"Грейнджер, не убивай".

На следующий день Гермиона пришла раньше обычного. Кабинет был тихий, пахло свежестью и мятой, и она на минуту позволила себе подумать, что всё это — просто работа. Но сердце уже знало, что оно ошибается. Когда дверь приоткрылась, он был там. Не робкий, не испуганный, а… совсем другой. Ещё красивее, чем она помнила, и слишком открытый для своего страха. — Я пришёл, — тихо сказал он. — На «контрольный осмотр». Она кивнула, стараясь сохранить спокойствие. — Присаживайся. Раз уж хочешь страдать — я не откажу. Он сел, осторожно, как будто каждое движение могло быть последним. Но глаза — глаза выдавали всё. — Не боишься? — спросила она, мягко, почти по-дружески. — Боюсь, — честно ответил он. — Но с тобой… страх другой. Он не парализует. Он… живой. Она улыбнулась, чуть склонив голову. — Опасная симптоматика, — тихо сказала она, — привыкание к врачу. Лечится дорого. Он слегка усмехнулся. — А страховка от чувств не покрывает? — Нет, — тихо, почти шепотом ответила она. — Это хроническая болезнь, не лечится. Их взгляды встретились. Опять. И в этот раз молчание не пугало. Оно согревало. — Открой рот, — сказала она, и в голосе слышалась забота. — Ротик, — автоматически поправил он. Она не удержалась и тихо рассмеялась. — Умничка. Он вздрогнул от её голоса — мягкого, но точного, и вдруг понял: это не игра. Это доверие. — Гермиона, — сказал он тихо. — Я не просто на осмотр. Я… хочу быть с тобой. Она замерла. Сердце бешено забилось. Она знала, что это правильно — поставить границы. Но внутри… что-то дрогнуло, словно старый, закрытый шкаф наконец приоткрылся. — Малфой… — тихо сказала она, — ты понимаешь, что это сложно. — Я знаю, — сказал он, шагнув ближе. — И всё равно хочу. Она вздохнула, опустила взгляд, сжала пальцы. — Ты не представляешь, что значит доверять мне, — тихо сказала она, — но… если я сейчас скажу «да», это не будет лёгко. — Я не прошу лёгкости, — прошептал он, — только честности. Она подняла глаза. И в них он увидел всё — усталость, заботу, страх, который она прятала, и нежность, которую не могла скрыть. — Завтра, — сказала она, — после приёма. Без халата. Без кресла. Только мы. Он кивнул, глаза блестели: — Значит, контрольный осмотр на выживание? — Скорее — на чувствительность, — мягко поправила она. Он улыбнулся и тихо произнёс: — Готов. К осложнениям. И когда он уходил, Гермиона осталась стоять в пустом кабинете. Сердце ещё било тревожно, но впервые за долгое время — спокойно. Внутри была тёплая дрожь, как после первого прикосновения, после первого доверия. Слёзы едва застыли на ресницах, и она позволила себе маленькую улыбку — тихую, почти незаметную, но настоящую. Она знала: завтра всё изменится. Но впервые — это не пугало. Наоборот, внутри была странная лёгкость. Как будто все страхи, все правила, все предостережения на мгновение растворились. Её сердце билось громче обычного, но не от тревоги — от того, что наконец-то можно быть честной. Она присела на край стола, сняла перчатки, обвела взглядом пустой кабинет, и тихо улыбнулась — уголки губ дрожали, как будто сами напоминали о прошлом и будущем одновременно. И тогда слёзы подступили. Не от боли, не от страха, а от того, что она чувствовала: она могла доверять. Малфой был рядом, и это доверие не требовало слов, не требовало правил. Оно было живым, мягким, почти хрупким — как хрустальная лампа, свет которой нельзя потревожить без риска, но который согревает комнату. Она вытерла слёзы, глубоко вздохнула и прошептала сама себе: — Я готова. И впервые за долгое время это чувство не пугало. Оно было настоящим. И это было страшно красиво.