Проект «Зеро» — Два нуля

Сирена скорой надрывалась, рассекая тишину ночи. Врачи быстро подхватили Милку на носилки, аккуратно зафиксировали и загрузили в машину. Роксдез без лишних слов влез внутрь — он собирался ехать с ней до конца. В больнице её сразу увезли в операционную. Роксдез остался в коридоре, не находя себе места. Минуты тянулись как часы. Он то вставал, то садился, то снова вставал, чувствуя, как сердце бьётся в висках. Через пару часов врач вышел, сообщив, что операция прошла успешно и осколок извлекли. Ещё немного, и Роксдезу разрешили пройти в палату. Милка лежала бледная, но уже в сознании. Её глаза встретились с его, и на мгновение между ними повисла тишина. — Ты видела это? — тихо спросил он, присаживаясь рядом. — Он... Саникс... он был там. — Видела, — кивнула она. — Но ведь он должен был умереть в тюрьме... Ты же сам говорил. Роксдез провёл рукой по лицу, устало вздохнув: — Именно. Он должен был. Но, похоже... — он замялся, подбирая слова, — похоже, это был не он. Милка нахмурилась: — Ты думаешь... клон? — Всё сходится, — ответил он, глядя в сторону. — Настоящий Саникс где-то на свободе. И он точно в курсе, что мы делаем. Милка почувствовала, как холодок пробежал по коже. — Если он всё знает... значит, он уже начал играть с нами. Роксдез не ответил. Он просто смотрел в пустоту, а в его голове постепенно складывалась ещё более жуткая картина. Саникс стоял в тени пустого здания напротив больницы. В руках у него был старый бинокль, линзы которого отражали тусклый свет уличных фонарей. Он внимательно следил за окном палаты, где находилась Милка. Его лицо оставалось каменным, будто чужим, лишённым эмоций. Он не двигался ни на шаг, только изредка поправлял хватку на бинокле. Когда свет в палате погас, Саникс ещё несколько секунд всматривался в затемнённое окно, словно убеждаясь, что всё в порядке. Затем медленно отошёл вглубь этажа, бросил бинокль на подоконник и лёг на старый матрас. Сон накрыл его почти сразу, как будто он месяцами ждал этой минуты покоя. В это время Роксдез вышел из больницы. Ночной воздух встретил его прохладой, и впервые за долгое время он позволил себе немного расслабиться. Он сел в машину и поехал домой, стараясь отогнать лишние мысли. Дома, закрывшись на все замки, он рухнул на кровать и вскоре уснул. Милка осталась в палате. Белые стены давили, заставляя чувствовать себя запертой в клетке. Она долго ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но сон никак не приходил. В голове снова и снова прокручивался момент с разбитым стеклом и лицом Саникса за окном. Каждый шорох в коридоре казался ей подозрительным. И всё же усталость взяла верх. Наконец она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон, полный тревожных образов. Роксдез оказался в длинном, слишком узком коридоре. Стены тянулись в бесконечность, одинаковые двери стояли в ряд, будто отражения в кривом зеркале. За каждой из них он слышал едва уловимое жужжание — камеры, фиксирующие каждый его шаг. Но кто держит их в руках — он так и не мог понять. Он шёл вперёд, чувствуя холод под босыми ступнями. На самом конце коридора возвышался постамент, на котором стояла чёрная машина. Она будто сияла глянцем, как единственный предмет реального мира в этом мрачном пространстве. В ладони у него был ключ, тяжёлый, металлический, с насечкой. Но стоило Роксдезу попробовать открыть хоть одну дверь — замки будто насмехались, ключ не подходил ни к одному. Вдруг коридор начал рушиться. Перед глазами выросло огромное лобовое стекло — его собственное, из машины. Оно пошло паутиной трещин. В следующую секунду он уже не стоял перед ним — он был внутри. И паутина трещин превратилась в настоящую сеть, липкую и прочную. Роксдез оказался мухой, бьющейся в ловушке. Чем сильнее он дёргался, тем больше трещины затягивали его, сливаясь в кокон. Он задыхался. В отчаянии сорвал взгляд на багажник машины, который вдруг сам распахнулся. Там не было ни тел, ни крови — только маленький USB-накопитель с яркой гравировкой: «RULES». Он схватил его, вставил в ближайший торчащий из стены монитор. Экран ожил, засветился белым. На нём проступила короткая надпись: «Доступ: наблюдатель, не игрок». Слово «наблюдатель» мигнуло красным, как приговор. У Роксдеза подкосились ноги, и мир начал рушиться — камеры закрывали двери, машина исчезала, коридор гас. Он кричал, но звук возвращался эхом, будто чужой. И тогда он понял — всё, чем он был, это пешка, записанная в чужие правила. Роксдез рывком распахнул глаза. Сердце колотилось так, будто его гнали сотни барабанов. В груди давило, словно он и правда застрял в паутине. Несколько секунд он сидел неподвижно, ловя воздух ртом, пока не осознал — это был сон. Он тяжело поднялся с кровати, ноги подрагивали. В ванной включил кран и, не глядя в зеркало, сунул ладони под ледяную струю. Вода обожгла кожу, и он резко плеснул её себе в лицо. Капли стекали по щекам, смешиваясь с холодным потом. Он наклонился к раковине, сделал несколько глубоких глотков прямо из струи. Лёд прошёл по горлу, возвращая его в реальность. Сжав зубы, Роксдез посмотрел на своё отражение — бледное, с красными глазами, будто у человека, которого только что вытащили из петли. — Просто сон… — выдохнул он, но уверенности в голосе не было. Он выключил воду, ещё раз сжал руки в кулаки, пытаясь успокоить дрожь. ** Белый свет резал глаза. Милка сидела на больничной койке, но стены вокруг будто исчезли — они превратились в бесконечные белые плоскости, от которых невозможно было отвернуться. Кнопка вызова медсестры под пальцем никак не реагировала, словно пластмассовый муляж. Только ровное «кап-кап» нарушало тишину. Она опустила взгляд — прозрачная трубка капельницы уходила прямо в тот самый осколок стекла, торчавший из её живота. С каждой попыткой заговорить, признаться хоть в чём-то настоящем, капли ускорялись. «Кап-кап-кап-кап» — будто отсчёт, будто кто-то ждал её окончательного провала. Рывок — и она уже стоит у домофона. Нажимает на кнопки подряд: один, другой, третий… В каждой квартире открывают, но за каждой дверью оказывается не коридор, а всё тот же клуб — музыка, дым, голоса. Круг. Замкнутый лабиринт из её же ошибок. Во дворе ждало такси. Водителя нет. Она наклонилась к зеркалу заднего вида — и увидела там себя… только старше. Тусклые глаза, полные пустоты, взгляд, не отрывающийся от неё самой. Это «другая Милка» смотрела так, будто знала конец. Она резко выскочила в снег. Под ногами разлетелась кучка пакетиков — её прошлое, её слабость. Но, падая, они превратились в бирки. Она подняла одну — на ней стояла надпись: «Выбор сделан». На другой — то же самое. На каждой. Бирки шуршали под её руками, и чем больше она пыталась их собрать, тем громче становился шёпот: «Выбор сделан… сделан… сделан…» И вдруг — вспышка. Лифт. Звук открывающихся створок. Запах хлора. И табличка на стене: «12». Милка дёрнулась и зажала уши, но сон не отпускал, только давил сильнее. Милка резко распахнула глаза. Тело дрожало, будто её только что вытащили из ледяной воды. Сердце колотилось так, что казалось — его стук разносится по всей палате. Дверь распахнулась — вбежал врач. Свет ударил в лицо, лампы прожгли сонные образы. — Что с вами? — быстрым голосом спросил он, глядя на мониторы. — Датчики показали резкий сбой. Милка с трудом сглотнула, прижимая ладони к одеялу, чтобы он не видел, как они дрожат. На секунду губы сами готовы были сорваться с признанием, но она быстро выдавила: — Всё нормально… просто… кошмар приснился. Врач внимательно посмотрел, задержав взгляд чуть дольше, чем хотелось бы. Потом кивнул, щёлкнул выключателем — свет погас, палата снова утонула в полумраке. — Отдыхайте, — бросил он и закрыл за собой дверь. Милка осталась лежать в темноте. Она глубоко выдохнула, но взгляд её был прикован к потолку, словно где-то там, за белыми плитками, продолжало тикать невидимое «кап-кап». ** Во сне Саникс оказался в тумане, тяжёлом и густом, словно из него вытянули воздух. Перед глазами вдруг проявился тир. Мишень — лицо Роксдеза, с насмешливой ухмылкой. Саникс поднял пистолет, выстрелил… и тут же согнулся — пуля вонзилась прямо ему в грудь. На табло над мишенью вспыхнуло: «USH-83…», а затем строки сменились на координаты, а потом и вовсе на: «05:00–07:00». Туман сгустился, он упал на колено, хватая воздух. Следующий миг — комната зеркал. Бесконечные отражения, десятки «Саниксов». Они двигались с ним в унисон, но одно — моргнуло красным глазом. Он рванул к тому зеркалу, пытаясь разбить его кулаком. Стекло хрустнуло — но вместо отражения порезало его пальцы, из ран вытянулись тонкие провода, искрящиеся, будто жилы заменены на кабели. Он отшатнулся, и пространство вновь сменилось. Серверная «Сириус-7» гудела сотнями машин. На экранах вместо логов вспыхивали детские фотографии, обрывки смеха брата, голоса друзей. Один файл замерцал на центральном дисплее: «Object_9». Строка вопроса выжгла сознание: «Удалить жалость? (Y/N)» Курсор мигает, мигает, мигает… Рука тянется к клавише, но пальцы не слушаются. В груди расползается холод, словно любой выбор — предательство самого себя. В этот момент серверная начала рушиться, кабели сползали с потолка, как чёрные змеи, а курсор всё продолжал моргать, требуя ответа. И именно в этот миг Саникс вздрогнул — и его сон начал расползаться, будто кто-то резко выключил проектор. Саникс резко открыл глаза. Сердце колотилось так, будто он ещё там — в серверной, под мерцающим курсором. Но вокруг был не холодный гул техники, а тишина пустой комнаты. Сырость вонзалась в кожу, запах пыли и старых стен резал нос. Под ним пружины старого матраса скрипели от малейшего движения, но он не шевельнулся. Он лежал на спине, уставившись в потолок с облупившейся штукатуркой. Тень от единственной лампочки дрожала, словно повторяя моргание того курсора из сна. Моргнул. И по виску скатилась тёплая, тяжёлая слеза. Он даже не поднял руку, чтобы стереть её — просто позволил ей упасть на матрас, оставив тёмное пятно на выцветшей ткани. Внутри стояла пустота, такая же гулкая и ржавая, как эта комната. И мысль, что сон был не просто сном, не отпускала.