Silentium et Potentia — Молчание и Сила

      Следующий вечер в Токио окутал город мягким багрянцем заходящего солнца, а затем поглотил его в неоновые блики и тишину стальных улиц. Однако в роскошном отеле, за плотными шторами номера Анастасии Монтеверди, ничего не менялось. Весь день — как застывшая картина: тишина, белое вино, и мысль, которая не отпускала. Анастасия не выходила из номера. Телефон иногда пищал от сообщений и звонков Рюзаки — не навязчивых, но безрезультатных. Она даже не взглянула на экран. Не потому, что злилась — нет. Она думала. Полулёжа на кровати в длинном шёлковом халате, с небрежно распущенными волосами, она смотрела в потолок, словно там, среди узоров лепнины и теней от люстры, таилась разгадка. На прикроватной тумбе — бутылка вина, почти пустая, бокал со следами губной помады, как после затяжного поцелуя. Анастасия делала медленные глотки, будто вино помогало ей пробраться в лабиринты Лайта Ягами. «Если он и правда Кира, он слишком чист, слишком идеален. Его не зацепить тупой провокацией. Нужен удар точный. Изнутри. Шаг, после которого его ждёт цугцванг. Каждый следующий ход будет только хуже. Даже для гения, каким он себя считает.» В комнате было почти темно, кроме тёплого света торшера в углу. Эти дни Армония появлялся реже обычного, будто чувствовал, что она не хочет говорить — ни с кем, даже с богом смерти. Он появлялся на пару минут, следил за её лицом, за тем, как она шевелит пальцами, за тем, как думает, и исчезал снова — как вздох сквозняка. — Ты не отвечаешь своему малышу детективу, — наконец произнёс он, появившись с привычным скрипом. — И не собираюсь. — Он нервничает. — Пусть. Теперь он делает ход. А я — наблюдаю. Армония уселся на спинку кресла, небрежно болтая ногой. Его голос стал тише, почти мягкий: — Ты одна. Без Винченцо. Если слишком долго быть одной, то даже гении начинают ломаться. Анастасия улыбнулась криво, не отрывая взгляда от бокала. — Пусть будет одна ночь слабости. Завтра я снова буду ледяной королевой с ядом под кожей. Сегодня… я просто устала. — И мечтаешь о крови? — Нет. О шахматной партии. Она резко села, подогнув ноги, и взяла в руки блокнот, где были сделаны заметки по поведению Лайта. Его фразы, движения, незначительные жесты — всё, что могло раскрыть трещину в идеально выстроенном фасаде. — У Лайта высокая потребность в контроле. Он не доверяет. Не сближается. Если он Кира, то он должен постоянно бояться быть разоблачённым. Но если дать ему выбор только между двумя «правильными» решениями, оба из которых ведут в ловушку… он начнёт ошибаться. Он человек. Он слишком молодой бог, чтобы быть неуязвимым. Армония молчал. Он только смотрел. Иногда богам смерти остаётся только смотреть. Она вздохнула и допила вино. В этот раз без наслаждения, просто как акт завершения очередного витка размышлений. Потом устало легла на бок, укутавшись в простыни. Телевизор мерцал мягким светом, отбрасывая на потолок ритмичные блики. Анастасия всё ещё лежала в постели, укутанная в шёлковое одеяло, как в кокон — и физически, и ментально отрезанная от всего мира, кроме тонкой линии новостного канала, текущего на экране. Голос ведущего был на редкость серьёзен, с той профессиональной интонацией, которую используют только при сообщении чего-то по-настоящему важного: — …и теперь, по официальному разрешению полиции, мы покажем сообщение, которое, как заявлено, принадлежит настоящему Кире. Повторю: по заявлению полиции, эта запись является ответом на недавние кассеты, переданные в редакцию, Сакура ТВ неким самозванцем… Анастасия вскинулась на локтях, бокал с остатками вина покачнулся на тумбочке. Сон как рукой сняло. Глаза сузились, губы приоткрылись в напряжённом ожидании. Внутри — не тревога, но странное чувство предвкушения. «Ну что ж… Рюзаки, ты решил играть публично? Или это проделки Лайта?» На экране появилась всё та же заставка с голосом, искажённым до неузнаваемости — глубокий, почти потусторонний: — Я настоящий Кира. Я отвергаю действия того, кто говорит от моего имени и убивает без разбора. Ты, кто бы ты ни был, нарушаешь мой замысел. Но у тебя есть потенциал. Если ты готов следовать за мной, если ты примешь мою волю — я позволю тебе стать моей правой рукой в новом мире, очищенном от зла. Видео оборвалось резко, словно прерванное намеренно, чтобы оставить осадок — и страх, и надежду одновременно. Анастасия медленно, почти лениво выдохнула сквозь нос и засмеялась. Тихо, беззвучно. Улыбка — кривая, но умная. — Браво, Рюзаки. Или Лайт. Или вы оба. — сказала она в полголоса, глядя на экран. Она встала, закуталась в шёлковый халат, босыми ногами подошла к окну и посмотрела на ночной город — светящийся, безмолвный, как поле боя до первой крови. — Это не слова Киры. Настоящий Кира никогда бы не «предлагал» стать его правой рукой. Он бы убил самозванца. Или манипулировал им молча. Она взяла пульт, выключила телевизор, облокотилась на подоконник и прошептала: — А значит… вы всё-таки решили устроить ловушку. Иначе зачем этот спектакль? Она прикрыла глаза и улыбнулась. Но в этой улыбке не было радости — только расчёт. В углу комнаты тихо сидел и наблюдал Армония. Он был спокоен, позолоченная челюсть была чуть приподнята, словно его и правда интересовало, чем кончится этот сюжет.       Прошло два дня. Два странно тихих, тягучих, словно нарочно оттянутых дня, когда город продолжал жить своей жизнью, а второй Кира — молчал. Ни посланий. Ни смертей. Ни ответов. Будто сам воздух застыл в ожидании следующего хода, как в финале шахматной партии, где обе стороны ждут, кто дрогнет первым. Анастасия проводила эти дни в одиночестве. Винченцо всё ещё был в Европе, Армония появлялся редко, не тревожа её, только наблюдая из угла. Она почти не выходила из номера — лишь пару раз, вечером, в идеальном одиночестве, спускалась в ресторан при отеле, чтобы поужинать. Ела мало. Пила — больше, чем обычно. Но внутри неё не было ни покоя, ни терпения. Она не могла избавиться от ощущения, что все они что-то упускают. Что в этой тишине зреет что-то важное. Что кто-то из них должен сделать первый шаг — и если не они, то кто? Ночь третьего дня принесла конец её терпению. Взглянув на себя в зеркало, Анастасия не стала выбирать нейтральный наряд. Нет. Она выбрала игру. Чёрный костюм с идеальной посадкой. Брюки, обтягивавшие стройные бедра. Двубортный пиджак — на голое тело, с глубоким вырезом, подчёркивающим тонкую шею, ключицы и чуть-чуть — лишь намёком — форму груди. Золотые пуговицы сияли в полумраке номера, как медали победителя. Туфли на каблуке добавляли ей роста и стального хода. Хищница. Вечерняя. Бессонная. Волосы были уложены в мягкие локоны, губы — без яркой помады, только лёгкий блеск. Макияж — холодный, строгий, с акцентом на глаза. Взгляд — колкий, уверенный, и в то же время выжидающий. — Пора, Рюзаки, — сказала она зеркалу и вышла из номера. Она поднялась в номер L, ни разу не останавливаясь. Каблуки звенели по коридорам, как предвестие чего-то важного, почти драматичного. И вот — дверь. Она постучала всего один раз. Коротко. Жёстко. Дверь открылась почти сразу. Ватари, как всегда, незаметный, просто провёл взглядом и кивнул. Он знал: Анастасия Монтеверди не приходит без причины. А сегодня — причина была у неё на лице. Свет вылился на неё изнутри, и где-то за этой полосой тени уже ждал он. Анастасия стояла в дверях, как шторм у порога — строгая, собранная, но с этой едва уловимой волной раздражённого нетерпения, которая исходила от неё как аромат хорошего вина после первого глотка. Она не села. Только шагнула ближе, в его зону комфорта, подчёркивая: она здесь не ради чая с тортом. — Есть что-то новое по делу? — её голос был спокойный, но твёрдый. Чуть холодный. Как лёд в бокале. Рюзаки поднял на неё глаза — и впервые за долгое время задержал взгляд. Не на её лице, не на глазах. А на вырезе. На золотых пуговицах. На изгибах, которые одежда не скрывала, а, наоборот, подчёркивала. И, что странно, не с интересом, а скорее… с аналитическим недоверием. Он будто оценивал уравнение: зачем она пришла в таком виде, ночью, и с этим выражением скучающей хищницы, ищущей повод откусить кому-нибудь голову. Это был не романтический визит, не эмоциональный срыв. Он это понял. Но тогда — что? Анастасия заметила его взгляд. Конечно, заметила. И с лёгким, лениво-саркастичным изгибом брови сказала, потянувшись зажечь сигарету: — О, прошу, не говори, что всё это тебя смущает. Она указала пальцем на себя, провела по линии лацкана. — Это всего лишь перерыв между скукой и вином. А может, я просто хотела напомнить себе, что я всё ещё женщина, а не только аналитик в тени ваших мальчиковых игр. На секунду — пауза. Детектив, как всегда, не выказал ни раздражения, ни удивления. Он просто наблюдал, как за интересным насекомым под микроскопом. Потом отложил чашку, вытер пальцы салфеткой и спокойно ответил: — Последние несколько дней мы с Лайтом довольно продуктивно поработали. Он оказался, как я и ожидал, весьма умён и полезен. Быстрый ум, хорошая интуиция. Ты недооценила его. Анастасия насмешливо выдохнула дым. — Я не недооценила, Рюзаки. Я просто знаю, что с ним нельзя играть по тем же правилам, что и с тобой. — Возможно. — он слегка наклонил голову. — Но сейчас не об этом. У нас появилось нечто, что, думаю, тебя заинтересует. Слишком интересное, чтобы не спросить твоего мнения. Он кивнул в сторону ноутбука. — Хочешь взглянуть? — тихо спросил Рюзаки, не отводя от неё взгляда. — Или ты пришла только показать мне свой пиджак? Рюзаки устроился в кресле перед монитором. Он двигался медленно, экономно — как хищник, готовящийся к наблюдению. Его ладони сцепились под подбородком, глаза были направлены в экран. Анастасия, всё ещё стоя, прикурила сигарету с безмятежным видом, но лёгкий огонёк предвкушения в её глазах не ускользнул от внимания детектива. На экране вспыхнула надпись Kira — белый фон, чёрные буквы, ничего лишнего. И зазвучал голос. Искажённый, похож на молодой и восторженный. — Спасибо за ответ, Кира. Я сделаю всё, как вы скажите. Я хочу встретиться с вами. Также я не думаю, что вы обладаете глазами, но я не убью вас. Можете не переживать. Подумайте, как лучше встретиться, чтобы нас не поймала полиция. Когда встретимся — мы можем подтвердить свои личности, показав наших богов смерти. Пауза. Экран погас. Молчание стало особенно тяжёлым. Ледяной свет монитора отступил, будто воздух снова наполнился тенью. Анастасия не пошевелилась. Только её зрачки чуть дрогнули. В ней что-то щёлкнуло, но она никак это не прокомментировала. Рюзаки же, наоборот, слегка подался вперёд, как если бы пытался уловить смысл. Его голос прозвучал отрывисто, напряжённо: — «Обладаешь глазами». «Боги смерти»… Он повторил слова медленно, почти пробуя их на вкус. — Что за бессмыслица? Он не задавал вопрос. Он просто констатировал. Но он видел, как при словах «боги смерти» лицо Анастасии на долю секунды изменилось. Это был не испуг, нет. Это было что-то другое. — Ты не удивилась, — произнёс он негромко, не отрывая взгляда от неё. — Ты знаешь, что это значит? Анастасия, медленно, сдержанно, сделала затяжку. Выдохнула в сторону, как будто в этом дыме могла скрыть лишнюю эмоцию. — Много людей в мире верят в богов, — сказала она, не поднимая взгляда. — Иногда такие слова используют метафорически. Возможно, у него просто бурная фантазия. Но её голос был не таким безупречно контролируемым, как обычно. В нём была осторожность. Рюзаки не поверил ни единому слову. Он наклонил голову набок, как всегда, делал, когда чуял ложь или недоговорки. — Тогда почему ты замолчала? — спросил он почти ласково. — Ты не из тех, кого сбивают с толку метафоры. Анастасия встретилась с ним взглядом. И в этом взгляде было всё: и вызов, и защитная реакция, и, возможно, даже тонкий укол сожаления, что она допустила эту короткую реакцию. — Потому что мне, просто надоело слушать бред в эфире, — усмехнулась она. — У кого угодно от этого лицо дёрнется. Рюзаки не ответил. Он лишь смотрел. Его глаза, не мигая изучали её. Как если бы на другом конце шахматной доски одна из фигур вдруг ожила. — Что ж, — наконец произнёс он. — Тогда, возможно, мы просто имеем дело с психопатом-фанатиком, который верит в потустороннее. Он снова повернулся к экрану. Но мысленно он всё ещё был с ней. Он зафиксировал это — её реакцию, её паузу, её уход от прямого ответа. Анастасия в этот момент села на диван и затушила сигарету. Она не смотрела на него, но чувствовала: он теперь думает о ней иначе. Что-то запустилось. Что-то пошло не по плану. В комнате повисло густое, молчаливое напряжение, плотное, как табачный дым, исходящий от недокуренной сигареты в пепельнице. Анастасия всё так же сидела на диване, не меняя позы. Она облокотилась на подлокотник, вытянув одну ногу вперёд, а вторую небрежно подогнув. В её взгляде застыла сосредоточенность, почти воинственная. Казалось, она не просто размышляла — она расставляла фигуры на своей внутренней доске, переставляя их снова и снова в поисках единственного верного хода. Рюзаки, напротив, сидел как обычно — скрючившись в кресле, поджав ноги, не отрывая взгляда от неё. Он ничего не говорил. Несколько минут он давал ей пространство. Но потом заговорил, ровно и неторопливо, как всегда: — Вероятность того, что оба Киры уже установили контакт, значительно возросла. Анастасия не ответила. Её глаза были прикованы к полу, но ухо — к каждому слову. — Я считаю, что так называемый второй Кира более своенравен. Им движет не логика, а восхищение. Поклонение. Почти религиозное. Он чуть сдвинулся ближе к столу, пальцами крутил ложку от недопитого кофе. — Его поведение нестабильно. Он импульсивен. И в его послании были странные формулировки. «Боги смерти», «обладать глазами». Он помолчал, позволяя словам зависнуть в воздухе. И с лёгкой тенью иронии, как будто делал гипотезу в шутку, добавил: — Может, это название их уникальной способности, которой они совершают убийства? Или кодовое обозначение чего-то. Снова пауза. Он продолжал смотреть на неё. И вот наконец: — Пока я решил не вмешиваться. Пусть они действуют. Возможно, один из них ошибётся. Будем только наблюдать. Анастасия наконец подняла взгляд. Её глаза были серьёзны, холодны, в них отражалось нечто большее, чем просто согласие или несогласие. Она не кивнула. Она рассмеялась. Негромко. Почти беззвучно. Сухо. Иронично. Но в этом смехе была тяжесть. — Какой стратегический подход, Рюзаки, — произнесла она наконец. — Смотреть, как два неизвестных маньяка с «глазами» и «богами смерти» разгуливают где-то по стране. И просто наблюдать. Рюзаки не ответил. Он знал, что она не просто иронизирует. И тогда она чуть подалась вперёд, локти на коленях, голос понизился, стал почти шёпотом: — Я скажу только одно, ты прав, — сказала она, не отводя взгляда, — эти слова не случайны. Рюзаки приподнял брови. — Ты знаешь, что они означают. Это не был вопрос. Это была констатация. Анастасия медленно кивнула. — Да. Наступила тишина. Она долго смотрела на него, будто взвешивала, стоит ли продолжать. Затем, наконец, тихо: — Но я пока не могу тебе этого сказать. Голос — холодный, решительный. Не игривый. Не флиртующий. Абсолютно серьёзный. Рюзаки подался чуть ближе. Он не закусил палец — он просто молчал. Она видела, как в его голове уже закрутилась очередная спираль логических построений, догадок, гипотез. Он будет думать. Он будет копать. Но она встала. Прошла пару шагов к окну, остановилась, повернулась спиной. Только её голос остался с ним: — Когда ты будешь готов услышать — я расскажу. Но не раньше. Пока я и сама не готова. Он не стал задавать вопросов. Только наблюдал. И снова понял: она дала ему крючок. Намёк. Тайну. И теперь… он обязан будет её раскрыть. Комната утонула в глухой тишине. За окном стеклянного небоскрёба ночной город светился размытым ковром огней, но внутри было почти невыносимо тихо. Только мягкий гул от включённого ноутбука, слабое шуршание вентиляции и лёгкое постукивание пальца Рюзаки по подлокотнику кресла. Он сидел, как всегда, немного сгорбившись, с ногами на сиденье, и молча глядел вперёд — туда, где Анастасия всё ещё неподвижно сидела на диване, словно размышляя о чём-то слишком тяжёлом, чтобы произнести вслух. Она пила медленно. Не от удовольствия, а от внутреннего напряжения. И всё же, несмотря на молчание, между ними ощущалась плотная, напряжённая связь. Рюзаки не выдержал первым. — Мне не нравится... — негромко, почти холодно начал он, не оборачиваясь, —что ты снова что-то от меня скрываешь. Он говорил без раздражения, но с тем ледяным контролем, за которым пряталось другое: глубокая потребность знать, держать под контролем, разложить всё по полочкам. — Если ты действительно знаешь, что значат слова «Боги смерти» и «глаза» — это может быть важнейшим ключом. Мы должны сотрудничать, Анастасия. Она долго молчала. И когда заговорила, голос был мягче, чем обычно, словно усталый шелест бумаги: — И что ты с этим сделаешь? Даже если я скажу тебе. Что ты сможешь предпринять? Она поднялась с дивана, не спеша, будто тело отзывалось на сигналы извне, не изнутри. Подошла к нему. Он не двинулся. — Это не информация, которую можно применить прямо сейчас, — сказала она, вставая перед ним. — Она пока тебе ничем не поможет. Поверь. Она склонилась ближе. Её рука — лёгкая, тёплая — мягко легла на его плечо, и Рюзаки впервые за всё время ощутил это прикосновение по-настоящему. Анастасия посмотрела ему в глаза. Без вызова, без флирта, только сосредоточенно и спокойно — как человек, принимающий решение, которому нет возврата: — Но я обещаю тебе кое-что другое. Я сделаю всё, чтобы тебя не убили. Ни Кира. Ни второй Кира. Я не позволю этому случиться. Он был неподвижен. Но в его взгляде что-то мелькнуло — не испуг, не благодарность, а удивление. Впервые детектив понял, что Анастасия говорит не ради игры, не ради победы — она правда беспокоится за него. — Интересно, — тихо сказал он, чуть прищурившись. — Ты признаёшь, что я в опасности? — Конечно, — твёрдо ответила она. — Ты на острие. И слишком много людей хотят тебя сломать. Он отвёл взгляд, будто ненадолго задумался. — Значит, ставки действительно выросли. Даже ты считаешь, что я могу умереть. — Нет, — сказала она, — я не считаю. Я не позволю. Он задержал на ней взгляд дольше обычного. Медленно кивнул. — Тогда, если это случится... — он говорил теперь почти шёпотом, но каждое слово было вырезано, как по стеклу, — я буду спокоен. Потому что ты продолжишь. Ты умна, Анастасия. И в тебе больше стойкости, чем ты сама готова признать. В этой фразе не было нежности. Только уважение, тяжёлое, холодное, как меч, и вдвое более ценное. Они остались вдвоём — каждый со своими мыслями, страхами и стратегиями. Но теперь было понятно: эта игра больше не только про Киру. Теперь она про то, кого удастся спасти и кого — потерять. После короткой, но глубокой сцены доверия между ними — настала другая, куда более опасная фаза. Анастасия, словно резко отбросив всё то, что успело повиснуть в воздухе между ней и Рюзаки, встала. Резко. Чётко. Спина прямая, взгляд холодный, сосредоточенный. В её движении не было ни капли женственности или флирта — только стальная решимость, собранность и безупречный самоконтроль. Как будто щёлкнул внутренний тумблер: она снова в игре. Рюзаки, всё ещё сидя в кресле, продолжал смотреть на неё — внимательно, глубоко, спокойно. Он не задавал вопросов, знал, что они не нужны. Она что-то решила. — Надо действовать, — чётко произнесла она. Голос был спокойным, но с напряжённой глубиной. — Не ждать. Не смотреть на эти кассеты, не гадать, кто из них что сделает дальше. Слишком много пассивности. Каждый следующий шаг Киры — это чья-то смерть. Смерть, которую можно было бы предотвратить. — Что ты предлагаешь? — коротко спросил Рюзаки. Он даже не пошевелился — но глаза его были прикованы к ней. В этот момент он полностью отдал ей инициативу. И это уже было шагом. Анастасия хмыкнула, уголок губ изогнулся в лёгкой насмешке. — Ты даже не скрываешь, что тебе интересно, что я скажу, — сказала она, немного усмехнувшись. — Приятно осознавать, что ты наконец признаёшь мой ум и мои способности. — Я признавал их с самого начала, — негромко ответил он. — Иначе ты бы не была рядом. Анастасия подошла ближе и облокотилась о край стола, чуть наклонившись вперёд, словно нависая над его вниманием. — Мне действительно нравится работать с тобой, Рюзаки, — призналась она неожиданно откровенно. — Здесь, сейчас — я знаю, что мы оба играем честно. Даже если держим свои тайны при себе. И это… чертовски освежающе. Она выпрямилась. — Что касается действий. Я предлагаю сосредоточиться на Лайте Ягами. Он — наш единственный реальный подозреваемый. Умён, хладнокровен, отлично знает, как выглядят законы справедливости. Слишком хорош, чтобы быть просто студентом. Её голос стал чуть тише. — Мы должны перестать позволять ему вести игру. Пора выматывать его, наблюдать его, ставить в тупики, проверять, собирать каждую крошку, каждый намёк. Он слишком чист. А значит, где-то рядом грязь, которую он тщательно скрывает. Рюзаки продолжал молчать. Но Анастасия чувствовала, что он слушает очень внимательно. Внутри него уже начали раскручиваться новые схемы, новые теории. И тогда он вдруг спросил: — А ты считаешь меня другом, Анастасия? Она на миг удивилась. Но ответила быстро, честно, без лишних манёвров: — Нет. Молчание. — Но я считаю тебя… равным. Она повернулась к нему и взглянула прямо в глаза. — И, возможно, единственным человеком, с кем мне по-настоящему комфортно. — Даже несмотря на то, что я раздражающе методичен и всегда ем сладкое? — лениво уточнил он. — Даже несмотря на это, — хмыкнула она. Рюзаки чуть опустил глаза, как будто изучая свои пальцы. И тогда, без особой интонации, он произнёс: — А я считаю Лайта своим другом. Лучшим. И, пожалуй, единственным. Эта фраза на секунду повисла между ними, как напряжённый аккорд в симфонии. Анастасия прищурилась. — Oh, merda. Но это делает игру намного интереснее, — тихо сказала она. — Да. — L поднял на неё взгляд. — И намного опаснее. В этот момент между ними снова возникла та самая невидимая связь — напряжённая, как канат, натянутый над пропастью. Они оба знали: если кто-то оступится, падение будет жестоким. И всё же… Они играли дальше. Глубокая ночь укутала город в бархатную тишину. За окном номера, на верхнем этаже отеля, тихо шёл редкий дождь, и лёгкий стук капель по стеклу создавал почти гипнотический ритм. Свет в комнате был приглушён — лишь настольная лампа отбрасывала золотистое пятно на кофейный столик, где оставался недоеденный кусок чизкейка, чашка с остывшим чаем и несколько разбросанных документов. Анастасия сидела полулёжа на длинном диване, подогнув под себя ноги. Шикарный костюм сидел на ней, как влитой, но пиджак был расстёгнут, и она смотрелась сейчас не как элитная наследница или шпионка, а просто как женщина, которой позволено устать. Голова её чуть опиралась о подушку, волосы небрежно спадали на плечо, каблуки давно сняты и валялись под столом. Рюзаки сидел напротив, как всегда, по-лягушачьи подобравшись на кресле, и неторопливо ел клубничный торт, запивая сладким горячим кофе. Его тень падала на стены, делая его силуэт ещё более неестественным. Он поглядывал на Анастасию через плечо, его мозг, несмотря на поздний час, продолжал работать как сверхточный механизм. — Не выходи из отеля, — сонным, почти шепчущим голосом произнесла Анастасия, не открывая глаз. — Пока не поймём, кто этот второй Кира… ты будешь для него мишенью. А мне не хочется, чтобы кто-то другой, кроме меня, тебя убил. — Хм, любопытная формулировка, — отозвался Рюзаки, облизывая вилку. — Но тебе не обязательно самой выходить в поле. В конце концов, ты можешь выполнять функции анализа и наблюдения отсюда, так же, как и я. Меньше риска. Она приоткрыла один глаз и лениво улыбнулась. — Нет. Я буду твоими ходячими мозгами, Рюзаки. В движении, в людях, в кампусе. Я — твой авангард. Она перевернулась на бок, зевнула и добавила, едва слышно: — И я точно не упущу свой шанс. Рюзаки не ответил сразу. Он просто смотрел, как её ресницы тяжелеют, дыхание становится ровным, а рука, до этого державшая сигарету, медленно соскальзывает вниз, сигарета уже давно потухла. Она заснула быстро — без страха, без маски, как будто рядом действительно безопасно. Он отложил тарелку, встал и, не производя ни звука, прошёл мимо, бросив короткий взгляд на её спящую фигуру. «Ходячие мозги... Любопытно. Возможно, это и есть то самое, чего мне не хватало в этом расследовании.» Он подошёл к компьютеру, где всё ещё были открыты сканы писем второго Киры, и снова начал просматривать материалы. Но теперь с новой точкой отсчёта. Анастасия была не только участником расследования. Она становилась частью стратегии. И чем дольше он наблюдал за ней — тем больше понимал: она знает гораздо больше. За окном всё шёл дождь. И ночь только начиналась.       Аромат свежесваренного кофе проник в комнату раньше, чем до слуха Анастасии донеслись шаги. Её веки дрогнули. Проснувшись, она увидела, как Ватари аккуратно ставит поднос на кофейный столик. На нём — два кофе, три вида завтрака, будто специально для неё, и коробка пончиков, безошибочно предназначенная Рюзаки. Всё сделано как всегда — точно, без слов и без лишних движений. Анастасия медленно села, приподнявшись на локтях. Она всё ещё была в том же чёрном костюме, только теперь слегка помятым. Один рукав чуть сполз с плеча. Её волосы растрёпаны, макияж почти полностью стёрт — она выглядела на удивление моложе, почти беззащитно, и, пожалуй, действительно напоминала обычную студентку Фредерику, а не девушку, державшую в руках тетрадь смерти и проводившую бессонные ночи с самым опасным детективом в мире. — Доброе утро, синьорина, — мягко произнёс Ватари, не нарушая утреннего ритуала. — Я бы порекомендовал вам освежиться. Я подготовил всё необходимое. Он чуть кивнул головой в сторону ванной комнаты, и Анастасия без слов встала, накинула на себя пиджак. — Grazie, — и прошла мимо него. Спустя двадцать минут она вернулась — волосы ещё влажные, кожа сияет от воды, глаза свежи, губы естественно розовые. На ней по-прежнему чёрный двубортный костюм, теперь с идеально сидящими плечами и запахом цветочного шампуня. Она выглядела одновременно спокойно и остро — как холодная вода в бокале вина. Но теперь в комнате были не только L и Ватари. — А… — бросила взглядом по сторонам Анастасия и остановилась у двери. Возле диванов стояли трое: Сюити Айдзава, Тота Мацуда и сам Соитиро Ягами. Мацуда заметил, как из ванной вышла Анастасия, и мгновенно покраснел до ушей, чуть не уронив свой блокнот. Его глаза распахнулись, и на лице отразилась целая цепочка неуместных ассоциаций. Он тут же начал про себя прокручивать все возможные сценарии: «Она здесь ночевала? С ним? С Рюзаки?! И что они…» Анастасия посмотрела прямо на него и, как будто почувствовав весь поток мыслей, чуть приподняла бровь — ровно на долю секунды. Достаточно, чтобы дать понять: я знаю, о чём ты подумал. И достаточно, чтобы он закашлялся в смущении и больше не поднимал взгляд. — Доброе утро, signori, — спокойно сказала она, пройдя к дивану. Села и взяла чашку кофе. — Доброе утро, — кивнул Соитиро Ягами. — Доброе… — пробормотал Мацуда, сжав блокнот так, что тот чуть не захрустел. Рюзаки всё это время наблюдал за ней с той же отстранённой внимательностью, которой он смотрел и на преступников, и на жертв. Но в его взгляде было и что-то другое. Он видел перемены. Видел, как она контролирует ситуацию, даже просто входя в комнату. — Пришло новое сообщение от второго Киры, — наконец заговорил он, возвращаясь к делу. — Письмо и видео. Письмо особенно интересное. Хочу, чтобы ты прочла. Он протянул ей лист. Анастасия взяла его аккуратно, отпила кофе и перевела взгляд на текст. «…15 июня — встретил друга в кафе Накано; 19 июня — встретил друга в Сибуя; 22 июня — обменялись тетрадями в Аягаме; 27 июня — кто бы мог помочь в Харадзюку; 30 июня — по шинигами узнаем друг друга в Токио Доум.» Она медленно читала, как будто каждое слово было кодом. И лишь одна строка вызвала у неё еле заметное движение бровей: «22 июня — обменялись тетрадями в Аягама». Она ничего не сказала. Ни тени удивления на лице, только хрустящий вдох — короткий, как перед нырком. Она уже знала, что это единственная по-настоящему важная строка. Остальное — маскировка. Ненужный шум. Но молчала. Это не тот момент, когда она может раскрыть даже намёк на своё понимание. — Что думаешь? — спросил Рюзаки, сжимая вилку от пончика в пальцах. Анастасия выдохнула, закурила и откинулась на спинку дивана: — Думаю… тот, кто писал это, либо играет в загадки, либо действительно очень самоуверен. Посмотрим, как долго продлится его удача. Детектив едва заметно кивнул, зная: она уже вычленила что-то, но, как всегда, держит козырь в рукаве. В комнате снова повисла тишина, прерываемая только лёгким стуком пальцев Рюзаки о край стола и тихим шипением сигареты Анастасии. Атмосфера в импровизированном штабе сгущалась, как дым от сигареты Анастасии, медленно растворяющийся в утреннем свете. Она по-прежнему сидела на диване, одна нога перекинута через другую, в пальцах тонкая сигарета, взгляд — острый, но немного уставший. Рюзаки, опершись на край стола, повернулся к ней и заговорил своим обычным ровным, почти безэмоциональным голосом: — Я пригласил Лайта, чтобы он тоже ознакомился с посланием второго Киры. Анастасия подняла на него глаза — короткий, спокойный взгляд. Внутри уже происходила привычная работа — выстраивалась логическая цепочка, отбрасывались эмоции. Она знала: как только Лайт появится, ей нужно будет уйти. Поддерживать образ студентки Фредерики при Лайте — сейчас жизненно важно. Она отпила немного кофе и заговорила, будто продолжая мысль вслух: — Если подумать, второй Кира — определённо не так умён, как первый. Всё письмо будто написано ребёнком, играющим во взрослые игры. «По шинигами узнаем друг друга». Он действительно думает, что мы дадим это в эфир, чтобы вызвать панику накануне масштабного события в Токио Доум? Она затянулась и медленно выдохнула в сторону окна, щурясь. — Но в то же время, если ничего не сделать, он не проявится. А нам это невыгодно. Пусть мы и знаем, что первый Кира ни за что не появится на публике. Второй — может рискнуть. Он хочет встречи. Ждёт её. Верит, что заслужил. Поэтому… Она бросила взгляд на Рюзаки: — Мы покажем запись. А после — отменим праздник. И пусть ищет глазами кого угодно. На этот раз — ищем мы. Рюзаки чуть приподнял брови, и в его глазах мелькнуло короткое, незаметное другим, одобрение и в голове пронеслось: «Иногда мне кажется, что она понимает мои мысли раньше, чем я их произнесу…» И вслух, почти лениво, сказал: — Нужно перекрыть все маршруты к Токио Доум. Камеры, оперативники в штатском. И отправим ответ от имени Киры: «Я понял. До встречи». Соитиро Ягами поднял голову от текста и нахмурился. — Подождите. Почему вы так уверены, что он всё равно придёт, несмотря на потенциальную блокаду и полицию? Но, прежде чем Рюзаки успел ответить, Анастасия уже перехватила инициативу. — Потому что настоящий Кира точно не придёт. Но второй… второй должен. У него нет терпения. Он хочет быть признанным. Он мечтает стать частью чего-то великого. И его эго не позволит ему пропустить этот шанс. Он появится, даже если мы расставим капканы по всему Токио. Казалось, в комнате на секунду воцарилась тишина, когда все осознали, что план уже начал принимать форму. Тота Мацуда, всегда полный энтузиазма, резко поднялся с места: — Я пойду. С камерой на кнопке или в очках. Слежка, маскировка — я справлюсь! Рюзаки кивнул, одобрительно — без сарказма. — Отлично. Я хочу, чтобы ты был на месте. Не геройствуй. Увидишь подозрительное — сразу сообщай. Он перевёл взгляд на Анастасию, всё ещё сидящую, с сигаретой в пальцах и задумчивым выражением лица. — Ты тоже могла бы пойти. Ты знаешь, как смотреть на людей. Даже если они не говорят — ты видишь больше, чем они хотят показать. Но она, словно не услышав, затянулась глубже обычного. Потом медленно повернулась к нему и сказала, чуть глухим голосом: — Нет. Я не пойду. Пауза. На секунду в её голосе прозвучало что-то уязвимое, но тут же спряталось за холодной уверенной маской. Рюзаки молча кивнул. — Хорошо. Тогда мы делаем, по-твоему. Токио Доум будет окружён, запись пойдёт в эфир. И на сцену выйдет второй игрок. Или его призрак. Молчание снова опустилось на комнату, а где-то там — за окном — уже начинался отсчёт. Несмотря на кажущуюся тишину и обыденность последних дней, внутри Анастасии всё было далеко не спокойно. Она играла в игру, в которой любая ошибка могла стоить ей жизни — или чужой. Прошло уже несколько дней с того момента, как было опубликовано письмо второго Киры. С тех пор Анастасия держала связь с Рюзаки исключительно по телефону и через зашифрованные сообщения. Они оба понимали: ей нельзя появляться в штабе, но она должна быть в курсе всего. Поэтому она возвращалась к своей роли Фредерики — тихой, но эрудированной студентки с немного отстранённым взглядом. Она продолжала посещать занятия, ходила по кампусу, пила кофе в библиотеке и даже пару раз принимала участие в семинарских дискуссиях. Всё строго по образу. Всё — маска При этом каждый день, отмеченный в письме второго Киры, Лайт Ягами и Тота Мацуда, по поручению Рюзаки, посещали указанные районы, будто бы в поисках чего-то. Они делали это как бы между делом — во время прогулок, под предлогом досуга или учебной активности.       Двадцать второе июня. Утро. Лекция по истории международных конфликтов. Анастасия, как всегда, сидела в третьем ряду — сбоку. Мягкий дневной свет пробивался через высокие окна, освещая её чёткий профиль. Сегодня она была одета строго, но элегантно: белая рубашка, слегка расстёгнутая у воротника, тёмно-синяя юбка до колена, волосы собраны в мягкий пучок. Она делала пометки в тетради, когда заметила движение сбоку. Лайт Ягами подсел к ней, как будто случайно. Улыбнулся приветливо — так, как умеют улыбаться только те, кто заранее продумал каждое слово и жест. В его глазах — спокойствие. Почти ледяное. — Фредерика? — Да, — ответила она, поворачивая голову. — Лайт. — Мы с ребятами после занятий собираемся прогуляться по Аягаме. Слышала, там сейчас выставка световых инсталляций в районе реки. Может, хочешь присоединиться? Он сказал это легко, непринуждённо. Почти по-студенчески. Но Анастасия знала — двадцать второе июня. Именно та дата, которая была в письме. «Обменялись тетрадями в Аягаме». Она не выдала ни намёка на настороженность. Просто чуть мягче улыбнулась и аккуратно сложила руки на тетради. — Звучит интересно… Но, боюсь, я уже пообещала себя библиотеке на сегодня. Конспекты не напишут себя сами. Лайт чуть наклонил голову, принимая отказ. — Жаль. Хотя, думаю, ты бы оценила. Вся экспозиция построена на символизме света и тьмы. Очень в твоём духе. Анастасия чуть приподняла бровь, словно с интересом: — И в чём же мой дух, Ягами? — Таинственный. И вдумчивый, — ответил он без тени иронии. Внизу, на кафедре, преподаватель продолжал рассказывать о корнях глобальных конфликтов, не подозревая, что на третьем ряду идёт совсем другой диалог. Они продолжили говорить. Но теперь — о книгах, о музыке, о несправедливости в судебной системе. О случайно услышанных фразах, которые будто бы касались философии Киры, но звучали достаточно обще, чтобы не выдать ничего конкретного. Анастасия мастерски лавировала между интересом и отстранённостью. Она не говорила ничего прямого. И не спрашивала. Но анализировала. Каждое движение Лайта. Каждую эмоцию, мелькнувшую в глазах. Даже то, как он держит ручку и как сжимает пальцы, когда говорит о справедливости. Он зовёт на встречу, Анастасия размышляла, это проверка или Лайт правда был бы рад её компании. Но Анастасия точно знала: дальше всё будет зависеть от следующего шага второго Киры. И тогда — партия начнёт обретать черты настоящей войны.       Квартал Гинза был безупречен этим летом — сверкающий витринами, пахнущий дорогим парфюмом и сливками на капучино, шумный и тёплый. Анастасия шагала по брусчатке уверенно, но легко, с тем изяществом, что даётся либо по рождению, либо по цене полной утраты наивности. Её лёгкое голубое платье развевалось от каждого порыва воздуха, короткое, со спущенными рукавами, оно казалось почти игрушечным — слишком невинным для женщины, которая знала слишком много. Она поправила тонкие косички, спадавшие по бокам, когда поступил звонок. Рюзаки. — Можешь приехать? — прозвучал его спокойный голос, но интонации были знакомо натянутыми. — Немедленно, — ответила она без лишних вопросов, кивнув продавцу, чтобы тот аккуратно упаковал последние украшения в упаковку. Через двадцать минут она вышла из такси у отеля, неся с собой не менее десяти брендовых пакетов. Когда она вошла в штаб-квартиру, атмосфера в комнате на мгновение застыла. За длинным рабочим столом, заваленным бумагами, с ноутбуком за спиной сидел Рюзаки в привычной позе: босые ноги подогнуты, руки сцеплены, взгляд сосредоточен. В креслах у стены были всё те же: Ягами, Айдзава и Мацуда. Но когда дверь открылась, и в помещение зашла она — такая яркая, летняя, воздушная — на мгновение все трое полицейских потеряли дар речи. Анастасия выглядела как студентка с обложки глянца. Волны светлых локонов мягко обрамляли лицо. Кожа сияла от летнего солнца. Платье — наивное, но обтягивающее в нужных местах, — делало её похожей на героиню из романтической драмы. А в руках — десяток пакетов с логотипами дорогих брендов. — Простите, — спокойно сказала она, снимая солнцезащитные очки. — У меня было важное дело… я спасала экономику Японии. Мацуда тихо поперхнулся воздухом и уставился в окно, чтобы не смотреть на её ноги. Айдзава пытался сохранять каменное выражение лица, но его брови дрогнули. Даже Соитиро отвёл глаза, как будто вспомнив, что у него есть дочь примерно такого возраста. Рюзаки не шевельнулся. Только его глаза задержались на её пакете от Cartier и скользнули вверх — на её распущенные волосы, на спокойное выражение лица. — Ты выглядишь так, будто собираешься на свидание, а не в штаб-квартиру по расследованию убийств, — наконец сказал он. — Возможно, мне просто приятно чувствовать себя живой, когда я рядом со смертью, — ответила она и, не дожидаясь разрешения, села на край кресла, аккуратно отставив пакеты в сторону. — Я слушаю, Рюзаки. — У нас новости от второго Киры, — спокойно отозвался он. — Интересно, — она перекинула ногу на ногу, и ткань платья чуть приподнялась. — Надеюсь, они такие же захватывающие, как моя последняя покупка. С минуту было тихо. Все в комнате старались выглядеть максимально сосредоточенными. Все — кроме неё. Она уже знала: за этим вызовом стояло нечто важное. И её игра только начинается. Атмосфера в комнате изменилась, как только Рюзаки включил запись.  Экран мигнул, и снова — белый фон, чёткие символы: Kira. Затем — знакомый, молодой и радостный, но изменённый голос: «Я нашёл Киру. Спасибо всем, кто транслировал моё послание, и спасибо полиции». — Запись пришла на Сакура ТВ двадцать третьего июня, — прокомментировал детектив, не отводя взгляда от экрана. — Прислали её час назад. Содержимое краткое, но показательное. Анастасия села на край стола и зажгла сигарету. Молча. Лицо её стало серьёзным. Она знала, что сейчас нужно думать не как игроку, а как стратегу. «Значит, двадцать третьего он уже знал, кто Кира...» Мысленно она провела линию: последняя встреча в Аягаме — двадцать второе июня. Это значит, второй Кира увидел настоящего Киру глазами Бога Смерти. Но вслух она, как всегда, оставила лишь половину мысли: — Оба Киры были в Аягаме. Это уже точно, — сказала она, затягиваясь. — Но не факт, что они контактировали или разговаривали. — Хм. — Рюзаки наблюдал за ней, будто хотел поймать её на чём-то. — Почему ты не исключаешь возможность, что они действительно не контактировали? Она лениво выдохнула дым: — Потому что это неважно. Даже если контакт был, его засекли камеры. Это бессмысленно. Никто не стал бы разговаривать в открытую на камеру. — Значит, ты думаешь, мы не найдём ни одной записи? Анастасия бросила взгляд на монитор и усмехнулась: — Думаю, ты просто зря потратишь время, если решишь просматривать улицы Аягамы. Это не принесёт результата. — Любопытно, — Рюзаки откинулся на спинку кресла. — И что тогда, по-твоему, имеет смысл? Анастасия резко потушила сигарету в пепельнице и ответила — Смотреть на факты. — Например? Она встала и медленно прошлась по комнате: — Например, тот факт, что Тота Мацуда и Лайт Ягами были в Аягаме именно в день, когда второй Кира нашёл настоящего Киру. Она обернулась и пристально посмотрела на L: — А подозреваемый, как ни странно, всё ещё Лайт Ягами. И если кто-то из тех, кто был в Аягаме, привлёк к себе внимание второго Киры, это, скорее всего, был он. Особенно если второй Кира «увидел» его. — Ты хочешь сказать, что у второго Киры есть нечто, что позволяет ему сразу распознать Киру? — Я ничего не говорю. — Она пожала плечами. — Я просто делаю выводы из происходящего. — А ты не хочешь поделиться тем, что именно он «увидел»? — Пока нет. — Улыбка на её губах была спокойной и почти невинной. — Но я слежу за этим так же внимательно, как и ты, Рюзаки. Просто по другим углам. Рюзаки молчал. Он чувствовал — она знает. И он снова чувствовал, что она опережает его. Но не настолько, чтобы это признать. — Лайт всё ещё подозреваемый, — сказала она, беря фруктовую тарталетку рядом с детективом. — Так что, если ты хочешь действительно что-то найти — начни не с улиц, а с поведения людей. Особенно тех, кто умеет хорошо лгать. Она взяла свой кофе со стола и отпила глоток. — Потому что второй Кира уже выбрал того, кого считает настоящим. И если мы хотим поймать обоих — сейчас надо сосредоточиться на Лайте. Даже если Лайт не Кира — это даст нам зацепку. Рюзаки не ответил. Он просто кивнул. И снова уставился в экран, но уже не так уверенно. Теперь всё, что он знал, могло оказаться лишь частью чужой партии. И в ней Анастасия снова ходила первой. Сцена в штабе детектива L сменила атмосферу, как только Анастасия неспешно поднялась со своего места. Она взглянула на всех по очереди — долго на Рюзаки, чуть мягче на Мацуду и Айдзаву, но особенно пристально — на Соитиро Ягами. Подойдя к нему, она достала из одной из своих брендовых пакетов небольшую матовую коробочку цвета слоновой кости. На нём золотым тиснением было выведено имя французского бутика. Она вытянула оттуда свёрнутый, как лепесток, тончайший шарф цвета малахита — почти прозрачный, невесомый, как дыхание. Настоящий фарфоровый шёлк. — Это не ради извинений, — сказала она тихо, — но мне действительно жаль, что всё это касается именно вашего сына. Она протянула шарф и коробочку Соитиро, глядя в его уставшее лицо. — И тем более жаль, что именно я больше всех настаиваю на его подозрении. Она сделала маленькую паузу, а затем чуть склонила голову. — Это — не вам. Это вашей жене. Маленький знак сочувствия. Пускай он согреет хоть чуть-чуть, если в доме теперь холодно. В комнате стало необычно тихо. Даже Рюзаки, казалось, замер на месте, наблюдая за происходящим. Соитиро взял коробку почти механически, с лёгким кивком. Он хотел что-то сказать, но Анастасия уже отвела взгляд. Она аккуратно собрала свои многочисленные пакеты в руки — изысканные, лёгкие, но явно дорогие. Брендовые ручки скользнули вдоль её запястий, как браслеты. — До связи, — коротко бросила она и вышла за дверь, не оглядываясь. Позже, в номере своего отеля, Анастасия швырнула все пакеты у изножья кровати, даже не заглянув, что в них. Сбросила платье прямо на пол и рухнула на свежезаправленную кровать, чувствуя, как нарастающая усталость ложится по телу тяжёлым покрывалом. В потолок она смотрела долго. В мыслях — лица. Голоса. Подозрения. Ходы. Риски. Наконец, она протянулась к телефону и, не дожидаясь второго гудка, услышала знакомый голос Винченцо на другом конце. — Наконец-то ты позвонила, я уже думал, что синьорина забыла про своего консильери. Это точно ты? — Я. — Она улыбнулась, но голос всё ещё звучал глухо. — Как там дела в моей маленькой империи, без её императрицы? — Как в хорошо налаженном механизме. Твоё отсутствие заметили. Но всё работает. — Никто не разворовал активы? — Я бы узнал первым. — Хорошо, — выдохнула она и посмотрела в окно на огни Токио. — Я просто хотела услышать тебя. И напомнить, что я всё ещё жива. Пока. — Пока, Анастасия. Но, пожалуйста... будь осторожна. Она положила трубку, глядя в никуда. Завтра будет новый день. И новые шаги.       Прошло пару дней. Жизнь в университете была монотонной: лекции, студенты, библиотека, перемены — всё одно и то же, без всплесков и событий. Анастасия, продолжая свою роль Фредерики, играла образ идеальной иностранной студентки: тихой, умной, дружелюбной, но немного отчуждённой. Всё, как надо. Всё — чтобы не привлекать слишком много внимания. Но не для Лайта Ягами. В тот день она заметила его сидящим в тени у входа на теннисный корт, где они однажды наблюдали его матч с Рюзаки. Он листал учебник, хотя, по выражению лица, был где-то далеко мыслями. Это был её момент. — Я помню, как ты играл здесь, — произнесла она, подойдя сбоку и остановившись. — Ты тогда победил Рюгу Хидеки, помнишь? Лайт поднял глаза. В них на мгновение мелькнуло удивление, затем лёгкая тень улыбки. — Помню. Не ожидал, что ты тоже тогда была. — Я люблю теннис. Но, честно говоря, наблюдать за тем, как играют двое гениев — ещё интереснее, чем сама игра, — сказала она, присаживаясь на скамейку рядом. — Особенно когда между ними — скрытая дуэль. — Ты говоришь загадками, Фредерика. — Просто наблюдаю, — невинно пожала плечами она. Они замолчали на секунду. Ветер прошёлся по её волосам, и локон мягко коснулся плеча Лайта. Она будто этого не заметила, продолжая смотреть вперёд. — Иногда мне кажется, что я зря пошла в этот университет, — вдруг сказала она. — Здесь скучно. Лекции повторяют то, что я уже читала в пятнадцать. Никто ничего нового не говорит. Всё — по шаблону. Как будто студенты не должны думать, только запоминать. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Потому что здесь есть кое-что, что я хочу понять, — ответила она, бросив взгляд в его сторону. — Или кто-то. Он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. — Ты не такая, как остальные, — наконец сказал он. — Обычно девушки только улыбаются и говорят, как им тяжело учиться. А ты… красивая, умная, спокойная. Редкое сочетание. — Ты сейчас пытаешься меня впечатлить? — Нет, — Лайт улыбнулся чуть шире, — я пытаюсь быть честным. Пауза. — Знаешь, — начал он, глядя на неё внимательно, — может это и странно, но… я хочу предложить тебе встречаться. Анастасия повернулась к нему с медленным поворотом головы, её лицо застыло в лёгком удивлении. Она молчала секунду-другую, а потом, на удивление Лайта… кивнула. — Хорошо, — ответила она, даже не улыбаясь. — Почему бы и нет? — Честно говоря, не думал, что ты сразу согласишься. — А почему бы нет? — повторила она, глядя на него чуть насмешливо. — Хотя, честно говоря, я не совсем понимаю, как это устроено у вас в Японии. Мы должны теперь держаться за руки и носить одинаковые кулоны? Лайт засмеялся, но потом немного задумался. — Теперь мы вместе ходим на занятия, иногда на обед. Ну, и свидания раз в неделю — это нормальный ритм для начала. Анастасия вдруг рассмеялась. По-настоящему, звонко. — Раз в неделю? Как будто это корпоративный график. «Встречи с девушкой: каждую субботу после шести». — Прости, — усмехнулся он. — Это звучит странно, да? — Очень, — всё ещё посмеиваясь, ответила она. — Но ладно. Ты мне нравишься своей прямотой, Лайт. Это освежает. И в тот момент, когда их разговор растворился в шуме ветра и далёких голосов студентов, Анастасия впервые почувствовала, как опасная игра принимает новый оборот. Тот, где ставки повышаются не через анализ — а через близость. Они всё ещё стояли возле машины, которая приехала за Анастасией. Ветер шевелил её белую блузку, создавая иллюзию почти нереальной воздушности. Анастасия уже положила одну ногу в салон, но вдруг остановилась и обернулась к Лайту, глядя на него из-под длинных ресниц. — Так, когда же будет наше свидание по расписанию? — в её голосе звучал беззлобный, но явно поддразнивающий сарказм. — Мне же надо как хорошей японской девушке внести это в график. Может, мы составим недельный план? Лайт вздохнул, но в его взгляде мелькнуло что-то между азартом и вызовом. — На неделе найду время, — спокойно ответил он. — Обещаю. Даже без расписания. Анастасия чуть склонила голову набок, наблюдая за ним, как кошка за движущимся лучом света. В её улыбке не было мягкости — только скрытая насмешка и лёгкое удивление: — Я всё никак не могу привыкнуть к вашему менталитету… — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Японцы боятся близости как огня. Стоит подойти на шаг ближе — и вы в панике. Лайт не отвёл взгляда. В этот момент он не был «идеальным сыном», не был в глазах Анастасии «будущим богом нового мира» — он был просто молодым парнем, которому бросили вызов. — Я ничего не боюсь, — сказал он низким, спокойным голосом. И, не дав ей времени отреагировать, нырнул в салон машины и поцеловал её. Это было неожиданно — для неё, для него самого. Поцелуй получился не поспешным, не мимолётным. Его рука легла ей на талию, прижимая ближе, и поцелуй продлился дольше, чем, возможно, планировалось. На долю секунды Анастасия хотела отстраниться, но не сделала этого. Когда Лайт всё-таки отступил, она сидела, всё ещё не шевелясь. Потом медленно выдохнула, и уголки её губ поползли вверх — не в кокетливой, а почти хищной улыбке. — Интересно… — тихо сказала она, садясь в машину. — Ты всё же умеешь удивлять, Ягами-кун. Она не добавила ни слова больше. Просто закрыла за собой дверь, не отводя взгляда от Лайта. Когда автомобиль тронулся, она слегка тронула пальцами свои губы, будто проверяя, действительно ли это произошло. А затем приказала водителю: — К отелю. Тон спокойный, но в голосе сквозила напряжённость. Внутри неё что-то сдвинулось. Этот ход Лайта не был просто проявлением симпатии — он был, возможно, частью игры. Но кто теперь сделал ход, и кто окажется под шахом — было неясно. Машина скользила по улицам Токио, отражая в стёклах бесконечные неоновые вывески. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь мягким гудением мотора и мерным звуком шин. Анастасия сидела, откинувшись на спинку сиденья, наблюдая за уличными огнями, что ускользали, как мысли в голове. На губах ещё оставался призрак поцелуя. Он не был безрассудным. И не был спонтанным. Лайт Ягами никогда не делал ничего просто так — это она знала наверняка. «Какой ход ты сделал, Лайт?.. Что ты сейчас сыграл — ферзём или пешкой?» Она провела пальцем по нижней губе, словно пытаясь стереть ощущение или наоборот — сохранить его. Лёгкая, едва заметная дрожь прошла по её позвоночнику, но не от волнения — от раздражающей неопределённости. «Зачем тебе отношения со мной? Просто прикрытие? Или ты уже что-то понял обо мне?» Она по опыту знала: когда мужчина тянется к тебе без веской причины — причина всегда есть. И если это Лайт — причина продумана до мельчайших деталей. Она не питала иллюзий — он не тот, кто нуждается в девушке. Он безупречно выстроен, излишне холоден и опасно рационален. Его одобрение, улыбки, касания — всё это могло быть наживкой. Только вот вопрос — для неё? Или для кого-то ещё? И всё же... в какой-то момент — всего лишь секунду — она усомнилась. «А если он не Кира? Если всё это ложные следы, и я просто загоняю его туда, где он никогда не был?» И эта мысль, эта микроскопическая трещина в её уверенности, появилась именно после поцелуя. Она, Анастасия Монтеверди, аналитик, стратег, охотник на ложь — вдруг допустила, что могла ошибиться. Машина свернула к знакомому отелю. Вдалеке уже виднелся приглушённый свет окон на верхнем этаже, где жил Рюзаки. Анастасия выдохнула. Всё это было не только игрой разума, но и тонкой игрой эмоций. И с каждой новой фигурой на доске — ставки росли. Она расправила плечи, сняла ремень безопасности и достала из сумочки зеркальце. Наклонившись вперёд, она посмотрела на своё отражение и холодно сказала себе: — Это просто ход. Не теряй лицо, Анастасия. Зеркальце захлопнулось. Машина остановилась. В следующую секунду дверь распахнулась, и она ступила на холодную плитку у входа. Сегодня она снова играла не только в расследование. Сегодня — она начала играть в чувства. И это была самая опасная партия. Рюзаки сидел за своим обычным низким столиком, окружённый крошками от торта, пустыми чашками от кофе и целым ворохом документов и фотографий. Мониторы отслеживали потоки камер, отрывки видеозаписей. Он анализировал карту Аягамы, прослеживал маршруты Мацуды и Лайта, составлял очередной мысленный путь, но всё это на мгновение потеряло значение. Анастасия зашла, как всегда, уверенно — но теперь в ней была какая-то новая тяжесть. В ней чувствовалось напряжение, не показное, а глубинное. Она опустилась в кресло у стены, неспешно, с изяществом кошки. На ней была воздушная белая блузка, но выражение лица говорило о том, что вечер не был лёгким. — Ватари, будьте добры, бокал белого, — произнесла она, не глядя ни на кого. — Хотя нет. Принесите сразу бутылку. Рюзаки оторвал взгляд от экрана и как всегда, не поднимаясь, лишь чуть приподнял брови. Его голос прозвучал беззаботно, но с лёгкой насмешкой: — Плохой день, Анастасия? Или ты отмечаешь что-то значительное? Она не стала медлить, и сказала с удивительной ясностью, как будто заранее репетировала: — Я теперь встречаюсь с Лайтом Ягами. И сегодня он меня поцеловал. Тишина ударила в грудь неожиданно сильно. Даже Ватари, который только что вошёл с подносом, на мгновение замер, неуверенно покосившись на Рюзаки. Детектив не ответил. Он просто продолжал смотреть на неё, как будто в ней внезапно появилась трещина. Он слегка шевельнул пальцами на колене, почти незаметно, будто хотел что-то сказать — и передумал. Его глаза на секунду стали резче, глубже, в них что-то полыхнуло и тут же исчезло. Он снова стал похож на машину. — Это… неожиданно, — медленно произнёс он, глядя, как Ватари наливает вино в бокал. Анастасия сделала глоток, и только после этого сказала, без вызова, но и без смущения: — Почему? Ты ведь не думал, что я буду вечно играть студентку в одиночку? Ты сам сказал — Лайт умён, а я люблю интересных мужчин. Он, кажется, скривился. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но для внимательного взгляда это была целая гроза. Он медленно взял пончик, откусил, задумался, и только потом сказал: — Ты пошла на сближение с главным подозреваемым после того, как мы почти его исключили. Это ход или импульс? — А какая разница? — усмехнулась она. — Даже если импульс — ты ведь всегда считал, что я импровизирую красиво. Рюзаки наклонил голову. Его глаза потемнели, но он не дал чувствам прорваться наружу. Только сухо ответил: — Прекрасно. Тогда, пожалуйста, не забывай, что поцелуи в расследовании тоже могут быть уличающими уликами. Особенно — когда ставишь шах и сама же ломаешь фигуру. Анастасия сделала вид, что не заметила укола. Она отпила ещё глоток и чуть склонила голову: — Ты ревнуешь? Рюзаки выдержал паузу. Долгую. Заставляющую думать, что он промолчит. Но потом всё же ответил, всё так же тихо, почти равнодушно, но глаза его не моргали: — Я не ревную. Я анализирую угрозы. Но если ты хочешь назвать это ревностью — пусть так. Она вдруг улыбнулась. Мягко. Почти нежно. Как будто что-то в нём ей даже понравилось в этот момент. — Тогда не упусти момент, Рюзаки. Пока я не поцеловала подозреваемого ещё раз. Или не стала подозреваемой сама. — Ты ею уже стала, — спокойно сказал он. — Только по другой статье. Она засмеялась — не громко, но по-настоящему. И именно в этот момент между ними повисло то самое странное, острое напряжение. Шахматная доска дрожала, фигуры менялись местами, а сами игроки начали терять равнодушие. Слишком поздно они это поняли. Анастасия не торопилась допивать вино. Она покрутила бокал в пальцах, наблюдая, как свет от лампы на потолке преломляется сквозь рубиновую глубину напитка. Рюзаки молча жевал очередной пончик, но в его взгляде уже не было прежнего спокойствия. Он всё ещё сидел в своей любимой позе, но теперь неотрывно следил за ней, будто ждал следующего хода. — Думаю, Лайт выбрал меня не из симпатии, — наконец сказала Анастасия, не поднимая взгляда. — Это перекрытие. Красивая девушка с головой — идеальное прикрытие от лишнего внимания. Особенно если кто-то начнёт что-то подозревать. Его интерес ко мне слишком резкий. Это не похоже на импульс. Скорее — расчёт. Она подняла глаза на L и продолжила уже спокойнее, почти лениво: — Видимо, он даже не догадывается, что я могу быть кем-то, кроме Фредерики. И вот это уже интересно. Зачем ему перекрытие? От кого? От тебя? От другого Киры? Или, может, от третьего участника игры, о котором мы не догадываемся? Рюзаки слушал её с привычной внешней отстранённостью, но его пальцы всё-таки слегка напряглись на бумажной салфетке. Он внимательно ловил каждое её слово, как следователь, выуживающий истину из случайно выроненной фразы. — И, кстати, — добавила Анастасия и немного понизила голос, будто это была уже личная ремарка, — Лайт довольно хорошо целуется, несмотря на видимое отсутствие опыта. Прямо-таки удивительно хорошо. Он молчал. Смотрел прямо на неё, не мигая. Не отводил взгляда ни на секунду. — Интересно, — наконец медленно сказал он, — зачем ты сказала мне это? — Потому что ты не понял бы, если бы я промолчала, — легко ответила она, сделав последний глоток вина. Он откинулся на спинку кресла, убрал ногу с сиденья и, впервые за долгое время, сел почти прямо. — Ты пытаешься спровоцировать меня, — произнёс он негромко. — Либо испытываешь мою реакцию, либо отвлекаешь меня от чего-то более важного. Я ещё не решил, что именно. — А может, всё сразу, — усмехнулась Анастасия, вставая с кресла и подходя ближе. — Скажи, Рюзаки, ты вообще умеешь ревновать? Или чувства ты анализируешь, как формулу? — Я анализирую всё, — холодно, но не без подтекста, ответил он. — Даже моменты, когда ты играешь слишком хорошо. Он не отводил взгляда от её глаз. И в этом взгляде не было вожделения, но был опасный интерес. Тот самый, которым смотрят на сложную загадку, в которой слишком много личного. — Тогда держи меня в поле зрения, — ответила она и шагнула к двери. — Вдруг я поцелую подозреваемого ещё раз. Или, чего хуже, — сама окажусь Кирой. Рюзаки не ответил. Но его пальцы вновь легли на губы, и он закусил большой палец, как всегда — в момент, когда его что-то неумолимо тревожило. Они сидели в молчании. Уже давно не спорили и не провоцировали друг друга. Каждый думал о своём, погружённый в паутину взаимных подозрений, догадок и обрывочных следов. Лёгкий полумрак в комнате подчёркивал усталость ночи, а недопитый бокал вина медленно нагревался в пальцах Анастасии. Тишину нарушил стук. Ватари вошёл бесшумно, как всегда, и, поклонившись, сказал: — Пришло ещё одно сообщение от второго Киры. Его только что доставили на Сакура ТВ. L сразу же встал и включил видео. Анастасия осталась сидеть, но глаза её были прикованы к экрану. На белом фоне появился всё тот же голос — молодой, энергичный, но с тревожным оттенком: — Я признаюсь, что не встречался с Кирой. Спасибо полиции за предупреждение. Но я собираюсь сотрудничать с Кирой, чтобы судить преступников всего мира и получить его одобрение. Я начну с тех преступников, которых Кира ещё не наказал. К тому же, я хочу разделить мою способность с людьми, которые этого заслуживают, чтобы мы изменили мир вместе. Как только запись закончилась, Рюзаки потянулся за пончиком, но даже не притронулся. Он смотрел в одну точку, будто прокручивал полученную информацию в голове с бешеной скоростью. И на этот раз не стал дожидаться, пока Анастасия скажет первой. — Мне кажется, они всё-таки встретились, — произнёс он почти шёпотом. — Второй Кира вёл себя слишком возбуждённо, он жаждал этой встречи. И вдруг отказывается? Это выглядит подозрительно. Анастасия едва заметно кивнула, убрала ногу с подлокотника кресла и поправила локон за ухо. — Согласна, — тихо сказала она. — Это слишком резкая перемена. Особенно с учётом того, как он тянулся к настоящему Кире. Словно кто-то попросил его это сказать. — Кто-то? — уточнил он, не отрывая от неё взгляда. — Сам Кира, — спокойно произнесла Анастасия. — Возможно, он хочет скрыть сам факт встречи. Или ещё хуже — использовать второго Киру, как пешку. Он мог приказать ему сказать это. Но... — она сделала паузу и вгляделась в лицо Рюзаки. — Это глупо. Слишком прямолинейно. И это не похоже на Лайта. L приподнял брови, но ничего не ответил. Лишь слегка качнул головой и прошёлся к столу. — Наоборот, — сказал он после паузы. — Этот поступок снижает подозрения в сторону Лайта. Если бы он действительно был Кирой, он бы не стал просить второго Киру слать записи. Он бы потребовал от него действовать радикально: заставить меня, L, выйти в эфир. Он бы хотел перехватить инициативу, навязать правила. А это — слишком мягко. Анастасия зажгла сигарету. Она затянулась медленно, глядя в сторону окна. — Ты недооцениваешь его, — сказала она, с ноткой раздражения. — Он не глуп. Он знает, что ты ждёшь именно резких действий. И потому даёт тебе мягкие. Это сложная игра, Рюзаки. И ты, кажется, немного отстаёшь. Он внимательно смотрел на неё. В его глазах — не гнев, не обида. А скорее — азарт. Он привык быть на шаг впереди, но сейчас кто-то бросал ему настоящий вызов. И этот кто-то — сидел перед ним. — И всё же, — медленно сказал он, — если это игра, то слишком опасная. И если Лайт действительно её ведёт, ему придётся рано или поздно ошибиться. — А я не дам ему такой возможности, — ответила Анастасия, резко гасив сигарету. — Потому что я буду рядом. Рюзаки сидел, подогнув ноги в кресле, с чашкой крепкого чёрного кофе. Его голос звучал ровно, но в нем явно сквозила раздражённая язвительность: — Меня, знаешь ли, задела одна фраза. «Я хочу разделить мою способность с людьми.» И ты, Анастасия… раз уж ты столько всего знаешь — боги смерти, глаза, способ убийства — но так упорно ничего не рассказываешь, может, хоть на этот раз просветишь нас, смертных? Он даже не смотрел на неё, делая вид, что заинтересован исключительно в содержимом своей чашки. Но, на самом деле, следил за каждым её движением, за каждым мельчайшим изменением выражения лица. Анастасия медленно повернула голову в его сторону. На её лице появилось выражение лёгкой обиды, театральной, почти насмешливой — как у актрисы, которую незаслуженно обвинили в предательстве. Но тут же её взгляд стал серьёзным. Она выпрямилась и поставила бокал вина на стол, наклонилась немного вперёд, как бы предлагая честный ответ. — Тебе это действительно важно? Или ты просто хочешь ткнуть меня в то, что я что-то скрываю? — спросила она тихо. — А разве это не одно и то же? — отозвался Рюзаки, не поднимая глаз. Анастасия выдохнула и, слегка нахмурившись, будто принимала внутреннее решение, заговорила, делая нарочито долгую паузу перед каждым ключевым словом: — Поделиться — нельзя. Это не способность, которую можно скопировать или дублировать. Но… передать — можно. Полностью. Как жертва. Один отказывается — другой получает. Но только один может ею обладать. И если один передаёт — он всё теряет. Способность, память, даже суть того, кем он был. Сделка. Комната погрузилась в тишину. Даже Ватари за барной стойкой, казалось, затаил дыхание. Детектив наконец поднял на неё взгляд. Его зрачки, всегда слегка расширенные, на этот раз были узкими, сфокусированными. Он оценивал. — Ты говоришь это так, будто знаешь, как это работает не в теории. — Я не говорю, что делала это, — спокойно ответила она. — Но я знаю, как это возможно. И тебе, Рюзаки, достаточно пока знать только это. Всё остальное тебе не поможет. Поверь. Он молча кивнул, будто соглашаясь — но Анастасия знала: он так не отступает. Это временная уступка. Шаг назад перед прыжком. Она взяла бокал, не спеша допила вино и с некоторой усталостью сказала: — Лучше подумай о том, зачем второй Кира хочет поделиться силой. Зачем ему отдавать то, что делает его уникальным? Это значит, он готов отдать свою силу… кому-то. Или он уже её отдал. — Или хочет, чтобы мы так подумали, — добавил L. — И запутались ещё больше. И ты тоже, Анастасия. Она усмехнулась, слегка склонив голову. — Со мной такое не пройдёт. Их взгляды встретились. Это была уже не просто дуэль умов. Это было поле боя, на котором каждый был вооружён не только логикой, но и чем-то куда опаснее — эмоциями. Ближе к вечеру небо за окном сменилось серым тоном, воздух в номере штаба стал чуть гуще, словно сам вечер давил на плечи. Детектив всё ещё сидел в своём привычном положении на кресле, устремив взгляд в монитор, где всё ещё зависла пауза последнего сообщения второго Киры. Анастасия встала, подошла к столу и неторопливо взяла свою сумку. Помолчала. Затем, не оборачиваясь, спокойно сказала: — Я пойду. На сегодня хватит. Мне нужно отдохнуть. Она сделала шаг к двери, но остановилась. — И, если однажды придёт момент, когда это действительно будет необходимо… я расскажу тебе всё. L медленно повернулся к ней. Она же подошла ближе, опустилась перед ним на корточки, заглянув ему прямо в глаза — так близко, что он слегка отпрянул. Левый угол его рта дёрнулся в своей фирменной полуулыбке. — Ты снова выпила лишнего? — язвительно спросил он. — Или это новая стратегия: гипноз через зрительный контакт? Анастасия закатила глаза, вздохнув с оттенком раздражения. — Я никогда не пью лишнего. Только по делу. Она на секунду замолчала, затем мягко добавила: — Я вижу, как ты держишься. Как отстраняешься. Но я знаю, что ты боишься. Боишься умереть, особенно теперь, когда два Киры, возможно, встретились. Она не отвела взгляда. — Я защищу тебя. Даже если тебе это не нужно. Даже если ты не попросишь. Мы слишком долго работаем вместе, чтобы я просто стояла в стороне. С этими словами она медленно провела рукой по его волосам, осторожно, почти ласково, как касаются ребёнка, который не признаёт, что ему страшно. L слегка вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Он не привык к тактильности, тем более искренней. Он смотрел на неё, не моргая, его взгляд был почти удивлённым. А может, в этот раз — непонятно тёплым. Анастасия выпрямилась, не добавляя больше ни слова. Но, проходя мимо него к двери, чуть замедлила шаг и, уже взявшись за ручку, будто сама себе, почти беззвучно прошептала: — Жаль только, что это не Лайт боится близости… а ты. Она не обернулась. И только лёгкий щелчок закрывшейся за ней двери остался эхом её слов. Он услышал. Хотя слова были произнесены едва слышно, он уловил их. И теперь они, как крошечная заноза, застряли между мыслей, между логикой и чем-то ещё, что он редко позволял себе ощущать. Он провёл пальцем по губе, будто проверяя — не дрогнула ли. «Близость…» — повторил про себя. И задумался. Дольше, чем позволял себе обычно. Он ещё долго сидел в тишине, глядя в экран, но видя не цифры, а чей-то шёпот, прикосновение и отражение собственных страхов, которые он, казалось, хранил только для себя.