Vertigo

      Феликс помнил тот день, когда навечно потерял себя. Тогда огни «Vertigo» скользили синими, фиолетовыми и красными цветами по танцполу, лизали столики с мягкими диванами у стен, освещали танцующих людей и застилали барную стойку.       Ликс впервые за долгое время выбрался в «свет» — из-за завала на работе приползал уставшим домой и сил хватало лишь на то, чтобы стянуть с себя вещи, принять душ и завалиться спать. И так изо дня в день. Работа в скорой помощи не щадила — постоянно приходилось сидеть как на иголках и эмоционально отдавать всего себя. Но наконец-то за последний месяц у него были нормальные выходные, когда не нужно было никуда вставать, солнце приятно щекотало лицо с утра, будильник не звенел, а из дел — лишь приготовить поесть.              По этой причине ему захотелось выйти куда-то, чтобы просто развеяться и посмотреть на настоящую жизнь не с фотографий в социальных сетях и от друзей в чате, а самому, чтобы ощутить всё на себе. Феликс за завтраком, почти не задумываясь, написал в группу с парнями, что хочет сходить в клуб. Он любил танцевать, любил слушать музыку и ещё больше любил возможность расслабиться. Во всех планах этого слова. Отдаваться ритму музыки, сильным рукам на теле, если повезёт, и сдаваться напору чужих губ, заглушая рвущееся наружу желание. Ликс был слишком молод, чтобы отказывать себе в удовольствиях, и, к сожалению, слишком одинок, чтобы позволять их себе каждый день. Поэтому редкие вылазки в клуб всегда сопровождались одинаковым набором — алкоголем и каким-то человеком. Парнем. Любым, вписывающимся в рамки вкуса.              Но разочарованный выдох вырвался из него, когда Чанбин написал, что у него ночное дежурство в больнице, Джисон — что едет в деревню к родственникам, а Чонин — готовится к сдаче диплома. Быстро настрочив «Ну вы и кидалы», Феликс выключил телефон и продолжил есть кашу уже с недовольством. Что ему делать там одному? Они всегда ходили вместе и уходили так же — в развалочку вчетвером, смеясь со всякой ерунды и творя дичь — то дорожный знак попытаются сорвать, то, увидев белку, за ней побегут, а потом поймут, что это лишь бумажный пакет и белок в городе не может быть, то на спор начнут выполнять задания. Если Ли будет вести себя как обычно, то его вмиг посчитают странным и цепи скованности и неловкости обволокут всего.              Оно ему надо? Нет. Хотелось расслабиться, а не забивать себе голову всякими мыслями.              Что ещё делать? Выбор оставался невелик. Феликс нашёл дораму, забрал доставку и лёг на диван. Если уж никуда не пойдёт, то хотя бы посмотрит что-нибудь. Однако спустя двадцать минут вся еда закончилась, а красиво снятая картинка ожидаемо наскучила. Ли перевернулся и вздохнул. Совсем тухло. Потянулся к телефону, включил его и открыл твиттер. Лента запестрела красками, вечеринками, путешествиями — жизнью, которой у него сейчас не было. И реальный мир показался ещё серее, скучнее и мрачнее. Внутри заскребли острые когти. Ли завидовал тому, что видел. Завидовал этой лёгкости, красоте, разделённым с кем-то моментам. Особенно не по себе становилось, когда попадались аккаунты пар — от них веяло любовью, временами страстью и тянущим чувством грусти, ведь такого никогда не бывало у него самого.              А хотелось бы. Да так, чтобы понять, что означает, когда одному единственному человеку принадлежит и душа, и тело.              Феликс тряхнул головой. Нет, так не пойдёт. Такими темпами он себе не отдых устроит, а изъест всего до самых костей. Надо что-то делать. И решение нашлось быстро. Если никто из друзей не пойдёт в клуб, Ли отправится туда один. Что он там думал? Будет совсем не то без них? После выпитой стопки припасённого на чёрный день ликёра стало всё равно. Феликс нацепил на себя чёрную рубашку, кожаные штаны, повесил на шею цепи, часть волос заколол на затылке, а нижние ряды оставил свисать. Вызвал такси и для храбрости, пока следил за приближающимся на карте авто, опрокинул ещё алкоголя.              Ликс начал сомневаться в правильности своего решения, когда встал в очередь и неоном мелькнула табличка «Vertigo». Этот клуб он знал слишком хорошо — компанией всегда приезжали только сюда, потому что по всем параметрам оставались удовлетворёнными. Музыка. Атмосфера. Пространство. Напитки. Люди. Раскованность и отсутствие всяких правил. Никогда не задумывались, чтобы перебраться в другое место — зачем, если и здесь всё устраивает?              Охранники неспешно осматривали сумки, всматривались в паспорта, отсчитывали купюры и цепляли на руки браслеты. Прошло пятнадцать минут, прежде чем успевший протрезветь от ночного воздуха Феликс зашёл внутрь и ощутил, как вибрируют пол, тело, стены. В нос ударили ароматы духов, перед глазами потемнело и тут же вспыхнуло лучами. Разноцветные одежды сливались в одно единое пятно на площадке, руки вырывались из плена танцев — на недолгие мгновения взмывали вверх; рядом с диджеем по обе стороны извивались девушки в облегающих, почти что ничего не скрывающих нарядах.              Выдохнув, Феликс протиснулся через толпу прямо к бару. Сходу заказал себе привычную «Мариинку» и припал к трубочке сразу же, когда бармен протянул коктейль. Малина взорвалась яркой вспышкой на языке и следом утонула в обжигающей сладости соджу. Тепло обволокло глотку, спустилось по пищеводу и согрело всё тело. Ликс прикрыл глаза, позволяя алкоголю разлиться по венам мягким жаром. Шум клуба на секунду отступил, превратившись в далекий гул, но потом хлынул с новой силой, ведь заиграла новая песня. Его любимая, на секунду. В несколько больших глотков Ли опустошил стакан и соскочил со стула, протискиваясь ближе к центру.              Было всё равно, что люди толкались, что танцевали все по большей степени парами или группами. Он пришёл сюда, чтобы насладиться, так зачем всё усложнять? Неважно, кто что подумает. Всем было фиолетово — прямо так, как светило сейчас над центром из прожекторов — и каждый занимался только собой.              И Ликс тоже занялся собой.              Растворился в музыке, позволяя ритму проникнуть под кожу и заскользить по мышцам, каждой клетке тела. Та невидимыми лентами обвивала его силуэт, нежно затягивала узлы и заставляла повиноваться и покорно следовать. Плечи плавно раскачивались в такт басу, бёдра двигались с томной, почти ленивой грацией. Веки опускались, когда особенно сладкий аккорд пробегал по спине мурашками, поднимались, и тёмные, горящие радужки сверкали хищным блеском, который утопал в синеве. Губы слегка приоткрывались, ловя жаркий воздух, а пальцы метались по собственному телу — то по шее, то по груди, то по животу.              Если бы Феликс не оказался в плену песни и атмосферы, то он бы заметил, как на втором этаже пухлые губы приоткрылись, так и не успев прислониться к стакану. Непременно увидел бы, как силуэт, облачённый в белый, выпрямился и провёл рукой вдоль перил. Точно не смог бы оторваться от карих глаз, выцепивших среди скачущих и извивающихся тел только его одного.              Но Феликс не заметил. Танцевал до бесконечности долго, трек за треком, пока мышцы не заныли от напряжения, дыхание не стало прерывистым, а на висках не выступили капли пота. Время потеряло смысл, растворяясь в воздухе. Пять минут. Десять. Двадцать. Полчаса. Энергичная музыка сменилась медленной, и только тогда Ликс наконец остановился, ощутив, как земля слегка плывет под ногами.              Он пробился к бару и рухнул на свободный стул, с наслаждением вытянув уставшие ноги. Грудь вздымалась часто, рот жадно хватал нагретый воздух, а в горле пересохло — тело требовало передышки.              — «Мариинку», — кинул Ли бармену, откинув голову назад.              Пока тот наливал, Феликс провел пальцами по шее и закрыл глаза, все еще чувствуя, как под кожей пульсирует отзвук басов и гудят мышцы. В ушах стоял звон, смешанный с гулом толпы; песня проникала глубоко внутрь, тягуче растекаясь по нутру. Губы сами растянулись в улыбке.              Он был пуст.              И это было прекрасно — не чувствовать ничего, кроме лёгкости и расслабленности. Именно за этим состоянием гнался последний месяц — просто хотел ощутить себя живым, не крутящимся в суете обыденности и оторвавшимся от мира забот.              Стакан скользнул по стойке, и Феликс открыл глаза. Жадно припал к трубочке и втянул холодный алкоголь, отправляющий на седьмое небо от одной только сладости и контрастирующей температуры. Идеальный вечер. Но мог стать ещё лучше.              Феликс развернулся, опираясь локтями о стойку позади. Широко расставил ноги и лениво обвёл взглядом танцпол. Парни и девушки двигались в одном ритме — отпускали самих себя, вручая рукам ночи. Извивались, утопая в разврате мелодий и тянущихся в ответ тел. Их было много — облачённые в разные наряды, переливающиеся под смешавшимися в прожекторах цветами. Но всё не то. Пустота мелькала в них и вызывала лишь безразличие. Они были красивы. Безусловно. Но не цепляли. Не заставляли воображение пылать картинами и изнывать от желания.              Его взгляд скользнул дальше — мимо пьяно целующейся парочки, мимо компании девушек в коротких платьях, мимо одинокого блондина у стены. Феликс вздохнул и допил коктейль, поставив стакан на стойку с чуть более сильным стуком, чем планировал. Может, сегодняшний вечер закончится не совсем так, как он планировал?              Хотя… Тот одиночка по левую сторону у диванчиков выглядел вполне привлекательным. Если Ли выпьет ещё хотя бы один коктейль, то вполне себе прокатит.

My good boy — Orgavsm

Hey pretty boy, you know what I came for

Follow my voice, my fantasy I want you to be my good boy

       Феликс собирался повернуться, когда глаза зацепились за белое пятно, так явно выделяющееся на фоне тьмы и сине-фиолетовых вспышек клуба. Силуэт на втором этаже неспешно шёл к лестнице, ловя вслед взгляды. Собой рассекал тянущийся из углов мрак и являл желание.              Приблизиться. Заполучить. Взять.              Ком встал в горле. Красный обволок пространство слишком резко — тут же превратил всё вокруг в кровавый аквариум, в котором Ли медленно начал захлёбываться. Губы приоткрылись сами по себе, а вдоль позвоночника пробежала дрожь, ведь перед спуском с винтовой лестницы глаза незнакомца обратились прямо к нему и проникли глубоко. Проехались шинами по сердцу и размазали Феликса по этому стулу. Пальцы вцепились в край стойки от промелькнувшей на чужом лице ухмылки.              И чем ближе становился неизвестный, тем сильнее штормило внутри. У Феликса такой дрожи в коленях не было уже пару месяцев. А чтобы так пробирало от одного лишь столкновения взглядов — впервые.              Белый. Только он. Белая майка без рукавов, открывающая взору все мышцы, накинутая сверху сетка, что блистала под неоном и переливалась алмазными искрами, цепочка, цепляющаяся за ключицы, белые рваные джинсы, обтягивающие бёдра. Стало до душноты плохо и до одури хорошо, ведь, оказавшись ближе и сев на соседний барный стул, пришедший по душу Феликса ангел смерти посмотрел на него.              Конец личности Ли Феликса наступил в этом томном взгляде, который обвёл его фигуру снизу вверх и задержался на лице. Перебежал с веснушек на всё ещё приоткрытый рот и метнулся к блестящей от пота шее. Какие-то секунды превратились в вечность, за которую Ликс облизал глазами обтянутые кожей плиты скул, пухлые розовые губы, прямой нос, карие радужки. Зацепился за чёлку, посмотрел вслед лучу света, прошедшимся по чёрным волосам. Те завиты у краёв, концами нежно щекочут кожу.              Нет, всё же ему было очень плохо, ведь жар обволок коконом и вдарил в голову хлеще коктейлей. И сидеть в прежней позе уже не казалось хорошим решением — Феликс свёл ноги и повернулся, упираясь локтями в стойку.              Обхватил губами трубочку и втянул остатки «Мариинки», надеясь, что лёд поможет охладиться, но пожар, вспыхнувший на щеках, нельзя было убрать. Его скрывал только всё ещё горящий алый свет. Музыка тяжёлым грузом легла на плечи, забилась внутрь и сжала всего.              Феликс замер, когда мягкий голос прозвучал рядом. Пробрал до мурашек и вынудил пальцы сжать стакан ещё сильнее.              — «Шоколатье». Одно.              Сердце забилось о рёбра. Вот то, что ему было нужно — так, чтобы всего запекло изнутри и кровь бешено захлестала в венах. Возбуждение схватило за щиколотки, царапнуло икры, ласково ногтями поползло по бёдрам и вдарило в пах, заставляя облизать губы и попрощаться с последними остатками адекватности.              Ли Феликс потерял контроль и на вечер возвращать его больше не собирался.              — Он здесь невкусный, — низкий бас привлёк внимание самой сладкой фантазии, спустившейся с небес. — «Секс на пляже» самый лучший в их карте.              Пухлые губы исказились ухмылкой. Тёмные глаза медленно, больше не скрывая интереса, огладили чёрную рубашку Ли, задерживаясь на шее и выглядывающей груди, спустились к обтянутым кожей ногам. Феликса повело — казалось, что каждый участок тела загорелся, будто его облапали и с концами сорвали одежду. И всё равно стало на остальных, и на музыку, и на время.              Откуда он такой взялся?              — «Секс на пляже». Два, — обратился к бармену, вновь переводя внимание на Ли.              Культурные слова покинули голову. Остался только мат и желание, захлёстывающее с каждое секундой всё больше и больше. Сейчас уже в нём потонет, особенно после того, как незнакомец чуть наклонил голову и алый свет большей тенью лёг на щёку, прикушенную нижнюю губу. И только сейчас мелькнул пирсинг в брови.              Гадство. Полное блядство.              — Часто тут бываешь? — мягкость нежно схватила за горло и стала медленно душить.              — Редко, но… метко, — перенял правило игры. Он тут не был олицетворением стеснительности. Стыд родился позже Ли Феликса. — А ты?              Кончик языка прошёлся по нежной плоти, увлажняя и пригвождая Феликса одним этим движением.              — Первый раз. И как удачно, — добавил с заминкой.              Ли ощущал себя экспонатом, который рассматривают. Будто бы в один момент неизвестный поднялся бы и стал наворачивать вокруг него медленные круги, рассматривая со всех сторон. Между их стульями расстояние в двадцать сантиметров, а по ощущениям в ноль. И Феликс ушёл в ноль, когда им протянули коктейли и чужие губы обхватили соломинку. А взгляд не отрывается — всё прикован к Ли.              — И правда, «Секс на пляже» вкусный.              Сладкая дрожь расползлась по спине, и мурашки запрыгали по предплечьям. От двусмысленности фразы в висках застучало. Феликс отпил; глотку прожёг сводящий с ума вкус.              — Летом особенно, — Ли покрутил трубочку и размешал жидкость, слыша смешок.              Песня менялась песней, но каждая отбивалась о невидимый купол. Они были огорожены от снующих и танцующих тел, от сорванных из-за криков голосов, оглушающих битов. Смотрели, пили и говорили. О чём? Феликс действительно пытался сначала уцепиться и не отвлекаться на воплощение своих кинков перед ним, но это стало невозможно, когда барный стул крутанулся, колени в белой джинсе коснулись его бедра, а рука с выделяющимся переплетением вен расслабленно легла на стойку. Длинные пальцы рисовали на поверхности свои узоры, за которые временами цеплялся Феликс.              А разговор… Вроде, всё началось с музыки… Нет, с алкоголя. А может с обоюдного желания отдохнуть от суеты?              Феликс правда не помнил. Просто слушал, что-то отвечал и откровенно зависал, видя то же самое в глазах напротив. Та же жажда. То же желание, выражающееся в постоянном облизывании этих чёртовых губ, «случайных» соприкосновениях ног и порой касающихся друг друга пальцев. Грудь сдавливало. Ли расстегнул одну пуговицу, и взгляд метнулся прямо в это место.              Так просто не могло продолжаться. Феликс слишком хотел расслабиться. Слишком хотел секса. И слишком хотел этого человека напротив себя. Он наклонился вперёд и упёрся ладонью в обтянутое джинсой бедро. Как же твёрдо и упруго ощущались мышцы. Какой же кайф.              — Пошли в туалет.              В моменте Ли не пережил бы, если бы услышал «Нет». Но его сшибло напрочь от мурлыкнувшего на ухо «Веди» и скользнувших по щеке губ. Совсем невесомо, даже не прижимаясь. Он сглотнул и поднялся. Допил за два глотка коктейль, вытер тыльной стороной ладони рот и пошёл к скрытой за шторами двери. Ощущал, как между лопаток жжёт и всего берёт волнение, что сейчас будет то, о чём он думал.              Стоило двери за их спинами закрыться, замку — щёлкнуть, а подсветке на потолке сменить зелёный на синий, как широкие ладони обхватили Феликса. Одна предсказуемо легла на шею, а вторая расположилась на талии. Ли запрокинул голову и под напором пошёл назад, пока не упёрся ягодицами в ряд встроенных в столешницу раковин.              От оказавшегося впритык тела стало хорошо.              А ещё лучше, когда пухлые губы прижались к его до закатившихся глаз и застрявшего в глотке стона. Они не проверяли, был ли кто в туалете — стало всё равно, ведь головы сорвало обоим. Язык напористо проник в рот, и Ли поддался, изгибаясь дугой от сдавивших шею пальцев и позволяя вылизывать себя. Как же крышесносно. Феликс запустил пальцы в чёрные волосы и надавил на затылок, приближая к себе ещё больше, только расстояния уже не осталось.              Ладонь съехала с талии на ягодицу, бедро, вынудила сесть на столешницу и обхватить ногами выточенный стан. Пах столкнулся с пахом. Оба замычали в поцелуй, и накатившая страсть выразилась в грубости. Зубы оттягивали губы, прикусывали до сладкой боли; пальцы безжалостно сжимали всё, что попадалось. Феликс задыхался от хватки. До головокружения приятно.              Холодный край раковины впился в бедро, но неприятное ощущение тут же растворилось в волне жара, накрывшей с головой. Губы незнакомца были влажными, сладкими от коктейля — Феликс ловил каждый вкус, каждый вдох, смешанный с его собственным.              — Мы даже не познакомились, — прошептал тот прямо в губы, пальцы сжали шею ещё сильнее. На коже останутся следы, но как же всё равно. Пусть продолжает, слишком нравится.              Феликс в ответ впился ногтями в спину, чувствуя, как под тонкой тканью майки и сеткой напрягаются мышцы. Он захватил нижнюю губу между зубами, заставив незнакомца резко вдохнуть — и тут же отдал поцелуй глубже, языком, голодно, без права на передышку. Ему просто хотелось целовать до онемения и окончательного помутнения. Но, похоже, только у него были такие планы.              Большой палец надавил на ямку под подбородком, вынуждая оторваться и поплывшим взглядом посмотреть в глаза. Но Ли зацепился в итоге за раскрасневшийся рот.              Так и манил. Ликс потянулся вперёд, но его остановили — рука предупреждающе напряглась и не позволила приблизиться.              — Как тебя зовут?              — Феликс, — голос хрипл, ниже обычного, и реакция не заставила себя ждать — незнакомец выдохнул.              — Хёнджин.              — Хватит трепаться, Хёнджин, — дёрнул за бляшку ремня на себя и смял губы.              Музыка в туалете разливалась возбуждением — то скользило в неспешной мелодии, гулких и глубоких басах, замедленном ритме, отскакивающих от стен влажных словах. Руки Хёнджина легли на бока, спустились на ягодицы и рывком притянули к себе. Бёдра толкнулись, и Феликс не сдержал стона. Одну руку отставил в сторону и нечаянно включил кран. Вода забила по раковине, брызгами отлетела на мявшую задницу ладонь, предплечье, оседая каплями и скатываясь по коже.              В голове гудело белым шумом.              Желание накрыло — липкое, невыносимое, сводящее с ума. Феликс чувствовал, как кровь стучит в висках, как кожа горит под прикосновениями, как низ живота сводит судорогой от неудовлетворённости.              Ему хотелось упасть на колени прямо сейчас и заставить изнывать, чувствуя, как стягивают в кулак волосы. Желал прижаться телом к холодной плитке стены или к этой самой столешнице. Отдать себя — полностью, без остатка, лишь бы Хёнджин не останавливался и сделал уже хоть что-нибудь. Об этом прошептал и попытался расстегнуть ремень, представляя, как хорошо ему будет совсем скоро.              Но в противовес сладким картинам реальность подкинула другую — в которой рука мягко легла на грудь и отстранила. Губы с чмоком разорвались, пылающие и опухшие. Ничего не понимающий Феликс рвано дышал, обжигался от соприкосновения кожи с кожей грудной клетки.              Синий неоновый свет струился по стенам, превращая кафельную плитку в мерцающую водную гладь, а их отражения в зеркалах — в призрачные силуэты, олицетворяющие безумие.              — Ты думал, я из тех, кто довольствуется одноразовым перепихоном? — Его голос стекал по коже Феликса горячими волнами.              Ли глазами-блюдцами посмотрел на тяжело дышащего Хёнджина. Разве не этого они оба хотели? Забыться на вечер и… И что потом Феликс не думал, потому что хотел жить в этом моменте, когда пульс зашкаливал, возбуждение переваливало отметку в тысячу и прогрессивно росло, а самообладания было всё меньше. От него остались одни ничтожные крупицы. И Хёнджин только добивал его.              — А чего ты тогда хочешь? — тихо, опасливо, пытаясь утихомирить бурю эмоций.              Но не удалось.              Ладонь скользнула под рубашку, огнём прожгла втянувшийся вмиг живот и рёбра, заставив Феликса выгнуться. А потом легла точно туда, где из груди вырывалось сердце.              — Больше хочу.              Феликс не успел попросить объяснения, ведь вторая рука обхватила его щёку, провела по веснушкам пальцами и губы вжались в его без прежнего напора. Язык чувственно соприкоснулся с его языком, прошёлся по ряду зубов и напоследок провёл по нижней губе.              — Больше — это что? — Ли туго соображал, особенно тогда, когда одна рука ногтями царапнула его грудную клетку, а другая обхватила подбородок и приподняла.              Хёнджин наклонился и мелкими поцелуями проложил дорожку от кадыка к уху. Он впился зубами в чувствительную кожу, заставив Феликса тихо вскрикнуть, а затем перешёл на шёпот, горячий и липкий, как сам грех:              — Твой номер телефона, например. И ещё одну встречу.              Феликс потерял себя ровно в ту секунду и в тот день, когда в контактах появился Хёнджин. И окончательно сошёл с планеты, когда ему прямо в губы после очередного мокрого поцелуя и лёгшей на пах ладони сказали: «Но всё же я не могу отпустить тебя таким».              Обувь слетела, штаны с нижнем бельём упали на пол, а оголённые ягодицы прокатились по столешнице. Феликс вжался затылком в зеркало позади и заскрёб по нему ногтями, оставляя смазанные следы пальцев, когда Хёнджин забросил его ноги на плечи и взял член в рот. Без предупреждения. Сразу. Обхватил и закачал головой, избивая хлюпающими звуками. Этот ангел с сущностью демона высасывал из него всю душу и заставлял стонами перебивать играющую музыку. Ли не думал о том, что это всё было неправильно. Он хотел наслаждение — и он получал его сполна.              Лампочки зажглись фиолетовым. Перед глазами запрыгали звёзды, а пальцы вплелись в чёрные волосы и насаживали.              Быстро.              Глубоко.              Мокро.              Узко.              Обжигающе горячо.              Язык так правильно обводил вены, кончиком толкался в уретру, и щёки втягивались в вакуум до нереального наслаждения и всхлипов. Феликс отвернул голову и впился зубами в предплечье, когда тело прошибло и всего изогнуло. Перестал обращать внимание на затёкшую шею, на то, как подрагивали ноги. Не заметил, когда рубашка расстегнулась вовсе и скомкалась за спиной, съехав с плеч. Всё равно было.              Мутным взглядом столкнулся с выпрямляющимся Хёнджином. Тот провёл пальцем по нижней губе и слизал белёсую каплю.              — Сладкий.              Феликсу вдарило. Он проморгался, после чего потянулся к Хёнджину и поцеловал. Понимал, чем вызвана эта сладость — остатками «Секса на пляже». И оттого ощущалось ещё приятнее, развратнее. Ли не думал — он просто делал. Ловко расстегнул ремень, дёрнул ширинку, приспустил джинсы с боксёрами и обхватил налитый кровью член. Хёнджин подался вперёд, упираясь руками в столешницу по обе стороны от сидящего Феликса, и уткнулся в изгиб плеча и шеи лбом.              — Не одному же мне наслаждаться, так? — прилетело уже ему низким басом, и частые выдохи стали срываться с губ.              Мягко, тяжело, много. Лёгкие пытались захватить больше воздуха, но всё без толку. Кожу опалял приоткрытый рот Хёнджина. Ликс взялся за заднюю часть его шеи и стал сминать, пока прокручивал кулаком и ускорялся. Ощущал, как бёдра толкаются и слишком резко соприкасаются с рукой, отчего закатывал глаза и представлял совсем другие картины. Куда более откровеннее.              Хотя это и так было самым настоящим безумием и ярким воплощением фантазий. Хёнджин поднял голову и ворвался в рот с языком. Тихо мычал, и Ликс ловил эти сладкие звуки, исходящие от него. Издал нечто подобное в ответ, когда его ладонь обхватила сверху ладонь больше, пальцы так же сомкнулись кольцом и стали двигаться быстрее.              Феликс разорвал поцелуй и откинулся назад, упираясь локтем в столешницу и лопатками — в запотевшее стекло. Шире развёл ноги, позволяя Хёнджину подойти ближе, и не смел останавливать движения. Его рука утонула в чужой, непроизвольно сжала член сильнее, и шумное дыхание заполонило комнату.              Приставив язык к уголку губ, следил за тем, как сперма начинает стекать по животу, а потом глянул на причину беспокойного сердцебиения и слишком прекрасного вечера. Растрёпанный, мокрый, слишком горячий.              И в моменте Феликс понял, что хочет увидеть его вновь. Возможно, это было лишь помутнение разума, вызванное алкоголем, но простое желание не отпускать так просто укрепилось внутри.              И номер в контактах заставил поплывшего Феликса улыбнуться, смотря на просыпающийся город через окно такси.              Болезнь, которая настигла Ли, называлась «Хван Хёнджин». Они переписывались каждый день после той встречи, созванивались по вечерам и говорили обо всём, начиная узнавать друг друга. Будто бы это надо было делать до того, что они совершили в туалете клуба, но у Ликса всегда по жизни всё шло через одно место, а он и не противился.              Особенно, когда это место было таким.              Сначала с Хёнджином было неловко общаться. Под обед Феликс с болящей головой поперхнулся водой, когда ему написал его новый знакомый. Жар коснулся щёк, ведь картинки вспыхнули перед ним пожаром. Ему было странно, ведь все люди, с которыми он когда-либо сталкивался на пару часов в клубе, оставались именно там и всё не выходило за его пределы. А тут… А тут вышло. Утерев рукавом кофты губы, Феликс зашёл в чат и напечатал в ответ: «Привет».              Кто бы знал, во что это всё выльется.              Видеться первый раз не в залитом тьмой и неоном помещении, а на улице было странно. Хёнджин выглядел иначе — в повседневной одежде, уже без тех сводящих с ума цепей и блестящей сетки, но не менее завораживающе. Что-то цепляло в его внешности, но Ликс не мог понять, что именно. Просто смотрел порой слишком пристально, и в ответ получал такой же взгляд.              Не знали сначала, о чём говорить, ведь, переписываться было намного легче, однако Феликс предложил пройтись до площади и разговор зацепился за красоту летнего Сеула, а потом перескочил на другие города, желание слетать в другие страны и увидеть больше мест, из-за которых дыхание замирает.              У них оказалось много общего — перекликались увлечения, вкусы в музыке, еде.              И в последующие разы общаться становилось всё легче и легче. Феликс узнавал его, и сам не замечал, как стал интересоваться ещё больше.              Хван работал программистом в одной из ведущих компаний Сеула за счёт того, что в прошлом участвовал в конкурсах, форумах и выигрывал гранты за созданные своими руками проекты. Он жил один в однокомнатной квартире недалеко от центра Сеула, любил готовить, но времени чаще всего не хватало, поэтому сидел на доставке, работал до бесконечности много и долго, порой засыпая за столом.              В этом они с Ли были похожи. Тот так же уставал на скорой, мог неделю проводить без выходных и порой выходил на дежурства в больницу, ведь персонала катастрофически не хватало. К зарплате надбавка небольшая, но Феликс в ней не особо нуждался. Так, просто, безвозмездно помогал. И очень часто по ночам, сидя в коридоре и заполняя бумаги, слушал льющийся из трубки голос Хёнджина.              Он рассказывал, как прошёл день, о своих планах, возмущался несдержанностью некоторых клиентов, отчего Феликс улыбался. Слишком забавно у Хёнджина менялась интонация в такие моменты. Порой зависал, когда Хван делился историями из жизни, и Ли непроизвольно рассказывал о себе. Приставлял к губам ручку, смотрел на лежащего в конце коридора деда, которому не хватило места в палате, и говорил тихо, чтобы никого не потревожить.              Стены больницы слышали их тайны и впитывали в себя. И Феликс всё впитывал, не понимая, как Хёнджину всего за три недели их общения удалось пробраться в него глубже и поселиться в мыслях.              Когда Ли рассказывал друзьям о своём походе в клуб и фееричном завершении вечера, они не ставили на то, что этот «ангел» продолжит общаться с ним. Так, появится в первые дни, поймёт, что секс сразу не светит и упорхнёт на крыльях обратно в «Vertigo», чтобы найти более доступного парня. Но всё закружилось и завертелось иначе, подхватывая Ликса и унося его в это безумие.              Хёнджин подъезжал в некоторые дни к его дому, глушил двигатель и писал «Выходи» — и Феликс выходил, растрёпанный и сонный, чтобы утонуть на заднем сидении в его губах, в его руках, которые оглаживали изгибы и притягивали к себе, укрывая в объятиях. Перешёптывались, боясь нарушить тишину, и говорили первое, что приходило на ум. Так спокойно и так желанно. Целовались долго, не в силах отлипнуть. Кусали, зализывали и проникали до самых гланд, даря прикосновения.              Ходили в кафе, пожирали не только еду, но и друг друга глазами. Хёнджин как-то просто смотрел, как Феликс облизывает ложку. Кончиком языка обводил металл и следом увлажнял губы. В головах щёлкало, и в воздухе разом поселялось электричество. Хван потащил его в туалет, где приглушённые стоны потерялись в звуке льющейся из-под крана воды.              Ходили по набережной и совсем случайно цеплялись друг за друга пальцами, пока в конечном счёте не выдерживали и не переплетали их намеренно, когда никто не видел.              Изводили друг друга не только текстовыми сообщениями, но и голосами — хриплыми, срывающимися по ночам в телефонной трубке. Хёнджин мастерски умел растопить его одним только шёпотом, описывая, что сделает, когда окажется рядом. Феликс кусал край подушки, едва сдерживая вырывающиеся из глотки звуки, ведь всё тело горело. Он хотел Хвана ещё с той ночи в клубе, но каждый раз, как они пресекали черту — распалялись, избавлялись от верхней одежды и припадали губами к коже, Хёнджин останавливал его. Возвышался над Ликсом и дразнил, сжимая его щёки одной рукой и в раскрытый рот бросая: «Потерпи».              Четыре недели. Месяц. Полтора.              Сколько можно терпеть? Это какой-то тест на выдержку?              Феликс с треском его проваливал, потому что внутри всё изнывало и тянулось к Хёнджину. Желал заполучить его целиком, ещё не до конца понимая, что это «целиком» касалось не только тела. Ведь если бы дело было в одном лишь сексе, Ли ещё бы на второй неделе нашёл кого-то, кто выбил бы из него всю дурь и скомкавшееся в порочный узел напряжение. Сотни красивых тел мелькали в клубах, на улицах, в приложениях — но ни одно из них не заставляло его сердце биться чаще.              Было что-то глубже.              Корнями проникло в него и начало оплетать внутренности.              В голове — воспоминания, как Хёнджин смеялся, запрокинув голову, когда Феликс рассказывал анекдоты. Как гладил его волосы после ночных смен в больнице, даже если сам был измотан и едва держал глаза открытыми. Как целовал его в темноте — нежно, влажно, а потом так, как нравилось обоим — грубо и с напором, комкая одежду. Как творили одно безумие на двоих — приносили наслаждение, но не переходили ту самую черту, которую Феликс уже хотел стереть в порошок.              И однажды получилось это сделать. Их первый полноценный раз случился в тот день, когда Феликс пришел просто посмотреть кино.              

Feel My Body Burn — Orgavsm

      Фильм забылся на пятой минуте.              Экран мерцал, герои что-то говорили, но их голоса тонули в гуле крови в ушах. Потому что Хёнджин провёл пальцем по его шее — медленно, а потом так сладко поцеловал под ухом, прикусывая следом кожу, что Феликс не выдержал. Положил ладонь на затылок, путаясь пальцами в тёмных волосах, и вгрызся в губы. Языком проник глубоко, жадно заглотил воздух в перерыве и потом припал вновь, потому что был не в силах оторвать себя от него.              Не было слов — были пьяные взгляды, изнывающие тела и жажда наконец добраться друг до друга.              Спотыкаясь, пошли до душа. Горячие капли забили по кафелю, вещи улетели на пол. Пар уже клубился в воздухе, когда Феликс прижался грудью к холодной кафельной плитке и прислонился к ней лбом. Гель скользнул по коже, размазался широкими ладонями, бесстыдно лапающими каждый сантиметр. Пальцы скрутили соски, и Ли подался назад, ягодицами ощущая чужое возбуждение.              — Если ты сейчас что-нибудь не сделаешь, я тебя придушу, — прошипел он, выглядывая из-за плеча.              Мягкий смех коснулся слуха и разбился вместе с льющейся водой. Хёнджин взял прижатые к стене ладони и положил их Феликсу на ягодицы, вынуждая раздвинуть шире. Медленно опустился на колени позади; горячее дыхание обожгло влажную кожу.              — Держи себя открытым для меня, — прозвучал низкий голос.              Феликс готов был умереть от того, как похабно и интимно это прозвучало. Он уже во всех планах готов был это делать — душой, телом, всем естеством.              Язык мучительно медленно скользнул по коже. Феликс вздрогнул и сильнее впился ногтями в ягодицы, когда горячая плоть обвела его вход, лаская кругами, то нежно, то напористо. Мазками проходилась по нему, заставляя прощаться с остатками самообладания. Нет, его не было вовсе, когда Хёнджин находился рядом. Это были несовместимые вещи.              Скулёж вырвался тогда, когда кончик языка внезапно углубился, заставив мышцы сжаться и податься назад, навстречу новым ощущениям. Феликс до боли прикусил нижнюю губу и задышал часто от рук, водящих но ногам, животу, задевающим до мурашек член.              Сладкая пытка, которая стала ещё ужаснее, когда один смазанный гелем палец вошёл внутрь, пока язык не прекращал движения. Невозможно. Ликс до боли вжимался лбом в плитку, ощущая, как вода стала раскалённой лавой — плавила его голову, плечи, спину и соблазном стекала с него на Хёнджина.              Он что-то говорил, но слова тонули между поцелуями, лизанием и укусами в нежную кожу бёдер. Зубы оставляли свои следы на ягодицах, дразняще и нежно — на запястьях, пока палец продолжал проникать глубже и уже легко скользил вдоль стенок. Феликс промычал сильнее от второго, который вписался глубже. Нашёл тот самый участок, от которого зрение поплыло белым и всю грудь сковало. Дышать невозможно. Слишком жарко.              Ликс застонал, прогнулся, сжимая руки на своих ягодицах крепче, раздвигая себя ещё шире, умоляя без слов.              — Хён… — голос сорвался, когда пальцы резко раздвинулись, а язык вплотную прижался к расслабленному месту, входя внутрь.              Горячо.              Мокро.              Невыносимо.              Феликс закусил губу до крови, чувствуя, как тело натягивается струной и как живот сводит от приближающейся разрядки. Начал сильнее подаваться бёдрами назад и не сдерживал частых выдохов. Он уже видел, как долгожданное наслаждение тянется к нему и настигает.              Но Хёнджин отпустил его в последний момент, оставив пустым, дрожащим, неудовлетворённым. Разочарованное мычание протестом сорвалось с губ. Он обернулся через плечо, щурясь от бьющей в лицо воды и пытаясь понять, что случилось. Хван развернул его к себе и обхватил лицо, целуя развязно, тягуче.              — Кончать ты будешь только на мне, Ликс, — провёл языком по опухшей, красной плоти и рывком подхватил Ли на руки.              Ноги обвились вокруг торса, ногти тут же оставили полосы на плечах.              Мир сузился до одного пронзающего ощущения — Хёнджин вошёл в него медленно, неумолимо, заполняя до краёв, до самой глубины, где пульсировало нестерпимое желание.              Феликс не сдержал стона прямо в раскрытый только для него рот. Чувственно прижался к губам и вдохнул витающий в воздухе аромат вишни. Дрожал, горел под бьющими по ним каплями. Каждый сантиметр продвижения заставлял живот сжиматься от непривычного растяжения, от невыносимой полноты, от того, как чертовски хорошо это ощущалось.              — Ты… боже как узко… — Хёнджин отстранился и прохрипел прямо в его ухо.              Голос сорванный, грубый от напряжения. Пальцы впились в бёдра Ли, неспешно опуская на себя. Хван провёл носом по шее и следом затянул кожу, оставляя мелкие красные пятна. Почти что нежными толчками подбрасывал, вынуждая спину скользить по плитке. Феликс из-под полу поднятых век смотрел в застеленные дымкой возбуждения глаза и видел там не только страсть.              Намного больше. То, что заставляло сердце скручиваться, держать рот открытым и выпускать звуки, предназначенные только для одних ушей. На кончике языка дрожало имя Хёнджина и срывалось каждый раз, как только член выскальзывал и размашисто входил, заполняя ещё глубже и так нужно. Кожа стучала о кожу. Вода рассыпалась алмазными каплями по полу, жаркий воздух душил невидимыми лентами.              Слишком горячо. Слишком тесно. Слишком медленно.              — Быстрее, — хрипло вылетело, и Феликс вскрикнул, оттого, как Хёнджин проник.              В ушах шум, в висках пульсация, как и во всём теле. Нежность вспыхнула огнём и пеплом осыпалась к ногам. Движение резче, безжалостнее. Каждый толчок выбивал из Феликса прерывистые стоны, смешивающиеся с хлюпающими звуками их тел. Губы, только что ласкавшие шею нежными поцелуями, теперь кусали до боли, оставляя на коже багровые отметины.              Феликс чувствовал, как его тело разрывается между «хватит» и «ещё» — каждый нерв будто оголён, каждая клетка кричит от переизбытка. Больше. Необходимее. Хёнджин впивался пальцами в его бёдра, прижимая ещё ближе, забивал собой полностью, и Феликс уже не понимал, где заканчивается боль и начинается наслаждение. Это было слишком. Это было идеально.              В ушах звенело, дыхание спуталось в один сплошной хрип, а мир сузился до одного — до него, до этого, до сейчас.              — Смотри, — Хёнджин одной рукой обхватил лицо и повернул к зеркалу, к их отражению, уже затянутому пеленой пара.              Феликс простонал. Прямо на стене напротив душевой кабины шло широкое зеркало с подсветкой по контуру. Он увидел себя — раскрасневшегося, изогнутого, с перекошенным от наслаждения лицом, с губами, распухшими от поцелуев.              Увидел, как его тело принимает Хёнджина, как мышцы живота подергиваются от каждого толчка, как капли воды скатываются по его груди, соскам, напряженному прессу. Как напрягаются ягодицы Хвана и руки соблазнительно обхватывают его тело.              Хёнджин проник глубже, и Ликс застонал, запрокинув голову и упираясь затылком в стену. Движения стали резче, грубее, точнее — каждый толчок бил прямо в простату, заставляя искры вспыхивать перед глазами. Но он не мог оторваться от их отражения. Затянуло всего, когда Хван вновь припал к его шее, и Ли вплёл пальцы в мокрые волосы, прижимая ещё ближе к себе и сгорая от жара дыхания.              Он захлёбывался, но далеко не водой. Слова распадались на отдельные звуки, на стоны, хрипы и мольбу. Пальцы обхватили его горло, сжали ровно настолько, чтобы лишить воздуха, но не сознания.              Темнота сгустилась по краям зрения, звуки приглушились, осталось только ощущение — Хёнджин внутри, Хёнджин под кожей, Хёнджин в лёгких, Хёнджин вокруг.              Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин.              Начал шептать его имя, а после оно отскочило от стен мольбой.              — Кончай, — сорвалось приказом, и Ликс зажмурился, взорвавшись тихим криком.              Сперма заляпала выточенный пресс, стекла по их телам следом за водой. Сознание поплыло в сладком, беспощадном тумане, который накрыл его вмиг. Горло пылало под хваткой, но широкая ладонь спустя мгновение вернулась на бедро. Хван продолжал двигаться, выжимая из него последние капли.              И чувственное тело вздрагивало, распадалось на атомы.              Пухлые губы растянулись в немом стоне, обнажая сжатые зубы, а пальцы впились в ягодицы Феликса. Хёнджин вогнал себя до предела, застыв глубоко внутри, и Ли ощутил пульсацию и как его заполняют до дрожи в коленях.              Ведомый желанием, Ликс обхватил мощную шею и обнял, опуская голову и дыша глубоко. Сердце вырывалось из груди, невидимыми нитями переплеталось с точно таким же. Хван сделал шаг назад, подбросил Феликса и одной рукой обхватил талию, пока второй начал водить по спине.              Хорошо. До безумия. Ликс тогда спал мёртвым сном, прижавшись к телу Хёнджина и дыша им.              Без кошмаров.              Без одиночества.              Только тепло.              Только он.              Ему было так прекрасно, как не было никогда.              Каждая свободная минута их жизни теперь превращалась в исследование новых граней друг друга, новых желаний, новых способов заставить мир вокруг исчезнуть. Когда недели были не такими забитыми и выпадали выходные, они проводили их в кафе, кино, гуляли по Сеулу до бесконечности долго, пока мышцы не затекали, приходили на набережную, садились на каменный выступ и смотрели на воду. Им не нужно было даже говорить, чтобы чувствовать застилающее разум спокойствие. Переплетались мизинцами и качали ногами, подобно подросткам, а не взрослым людям.              Блаженно. Хорошо.       В августе Феликс решил познакомить Хёнджина с друзьями. Не было особых причин — просто однажды осознал, что хочет, чтобы они увидели того, кто теперь занимает все его мысли. И место для встречи выбрал символичное — тот самый клуб, где их с Хваном пути впервые пересеклись. Там, среди мигающих неоновых огней и оглушительной музыки, началась их история. Он представлял, как Чанбин поднимет бровь, оценивая Хёнджина, как Джисон засыплет его вопросами, а Чонин будет стараться не показывать своего любопытства.              Так и произошло. Однако Ли не учёл того, что Хван обладал каким-то природным обаянием, иначе происходящего он объяснить не мог. Они сели у бара, и Хёнджин сразу поймал общую волну. Легко влился в разговор, смеялся над шутками Чанбина, обсуждал с Джисоном последний сезон дорамы, которую они, оказывается, оба смотрели, а Чонину даже дал пару советов по диплому. Феликс наблюдал, как его друзья размякают под этим обаянием, и почувствовал странное тепло в груди.              С Хваном общались на равных, будто бы он давно уже входил в их круги. Только никто не знал его статуса рядом с Феликсом. Когда Хёнджин отошёл в туалет, друзья повернулись к Ли и напрямую спросили: «Вы мутите?»              Вопрос ударил под дых. Они ничего подобного не обсуждали. Просто негласно стали важной частью жизни друг друга, без которой невозможно было уже представить ни дня. С утра просыпались и заходили в чат, желая доброго утра, переписывались в перерывах, встречались по возможности, созванивались ночью, когда, уставшие, не могли соскрести себя с кровати. В выходные утопали друг в друге, приносили удовольствие и… И в один момент даже это стало не таким важным. Феликс мог приехать к Хёнджину и готовить вместе с ним обед, завалиться на диван и смотреть детективный сериал. Они оба вскрикивали и негодовали из-за поступков героев, ставили на паузу и обсуждали, как тем нужно было поступить.              Порой ходили по магазинам за покупками. Как-то раз Хёнджин сидел на пуфике с пакетами и смотрел на Феликса, который выходил из кабинки, подходил к зеркалу в пол и осматривал себя со всех сторон. Если видел протянутый в отражении «класс», кивал, а если пухлые губы вытягивались в тонкую линию и глаза прищуривались, вздыхал и шёл мерить другую одежду.              Хёнджин будто бы всегда был рядом, и до той самой встречи в клубе жизнь без него казалась размытой, такой пустой.              Но… Они никогда не обсуждали, кем друг для друга являются.              Друзья с привилегиями? Очень хорошие знакомые?              Феликс не задумывался об этом до этих пор. Как-то рассеянно уставился в стакан и повёл плечом, не зная, что ответить. Прежнее настроение улетучилось, и стало паршиво. Они никто друг другу — просто по воле судьбы столкнулись и, значит, в любой момент могли разойтись. Ни к чему не обязывали, никаких условий не выдвигали, ничего не обсуждали.              Прекрасно.              Когда Хёнджин вернулся, он уловил повисшее в воздухе напряжение. Особенно нервно стало из-за поникшего Ликса. Посмотрел на Джисона, качнул головой, без слов спрашивая: «Что случилось?» — но тот лишь отмахнулся, как и остальные. Хван тихо выдохнул. Подошёл, и пальцы скользнули по шее Феликса — мимолетное, почти невесомое касание, но его было достаточно, чтобы дрожь пробежала по спине.              Ликс повернул голову, видя, как его ангел снова под этим синим светом, снова в этом белом наряде, как в первый раз, смотрит так пристально, будто бы действительно беспокоится. И от этого стало хуже. Ужасно захотелось выпить. Он заказал у бармена «Секс на пляже» и спросил у Чанбина по поводу больницы — нашли ли кого-то из сотрудников. Ему нужно отвлечься. Даже если тяжело и эти карие глаза прожигают в нём дыру.              Вечер тёк напряжённо. Особенно между двумя. Басы гулко отдавали в груди вместе с сердцем, музыка растекалась по венам с алкоголем, а разум постепенно освобождался от оков душащих мыслей. Кучкой, они завалились на центр танцпола, позволяя ритму повести тела. Прыгали, срывали голоса и загорались каждый раз, как только звучал знакомый трек. В один момент широкая ладонь скользнула по талии, повела в сторону. Феликс едва не упал, но его придержали и вынудили отдалиться от друзей, чтобы оказаться наедине. То, чего он избегал.              Ли смотрел на белые рваные джинсы, в поле зрения мелькали скачущие ноги других людей. Тяжело. Очень. В груди узел скрутило, и он не понимал почему. Пальцы нежно прошлись вдоль нижней линии челюсти и подняли голову, вынуждая посмотреть в глаза Хёнджина. Тот ничего не спрашивал — перебегал от зрачка к зрачку, мысленно оглаживал всё лицо и пытался понять, что гложет чужую душу.              Кажется, понял.              — Поехали ко мне?              Слюна скопилась во рту, и ком стал в горле. Разве он вообще мог сказать ему нет?              С ним всегда «да».              Феликс обнаружил друзей вновь у бара. Поплывший Чонин икал, то и дело поправляя спадающие с переносицы очки, Чанбин сидел в телефоне, а Джисон кокетливо улыбался одному парню, севшему на стул рядом. Ли предупредил всех, что уходит, и каждый попрощался тепло. Даже Хёнджина обняли, стуча по спине ладонью.              Дорога в такси прошла в молчании. Хван держал его руку на своём колене, большой палец водил по внутренней стороне запястья. Феликс смотрел в окно, но видел будто бы ничего — только чувствовал слишком много, непозволительно. Так быть не должно.              

Your Kind of Love — Orgavsm

      Квартира Хёнджина поглотила их тишиной. Напряжение повисло в воздухе и возбуждение ожидаемо накатило на обоих, ведь стоило оказаться наедине — вне посторонних глаз — как всё рушилось. Дверь квартиры захлопывалась, одежда летела на пол, а воздух наполнялся хриплыми стонами и шёпотом грязных слов.              Феликс больше не сдерживался. Хёнджин позволял. И брал в ответ.              С ним Ликс открыл ту часть себя, о которой даже не догадывался — жадную, неугомонную, готовую на всё.              Поэтому даже не сопротивлялся, когда после мокрого поцелуя, слетевшей одежды и душа алые ленты сковали его запястья, стянули глаза, позволяя видеть только темноту и обостряя чувствительность на максимум. Он без того сегодня был таким — с самого клуба, но сейчас всё в тысячу раз стало острее. Ладонь мягко надавила на грудную клетку, и Феликс прижался лопатками к одеялу. По комнате витал аромат зажжённых карамельных свеч, будто бы даже треск деревянных палочек под давлением огня улавливался слухом.              Феликс изогнулся. Шелк холодил кожу и бросал следом в жар от одного осознания, в каком виде он сейчас лежит — на запястьях алые полосы концами касаются вен, оголенное тело сплошь с кончиков пальцев до головы покрыто мурашками и впалый живот втягивается чуть ли не от каждого вздоха и близости родного тела. Глаза скрыты мягкой тканью, а под ней — чернота.              По нижней губе неожиданно скользнул палец, мягко надавливая и вынуждая открыть рот в приступе срывающегося стона.              — Я же ещё не начал, Ликс, — чертова усмешка так отчётливо отпечаталась за опущенными веками.              Ее хотелось стереть. Прижаться к ней губами и слизать всю эту дурь, которая изводила его самого.              Палец скользнул в рот и подушечкой обвел язык. Мягкий. Горячий. Податливый только для него.              Ли не сдержался и слабо укусил, а следом плотно обхватил губами, начиная посасывать. Но не этого он хотел почувствовать. Другое. Увесистое. Увитое венами и истекающее предэякулятом. Слишком сильно желал, только ему не давали.              С мокрым звуком и шумным выдохом палец выскользнул.              — Чего ты хочешь, малыш? — шепот сковал искушением.              — Тебя.              Широкие ладони скользнули по ногам Феликса и дёрнули его за щиколотки. Тело прокатилось по кровати до края, и пятки упёрлись в деревянное изножье.              — Как именно?              Пальцы медленно огладили колени, спустились на внутреннюю сторону бедер. Мучительно приблизились к сочащейся смазкой головке. Дуновение воздуха обдало пламенем — Ли изогнулся, закусывая по-блядски свои красные губы. Они опухли от количества поцелуев, от того, как клыки впивались в нежную плоть и норовили разорвать ее от переизбытка всего того, что творилось внутри. Безумная страсть, готовность ради одного человека отдать всего себя и принять в ответ.       Хёнджин развязал в нём что-то, что нельзя было затянуть обратно.              И теперь Феликс тонул — не в страсти, а в чём-то гораздо более тёплом.              И гораздо более страшном.              Любовь до бесконечности и обратно, пожирающая сердца и оставляющая от них обоих лишь пепел.              Феликс умирал, а Хенджин его возрождал — медленными и тягучими поцелуями, нежными касаниями, трепетными признаниями.              Тепло. Нежно. Маняще.              Потом заставлял гореть заживо в всполохах страсти, и спокойный Феликс в ту же секунду открывал дверь в комнату своих желаний, где не было места страху и неловкости.              Только обжигающая правда, как багровые пятна вдоль шеи.              — Хочу попробовать тебя, — выдавил из себя пытаясь дотянуться, но разочарованный вздох сорвался, когда Хенджин обошёл стороной член и начал ласкать тазовые кости.              — Да? — его голос был везде: в ушах, глотке, закрытых глазах, тьме, которая обретала его лицо.              Сладкий плод мечтаний с заострёнными скулами, пухлыми губами, идеальным носом и глазами, которые были глубже самой ночи. Феликс хотел его увидеть, да не мог — мешали эти алые ленты, сковывающие его.              Пальцы потянули на себя за талию, и Феликс вынужденно поднялся. Осторожно коленями подполз к краю, бережно удерживаемый Хенджином, и замер.              Будто воздух двинулся, а вместе с ним сам Феликс, ведь язык мокро прошёлся по его мочке и Хван жаром обдал ухо, выдыхая:              — Открой рот, сладкий, — поцелуй в шею убил остатки самообладания и мыслей.              В голове пустота; сердце из груди вырывается и больно ударяется о ребра. В темноте белые звёзды запрыгали от одного лишь мягкого, мурчащего голоса и слабого укуса зубов.              Феликс исполнил приказ: с готовностью раскрыл рот и высунул язык, нетерпеливо ерзая на месте. Руки так и тянулись выше — обхватить, провести вдоль ствола и направить прямиком в него.              Каждый шорох стал осязаем — слуха ласково и нетерпеливо коснулось скольжение халата, упавшего на пол, тихое шипение и скрип собственных нервов, которые были на пределе.              Феликс вздрогнул от пальцев, которые коснулись подбородка и мягко погладили линию челюсти. А потом головка скользнула по языку. Вперёд. Назад. Постучала по широкой части, заставляя Ли вцепиться в одеяло и сжать его до побелевших пальцев. Смазка сочилась и стекала точно на розовую плоть. До помутневшего желания. До содрогающегося возбуждением тела. До скопившейся слюны и жажды.              Феликс качнул головой и сомкнул губы на члене. Довольно промычал, ощущая вес плоти и то, как правильно чувствуется ее мягкость. А следом переплетения вен, которые отпечатались узорами перед глазами со следующим качком. Хёнджин пах вишней — самой сладкой, душащей одним своим ароматом и заставляющей с упоением втягивать каждый сантиметр. Пальцы отцепились от одеяла и сомкнулись на основании, помогая и вынуждая Хенджина запустить руки в светлые волосы и сжать у корней. Шелк холодил запястья, повязка на глазах мешала лицезреть разворачивающуюся перед ним картину. Самую прекрасную. Но Феликс покорно принял правила игры и исполнял то, что так желал.              Брал целиком.              До скопившихся в уголках глаз слез, которые впитывались в повязку. Рассыпался на мелкие осколки от того, как ему нравилось. Невозможно так чувствовать — словно эти ленты обвязали его горло и до боли сдавили, позволяя чувствовать скользящий в глотку член ещё отчётливее.       Во тьме искры скачут, и воображение рисует своё полотно: на нём в залитой слабым жёлтым светом комнате у кровати стоит Хёнджин — подаётся бёдрами, закусывает свою нижнюю губу и не сдерживает сладких стонов, ласкающих слух, — а у самого края Феликс, изогнувшийся в пояснице и смыкающий губы на влажном от смазки и слюны члене.              Феликса вдарило. Слишком сильно. Представил ведь, как они выглядят со стороны, и промычал от этого, посылая вибрацию по налитой кровью плоти.              Ярче. Сочнее. Желаннее. Хёнджин был прав, когда затягивал ленты и шептал: «Ты будешь ощущать больше.»              Намного. Красками рябило под опущенными веками; хлюпанье отскакивало от стен и врезалось прямо в них; запах вишни пьянил. Феликсу было мало. Он хотел чувствовать ещё больше.              Принял глубже и следом неожиданно отстранился. Прозрачная нить слюны протянулась от головки до губ и разорвалась в тот момент, когда язык стал дразнить уретру маленькими мазками.              Ладонь плотнее легла на затылок и подтолкнула в нетерпении, но Феликс повернул голову и член прошёлся по щеке, оставляя мокрый след. Налитая плоть пульсировала в руках желанием, как и ее обладатель. Тот пальцами коснулся подбородка и приподнял.              — И как это понимать? — к губам невесомо прижались губы и отстранились почти в ту же секунду, но недалеко, продолжая опалять дыханием.              — Хочу видеть тебя, Джинни, — горячим воздухом обжёг и потянулся вверх. — Не лишай меня этого.              Воздух покачнулся от движения и холодом пробежался по коже. Шёпотом на ухо прозвучало «Твоё желание — закон», и узел на затылке расслабился. Лента упала и кольцом свесилась с шеи. Феликс поморгал и задержал дыхание, видя возвышающегося над собой Хёнджина.              Его личное произведение искусства с выступающими линиями мышц, светлой кожей, тёмным взглядом, в котором сейчас поменялось многое. В нём будто бы висели невысказанные слова и озвучивались в итоге самым понятным для обоих способом.              Хёнджин медленно провёл головкой по его раскрасневшимся губам, оставляя липкий след. Слюна, прозрачная и тягучая, соединяла их паутиной желания. Собственное тело изнывало, пылало и желало, чтобы ему подарили касания.              — Теперь ты доволен? — Хёнджин прикусил нижнюю губу, сжимая основание члена и заставляя прозрачную каплю выступить на конце.       Феликс не отвечал — приоткрыл рот, позволяя члену скользнуть внутрь и погрузиться в жар рта. Так лучше. Намного. Языком размашисто проходился по стволу, впитывая вкус — солоноватый, заставляющий мычать. Его. Только его.              Хёнджин застонал, голова запрокинулась, но глаза не отрывались — он смотрел, как губы смыкаются, как дрожат ресницы, как горло сжимается, когда Ли брал глубже.              Феликс знал, как заставить сойти с ума, как довести до края, но не давать упасть. И по ощущениям, запястья были связаны сейчас не у него, а у Хёнджина, который ощущал себя во власти этих карих глаз. Они вгрызлись в его душу и осмотрели каждый угол, спустились к сердцу и выбили там своё имя.              Чувства переполняли.              Невозможно больше.              — Ложись на спину, — приказал Хван, и Феликс послушался, ощущая, как кровь стучит в висках, как живот сводит от предвкушения.              Широкие ладони заскользили по вспотевшей груди, ощущая бешеное биение, ловя дрожь. Пальцы стали вырисовывать невидимые узоры на поджавшемся прессе, царапали внутреннюю сторону бёдер и в один момент ухватились за заднюю поверхность и развели шире. Хёнджин подполз, поднял руки Феликса и окончательно закрепил запястья у изголовья. Ли впился ногтями в свою кожу и задышал чаще от того, как сносило голову.              Рядом с ним только.              Хотелось чувствовать больше. Дугой изгибался навстречу, желая наконец быть ближе. Во всех смыслах. И Хёнджин испытывал то же самое в ответ. Нежным поцелуем прижался к губам, собирая свой вкус. Неспешно обводил языком опухшую от покусываний плоть и, согнув одну ногу в колене и приподняв, плавными толчками стал заполнять. Алая лента трещала вслед его сердцу, по которому от такой мягкости раскрывали раны.              Тут же пластырями заклеивались: Хёнджин прикасался к каждой веснушке, слизывал выступившую из глаз влагу, кончиком носа щекотал щёки, и двигался так правильно, так нужно, что под этим напором они оба погибали в руках друг друга. Конечная, без возможности вернуться. А Феликс уже и не хотел. Подавался бёдрами навстречу, испуская сладкий стон каждый раз, как только головка билась о простату.              — Ещё…              Движения стали глубже, сильнее, но все ещё такими невероятно нежными. Они шли к краю вместе — дыхание спутанное, тела слипшиеся, губы в поисках друг друга. Хлюпанье и шлепки отскакивали от стен и были самой манящей музыкой со смешивающимися всхлипами. Хёнджин протянул руку, и Феликс ощутил, как лента больше не сковывает запястья. Тут же обхватил шею Хвана, зарылся пальцами в волосы и бессознательно начал шептать, как ему хорошо.              И как без него уже не то.              Хёнджин толкнулся, током прошибло всего. Ещё. Больше. Чаще. Громче.              — Не уходи никуда.       Эти слова сорвались тихо, нечаянно, между поцелуем и стоном, но Феликс услышал.              И это было сильнее всего.              Сильнее тепла, разливающегося по животу, сжимающего низ в сладкой судороге.              Сильнее оргазма, который накрыл их волнами, заставив прижаться друг к другу и до сладострастной боли обнять.              Хёнджин не останавливался, даже когда Феликс уже кончил, даже когда его собственное тело тряслось от наслаждения — продолжал двигаться медленно, глубоко, размеренно, продлевая этот момент, потому что не мог отпустить.       И Феликс чувствовал это — как Хёнджин дрожит внутри него, как его дыхание срывается, как губы прижимаются к его плечу, оставляя смазанные поцелуи. А потом полуприкрытые глаза посмотрели в его. И там он увидел отражение себя, целый мир, в котором хотел пропасть, казалось, навечно. Ли смахнул прилипшие к лицу чёрные пряди и огладил красивое лицо.              Признание повисло на кончике языка. Он так хотел сказать, как Хёнджин заставляет его чувствовать рядом с собой. Что заполнил уже каждый его день, и скорая помощь уже нужна ему самому, потому что он не выдерживает всего безумия, творящегося с ними. И не хотелось, чтобы это в один момент оборвалось и они оказались лишь столкнувшимися на короткое мгновение людьми. Не хотел, чтобы жизнь развела их по разные стороны, потому что он жаждал быть с ним по одну.              Но так и не смог сказать, потому что Хёнджин опередил и так спокойно проговорил: «Я тебя люблю» — что кровать превратилась в океан и Феликс упал в него слишком неожиданно, позволяя воде сомкнуться над головой.              Глазами-блюдцами смотрел, всё ещё не веря в то, что услышал. Оргазм настолько вдарил в голову, что ему мерещилась теперь всякая ерунда? Но Хёнджин положил ладонь на щёку и так ласково провёл по мокрой коже, что внутри всё задрожало.              — Ты важен для меня, — с придыханием добавил, и в этих словах была вся правда, вся боль, вся любовь, которую невозможно было выразить иначе.              Финишная прямая. Машина сошла с полосы и разбилась вдребезги. У Феликса дёрнулись уголки губ. Он потянулся вперёд и прижался к Хёнджину, перед поцелуем выдыхая: «Я тебя — тоже».              Феликс помнил тот день, когда навечно потерял себя.              Неоновые огни «Vertigo», синие, фиолетовые, кроваво-красные, скользили по танцполу, цеплялись за стеклянные бокалы на стойке бара, освещали чужие лица — беззаботные, пьяные, безразличные.              И среди всех них Феликс выцепил одно, ещё не зная, что первым окажется в чужом плену.              Кажется, навсегда.