"Грейнджер, не убивай".

Через две недели он вернулся. Ровно в назначенное время. Как ученик на пересдачу. Она встретила его у входа — в белом халате, с маской на подбородке и перчатками, щёлкающими на запястьях, как манжеты у средневекового палача. — Здравствуй, Малфой. Заходи. Как челюсть? — её голос был спокойным, даже почти доброжелательным. Но в ушах у него он прозвучал как: «Суд идёт. Обвиняемый, встаньте». Он вошёл, будто сам себя нёс — на автопилоте, отключённый от реальности. Кабинет казался меньше, чем в прошлый раз. Или просто стены давили. Или страх заполнил воздух так плотно, что вытеснил кислород. -Отрастает обратно, спасибо. — Вы… сегодня особенно жуткая, Грейнджер. Что-то празднуете? — Да, мой любимый день — когда пациенты ведут себя как взрослые. Гермиона приподняла бровь, опираясь рукой на спинку стоматологического кресла -Ну что стоишь как не родной? Кресло ждёт. Драко остался у двери, с трагическим видом, будто вёл себя на эшафот. — Я просто прощаюсь с жизнью. Не мешай моменту. Гермиона фыркнула, откидывая волосы под шапочкой: — А ну да, конечно, перед смертью не надышишься.

Он ещё секунду постоял, будто надеялся, что потолок рухнет, электричество погаснет или внезапно появится метеорит — любое чудо, лишь бы не садиться туда снова. Но ничего из этого не произошло. Мир продолжал крутиться, а кресло — ждать. Он шумно вздохнул, как будто вдыхал храбрость, шагнул вперёд и сел. Медленно, обречённо, будто опускался не в кресло, а в могилу. Гермиона сдержала ухмылку и молча подняла спинку. — Вот так, — сказала, пристёгивая салфетку. — Уже лучше. Сам пришёл, сам и пострадай. Драко закрыл глаза, как на казни. — Только... не сразу сверло. Дай мне минуту тишины. Прощальную. — Минута — это роскошь, — отрезала она, включая лампу. — Я на работе, а ты — мой добровольно вернувшийся пациент. Так что будь добр, Малфой, страдай оперативно. Он пролепетал нечто, подозрительно похожее на завещание. Гермиона подняла бровь: — Что это было? — Молитва, — буркнул он. — К стоматологическому богу. — Ты с ним поговори по окончании приёма. Если выживешь. Он открыл один глаз. — Ты чудовище, Грейнджер. — Спасибо. Открой рот. - Ротик - напомнила она строго, - открой. Не душу, Малфой, - рот-ик. Он послушно открыл, не забыв выразительно закатить глаза. Процедура началась. Он стиснул подлокотники, как будто хотел передать ими последнюю волю. — Сегодня поставлю тебе постоянную пломбу, — сказала она, включая лампу, направляя белый луч ему в лицо. — Я обойдусь без наркоза. Шучу. Не бойся. — Я не боюсь, — прохрипел он. — Конечно. Просто у тебя кожа цвета гипса и ладони мокрые, как у студента на защите диплома. Он крепче сжал подлокотники. Пальцы стали белыми. Сердце билось где-то в горле. А потом он увидел её. Иглу. Она лежала на подносе — тонкая, холодная, как укус смерти. И он вдруг вспомнил всё. Детство. Кабинет в поместье. Стоматолога, которого отец приглашал на дом. Того, кто не считал нужным предупреждать. Кто шептал: «Мальчики Малфои не плачут». Мальчики Малфои, может, и не плачут, но вот этот конкретный собирался заплакать, стоило ей взять шприц в руку. — Минус два за дрожание, - заметила она невозмутимо. Итого: стойкость - два с плюсом. - Я тут...погибаю, - сквозь ватные губы прохрипел он. - А ты оценки ставишь. - А как ты хотел. Всё как в школе. Только теперь за списывание не двойка, а анестезия мимо нерва. Он выдохнул. Хрипло. - Тогда я точно на пятёрку не сдам. Грейнджер неожиданно улыбнулась чуть мягче положенного: - Зато честно страдаешь.А это уже пятёрка по-человечески. Итак, Малфой, вдохни! — Я вдохнул. Уже семь раз. Могу ещё. — Восьмой будет с уколом. Она склонилась к нему. Словно серый ангел боли. — Ты выживешь. — Пауза. — Наверное. Игла вошла в десну, как предательство. Он не вскрикнул. Но его ноги дёрнулись, будто кто-то вколол анестезию в пятки, а не в десну. — Нормально? — ровно спросила она. — Только если считать нормально, когда в тебя впрыскивают яд с улыбкой. — Это не яд. Это любовь. Очень концентрированная. И дорогая. Он попытался рассмеяться, но издал лишь булькающий звук. — Всё. Заморозка пошла. Потерпи пять минут, и я стану только частично адской ведьмой. Он закрыл глаза. Думал о безопасных вещах. Лето. Вино. Франция. Драконы. Его похороны. Когда она начала сверлить, он понял, что боится не звука. Боится паузы между звуками. Как будто в этот момент она набирала размах, чтобы пробить ему мозг через зуб. Он лежал, как распятый. Она работала, как будто вела военную операцию. — Подними руку, если будет больно. Он поднял руку ещё до начала. — Я только приложила зеркало, — сухо заметила она. — Простите, рефлекс. Она прищурилась. И продолжила. Минут через пятнадцать он почувствовал, как из него вышла душа. Через нос. Без объявления войны. Он увидел белый свет. И Грейнджер на его фоне, с бором. Как смерть. Только в белом и с идеальной укладкой. А потом она отложила инструменты. И сказала: — Всё. Пломба стоит. Он моргнул. Удивлённо. — Я жив? — Формально — да. Неформально — пока не расплачешься в коридоре, не засчитывается. Он поднялся, как будто после землетрясения. Дрожащий. Бессильный. Но целый. Она смотрела на него внимательно. — Ты не сбежал. Не вырубился. Не послал меня к чёрту. Он пожал плечами. — Воспитание. — Нет. Страх хуже. Значит, ты справился. Пауза. Она сняла перчатки. И, будто между прочим, сказала: — Умничка. Он замер. Медленно обернулся. — Правда? Спасибо, Доктор! Она кивнула. — Не злоупотребляй. Сегодня — да. Завтра — посмотрим. Он кивнул. И впервые — искренне, с благодарностью — улыбнулся. Сквозь боль. Сквозь мрак. Сквозь всю эту чертову анестезию.

Гермиона вымыла руки, сняла маску, поправила хвост — а он всё ещё стоял у окна её кабинета, глядя на дорогу, как будто собирался перебегать её на красный. — Ты чего? — она вытирала руки бумажным полотенцем. — Потерял навык пользоваться дверью? Он не ответил. Лишь чуть ссутулился, как мальчик, который потерялся в супермаркете и боится, что его не найдут. — Малфой? — У меня челюсть немеет. — Это анестезия, Драко. Впервые за день ты действительно ничего не чувствуешь. Радуйся. Он тихо хмыкнул. Потом медленно обернулся. Лицо у него было какое-то странное: не растерянное, не испуганное — просто очень открытое. Без защиты. Как будто он всё это время ждал, когда сможет сбросить маску и сказать вслух то, что внутри зудело неделями. — Я… не знаю, как это назвать, — выдохнул он. — Но мне страшно только с тобой не страшно. Поняла? Она замерла. Потом усмехнулась, чуть склонив голову: — Комплимент по-Малфоевски. Как угроза. Очаровательно. — Нет. Я серьёзно. Когда ты берёшь в руки иглу — я боюсь. Когда ты смотришь на меня после — я уже не могу бояться. Чёрт, Гермиона, что ты со мной делаешь? Она подошла ближе. На полшага. Взгляд у неё был тяжёлый — не грубый, а весомый. Словно сканировала его насквозь. — Я спасаю тебе зубы. Это входит в контракт. — А если я хочу… чтобы ты спасла не только зубы? Молчание. Тишина в кабинете была звенящей. Как между ударами сердца. — Ты знаешь, с кем говоришь, Малфой? — С девушкой, которую я когда-то высмеивал. Которую боялся. Которую теперь, кажется, боюсь совсем по-другому. — Боишься, что она тебе понравилась? — Нет. Боюсь, что я ей — тоже. И тогда она сделала шаг. Один. Второй. Теперь между ними оставалось меньше воздуха, чем в шприце с лидокаином. Она посмотрела ему прямо в глаза. А потом — в его губы. И он понял, что всё. Он не сдержит себя. Он поцеловал её. Неуверенно, резко, почти по-детски. Как будто падал с крыши и пытался ухватиться за воздух. Но она не отстранилась. Она отвечала — властно, твёрдо, как будто вела его сквозь бурю. Она знала, чего хотела, и знала, как именно это взять. Её ладонь легла ему на шею. Её пальцы — в его волосы. Его руки дрожали. Но не от страха. А от того, что впервые — по-настоящему — он чувствовал себя в безопасности. В прикосновении той, кто не прощает слабости. Но принимает уязвимость. Когда они отстранились, он прошептал: — Это точно не входит в контракт. Она улыбнулась. — Это уже постоплата. За смелость. Пауза. — Умничка, Драко. Он чуть не рассмеялся. Хотел сказать что-то дерзкое. Но не смог. Впервые не хотелось прятаться за словами. Она стояла напротив — такая сильная, строгая, почти опасная. И всё-таки единственная, рядом с кем ему не страшно быть собой. Он просто смотрел на неё. А она — на него. И в этой тишине было что-то окончательное. Как после укола: уже не больно, но всё внутри меняется. Он выдохнул — медленно, будто подписываясь под чем-то важным. — До следующего раза, доктор. Она кивнула. — Не опаздывай. У нас ещё счёты не сведены. И когда за ним закрылась дверь, Гермиона долго стояла в пустом кабинете, глядя на кресло. И почему-то улыбалась. Тихо, едва заметно, - уголками поцелованных губ.