Проект «Зеро» — Два нуля

Роксдез вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлчок замка отозвался в тишине, будто точка в какой-то важной фразе. Милка осталась одна. Её взгляд упал на телефон — на экране мигал входящий вызов: «Отец». Сердце ухнуло вниз. Она давно хотела удалить этот контакт, но руки так и не дошли. — Чёрт… — прошептала она и позволила звонку затихнуть. Вибрация снова разрезала комнату. Второй звонок. Она резко сбросила, положив телефон на стол. Села на диван, поджав ноги, обняв колени. И тут воспоминания ударили, будто волна: запах перегара, крики, грохот. — Ты опять шлялась где-то, а? — голос отца, хриплый и злой. — Да пошёл ты! Отъебись от меня! — впервые в жизни она сказала это родителю. Слова слетели с губ, как камень с горы, и всё изменили. Его глаза налились кровью. Он подскочил, схватил её за волосы. Удар — хруст где-то в голове, и она падает на пол. Потом второй. — Я тебя научу разговаривать, тварь мелкая! — рявкнул он, хватая кухонный нож со стола. Лезвие блеснуло, когда он занёс руку. Милка закричала… Она всхлипнула в настоящем, закрыла лицо руками. Слёзы жгли глаза. Вдруг снова звонок. Вибрация будто ударила по нервам. Опять он. Она уже замахнулась, чтобы кинуть телефон в стену, но взгляд упал на экран: «Мама». Сердце дрогнуло. Она подняла трубку моментально. — Алло… мам… — голос дрожал. — Мила? Дочка, ты плачешь? Что случилось? — родной, тёплый голос словно вытянул её из тьмы. — Ничего… просто… — Милка смахнула слёзы рукавом. — Просто устала. — Приезжай ко мне, слышишь? Мне так одиноко… я соскучилась. Приедь хотя бы на вечер, поговорим… — Мам, я… не знаю… — она глотнула. — У меня дела… — Какие дела? Ты нужна мне. Ты же моя девочка… Эти слова сломали остатки сопротивления. Милка молча кивнула, будто мама могла видеть её. — Хорошо, — прошептала она. — Я приеду. — Жду. Я приготовлю твой любимый пирог… — в голосе мамы зазвенела радость. Звонок оборвался. Милка вытерла слёзы, посмотрела на закрытую дверь, за которой ушёл Роксдез, и внезапно почувствовала пустоту. Поднялась, взяла сумку и машинально заказала такси. Она не знала, что этот вечер станет началом чего-то страшного. Такси мягко притормозило у ворот частного дома. Милка сунула водителю деньги, даже не посмотрев сдачу, и вышла. Воздух был влажный, пахнущий свежестью после недавнего дождя. Гравий хрустнул под ногами, когда она толкнула калитку. Дверь дома распахнулась, и мама выбежала на крыльцо. Та самая, тёплая, настоящая мама, которую она всегда любила. — Милочка! — радостный крик, и вот уже мягкие руки обнимают её, сжимают так, будто хотят вытолкнуть всю боль наружу. — Доченька, как же я скучала! Милка впервые за долгое время позволила себе слабость: прижалась щекой к плечу матери, вдохнула запах её духов — ваниль и корица. На секунду стало легче. — Мам… — выдохнула она. — Я тоже скучала. Они обменялись парой тёплых слов, и мама, улыбаясь, повела её в дом. Едва Милка переступила порог, всё рухнуло. На кухне сидел отец. За столом. В руках мясорубка, в которую он медленно прокручивал куски сырого мяса. Лезвие скрипело, мясо с влажным хлюпаньем вываливалось в миску. Он поднял глаза. Сначала — холодный, пронизывающий взгляд, который сжал Милке грудь. Потом — улыбка. Фальшивая, растянутая, от которой стало только хуже. — Привет, Милана, — протянул он так, будто они вчера просто немного поссорились. Она почувствовала, как пальцы задрожали, и выдавила: — Привет… Не сказав больше ни слова, она развернулась и ушла в соседнюю комнату. Там села на край дивана, уставившись в одну точку. Мама заглянула следом. — Милочка, не смотри так… — она говорила мягко, как будто сглаживала острые углы. — Сейчас папа доделает фарш, я пожарю тебе котлетки. И пирог… он уже в духовке, твой любимый с яблоками. Милка кивнула, без эмоций. — Хорошо… я пока на улицу выйду. Она вышла, стараясь не хлопнуть дверью. Холодный вечерний воздух встретил её влажным запахом земли. Она медленно пошла по двору. Всё здесь напоминало. Вот яблоня, под которой он когда-то держал ремень, крича, что «дисциплина нужна». Огород — она помнила, как ползала на коленях в грязи, выдирая сорняки под его ругань. У колоды для рубки дров лежал топор. Когда-то этот топор сверкал в его руках, и она до сих пор слышала, как он сказал: «Сделаешь ещё раз — зарублю к чёрту!» И баня… именно там он запер её на час, чтобы «подумала над своим поведением». Губы задрожали, и слёзы хлынули. Она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Хотелось бежать — куда угодно, только не сюда. — Милана! — позвал вдруг голос мамы. — Иди кушать! Она всхлипнула, вытерла слёзы рукавом, сделала глубокий вдох и медленно пошла обратно к дому. Милка вернулась к столу. Горло саднило от рвоты, но она заставила себя сесть, чтобы не вызвать подозрений. Мама поставила перед ней тарелку с парящими котлетами и миску картошки. — Ну что, — сказала мама, наливая компот, — как там жизнь в городе? Нашла работу? Милка кивнула, не глядя на отца. — Нормально… держусь. Отец хмыкнул. — Держишься? — он протянул руку, взял хлеб, пальцы испачканы в розовых разводах мяса. — Долго ты там держаться будешь? Всё в долгах, всё в проблемах… — его глаза скользнули по ней, как нож по кости. — А мать переживает. Мама тихо улыбнулась, стараясь сгладить резкость: — Ну не начинай, дай человеку поесть. Милка взяла вилку. Смотрела на котлету. Корочка румяная, пахнет мясом. Но… что-то было не так. Она отломила кусок вилкой. Внутри розоватое мясо, чуть влажное. И — тонкая белая кость, застрявшая в фарше. Между волокон виднелись тёмные прожилки. Пятно крови. Настоящей, густой. Грудь сдавило. Но мама смотрела на неё с надеждой. Милка медленно поднесла кусок ко рту. Зубы сомкнулись. Хрустнуло. Что-то твёрдое, как осколок. И… запах. Ржавый, гнилой вкус крови растёкся по языку, смешавшись с теплом жира. Её вывернуло внутри. Она не разжевала. Просто проглотить не смогла. Тошнота накатила лавиной. — Я… в туалет, — прохрипела она, выталкивая слова вместе с дыханием. — Тебе плохо? — спросила мама, но Милка уже сорвалась со стула. Коридор тянулся, как кошмар. Она влетела в туалет, но не успела открыть крышку унитаза. Рвотный поток вырвался, заливая кафель бурой смесью картошки, слизи и непереваренного куска мяса. Запах ударил в нос, слёзы брызнули из глаз. Она согнулась, хватая воздух, и её снова вырвало — жёлтая горечь, комками, со вкусом крови, всё нутро выворачивало наизнанку. Колени дрожали, пальцы судорожно цеплялись за плитку. Минуты растянулись в вечность. Наконец, тяжело дыша, она поднялась. Вода из крана казалась ледяной, когда она смывала рвотный привкус. Лицо белое, глаза опухшие. Вернулась к столу, как автомат. Мама смотрела с тревогой, но отец улыбался. Тонко, как будто знал что-то. Её кожа покрылась мурашками. — Всё нормально? — протянул он. Милка кивнула. — Да… просто… переела днём. Она села. Его взгляд сверлил её. И тогда он медленно, нарочно громко скрипнул ножками мясорубки, отодвигая её в сторону. Железо зазвенело по столу. Милка машинально посмотрела — и замерла. У отца… не было трёх пальцев на левой руке. Только обрубки, неровные, красные, перевязанные грязной тряпкой. А рядом — тёмные пятна, запёкшиеся на столе. Он улыбался шире, наслаждаясь её реакцией. Холод пронзил позвоночник. Она опустила взгляд на тарелку. Котлета лежала ровно там, где она её оставила. Только теперь… из трещины в корочке что-то шевельнулось. Белое, скользкое. Червь. Он вылез наполовину, извиваясь, и обратно ушёл в мясо. Следом показался второй, длиннее, с серыми кольцами. Милка отшатнулась, стул загрохотал по полу. Горло сорвалось криком. — АААААА! — она орала, не чувствуя, как слёзы заливают лицо. Черви ползли, извиваясь, вылезая один за другим. Котлета будто дышала. На тарелке уже копошилась целая живая масса. Она вскочила, сбивая посуду, и побежала, но ноги словно вросли в пол. В ушах смех отца, громкий, хриплый. Мама кричит что-то невнятное. Стены краснеют, как мясо. Мясорубка жужжит сама по себе, проворачивая… пальцы. Три обрубка падают на стол с глухим стуком. Милка зажмурилась и закричала так, что воздух вырвал лёгкие наружу. — ААААААААА! …Тишина. Она открыла глаза. Вонючий запах рвоты ударил в нос. Белая плитка. Она снова в туалете. На полу лужа жёлтой жижи, в которой отражается её лицо. В руках — комок собственных волос, выдранных от паники. Сердце гремит, как молот. Это был сон? Или…? Милка медленно вернулась к столу. Ноги ватные, сердце колотится так, что кажется — вырвется наружу. Она села, чувствуя, как стул холодит сквозь одежду. Мама смотрела на неё испуганно, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. Отец сидел напротив, неподвижный, с каменным лицом. Ни намёка на улыбку, только глаза — тяжёлые, тёмные, от которых хотелось отвернуться. — Всё нормально? — осторожно спросила мама, но Милка не ответила. Её взгляд упал на тарелку. Котлета. Та же самая. Только теперь сомнений не было — по коричневой корочке извивались белые черви. Толстые, скользкие, они копошились, пролезали внутрь и наружу, как будто мясо жило собственной жизнью. Холодный пот прошиб всё тело. Паника рвалась наружу, но мозг судорожно искал объяснение. Это не реально… Это просто нервы. Паническая атака. Мало ли что померещится после такого. Милка заставила себя глубоко вдохнуть. Всё нормально. Нет никаких червей. Просто кажется. Она изо всех сил сделала вид, что ничего странного не происходит. Взяла вилку. Рука дрожала так, что зубцы звякнули о тарелку. Она отломила кусок котлеты, стараясь не смотреть слишком пристально. Подняла его. И тут… на вилке что-то пошевелилось. Один, два… черви, белые, блестящие, как мокрые нити. Они извивались прямо на мясе. Глаза заслезились. Желудок рванул вверх, но она сжала зубы. Нет. Это просто кажется. Просто… кажется. Она открыла рот и положила кусок внутрь. Вкус гнили и чего-то холодного разорвал её изнутри. И в тот же миг — ощущение движения. Что-то шевелится на языке, ползёт по нёбу. Один червь, второй, третий. Скользкие, живые, они протискивались между зубами, лезли в горло, в глотку. Один даже кольнул за задний зуб. Всё внутри взорвалось криком. — БЛЯ-Я-Я-Я-ЯТЬ! — рвануло из неё так, что стекло в серванте звякнуло. Милка вскочила, опрокидывая стул, и кинулась к двери. Стол, стена, мать — всё пронеслось в красном тумане ужаса. Она влетела в коридор, вбила ногой дверь, вылетела на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но паника только росла. Она бежала, как зверь, спотыкаясь, кашляя, глотая слёзы. Черви. Они внутри. Она чувствовала, как они извиваются, как будто пытаются найти путь глубже. Милка заорала, вцепившись себе в горло, и сунула два пальца в рот, рванула их до рвотного позыва. Тошнота взорвалась, вырывая наружу слюну, желчь и куски проклятого мяса. Она согнулась пополам, хрипя, давясь, снова запихивая пальцы, царапая нёбо до крови. Но ощущение, что внутри всё ещё кто-то шевелится, не уходило. Она побежала дальше. Просто бежала, спотыкаясь, теряя дыхание, и продолжала запихивать пальцы в глотку, чтобы вытащить из себя эту мерзость.