Гнойную. — Она подмигнула. — Но ты пришёл до извержения. Умница. — Значит, будем сверлить? — Не сегодня. Сегодня только снимем отёк и распишем план. А сверлить — в следующий раз. Обезболю как надо. Хочешь — седацию. Хочешь — с музыкой. — Можно с похоронным маршем? — Только если ты обещаешь вставать с кресла, а не ложиться в гроб. Он рассмеялся. По-настоящему. Чуть хрипло, с усталостью, но… легче. — Ты, чёрт возьми, не так страшна, как в моей голове. — О, поверь, я там у многих в страшилках. Но не кусаю. Разве что по делу. — Гермиона… — Ммм? — Спасибо, что... не стала сюсюкать. Она повернулась к нему: — А я и не умею. Я умею слушать. А страх — это не слабость, Драко. Это просто часть тебя. Я не собираюсь лечить её отдельно. Он кивнул. Глубоко. Медленно. А потом встал. — Значит, в пятницу? — Да. Придёшь? — Если не сбегу. — А если сбежишь — я пришлю сову. Он усмехнулся. — Всё ещё с юмором, как в Хогвартсе. — А ты всё ещё не теряешь лицо. Даже когда боишься. Молодец, кстати.