paninaro

nature, nurture heaven and home

and together we'll cross the river

puscifer — the humbling river

По-настоящему хорошие вещи, действительно, требуют времени — и время это… А вот что такое время, если существуешь в каждом моменте и знаешь, что это не закончится примерно никогда? Что, если все разговоры о том, что не существует вечной жизни — только пыль для собственных же глаз? И что, если окончания на деле не существует, и все, что тебе остается — жить вечно? На сколько тебя хватит, с такими-то «хорошими вещами»? Чонгук не перестает задаваться десятками вопросов, будто заново обретя способность их задавать. Да и на простом, тривиальном уровне: так ли велика разница между вечностью и около-вечностью? И разве можем мы, привыкшие к тому, насколько коротка жизнь, вообще что-либо из этого себе представить? И нужно ли представлять? И нужно ли доживать до момента, когда представлять больше не нужно? Что-то подсказывает, что эти вопросы — единственное, что останется с ним навсегда. Объективного смысла нет и не может быть. Все относительно, и единственное, что достойно внимания — те смыслы, которыми сам наполняешь таймлайн своего существования. Те смыслы, которые выбираешь сам — выбираешь каждую новую ночь, открывая глаза. Этой ночью своим смыслом Чонгук выбирает Тэхена, и Тэхен отвечает тем же: и никто уже не помнит, что были какие-то другие занятия, и время течет незаметно, и остается только прелесть утоляемой чувственности — и в том, как Тэхен сжимает его бедра, и в том, как Чонгук от этого закусывает губу, сходятся телесная жадность одного и застенчивая нежность другого. Им хорошо вместе — до того, что закрадывается предположение, что все это перерастает в настоящую созависимость. Но и это — не причина для беспокойств. Они найдут путь вместе. А если и не вместе, то Тэхен — точно, за них двоих. Впервые за всю жизнь (и жизнь после жизни) Чонгук перекладывает ответственность, не испытывая угрызений совести. Все время быть сильным — утомительно. Убийственно утомительно. — Так что ты думаешь? — интересуется Тэхен, глядя на него снизу вверх, и Чонгук понимает, что пропустил предыдущий вопрос мимо ушей. — Что я думаю?.. — он поднимается с локтей на руки и садится ровно, удерживаясь только коленями. Он заворачивается в одеяло, так что Тэхен убирает пальцы с боков и складывает их в замок на груди. — Европа. Перебраться в Европу. Что думаешь об этом? Из-за этого жеста он выглядит так серьезно, ну, прямо военный трибун, что Чонгук не сдерживает улыбки и смеется. — Что? — не понимает Тэхен. — Очень мило смотришься, — говорит Чонгук, и тогда Тэхен тоже улыбается. По-доброму так, и даже аккуратные клычочки, чуть длиннее человеческих в спокойном состоянии, не портят картины — напротив. Или, может, это у Чонгука уже крыша едет. «Уже», ха-ха. — Так что? — Какую страну ты имеешь в виду? — Чонгук склоняет голову набок, разглядывая его. Они оба обнажены, потому что только-только закончили валять друг друга по постели, и Тэхен опять и снова кажется таким красивым, что сложно сосредоточиться на чем-либо. — Об этом я пока не думал, — отвечает Тэхен, задумчиво переводя взгляд на потолок. — Я был везде, но не знаю, где хотел бы жить… — Но не здесь? — уточняет Чонгук. — Не-а, — Тэхен грустно качает головой. — Не в ближайшие лет пятьдесят. — А что будет через пятьдесят лет? — Возможно, я снова начну думать о чем-то, кроме тебя. На это Чонгук снова смеется: — Ленивая отговорка, попытайся еще раз, — и вместе с тем старается не показывать, как тепло становится от этих слов. Но Тэхен не пытается — только устало опускает веки, улыбаясь, и тогда закрадывается подозрение, что он был серьезен. Внутри Чонгука все еще множество противоречивых чувств, но ему хочется нравиться Тэхену, и это неизменно. Он касается его пальцев, переплетает со своими. — Западная, конечно, — заключает Тэхен наконец. — Но куда? Бельгия? Нидерланды? Англия? — Лондон! Отвратительная погода, отвратительные люди, неплохая музыка, — предлагает Чонгук. — Был там когда-нибудь? — хмыкает Тэхен. — Нет, — Чонгук мотает головой. — Но, сам подумай. Город Флойда, Зеппелин, Гая Ричи — всяко будет, чем заняться. Тэхен медленно поднимает веки и устремляет взгляд на Чонгука. — Чем ты хотел бы заняться? Не только в Лондоне, но вообще? Какие-нибудь хобби? — Хобби? Не знаю… — честно отвечает Чонгук, серьезно задумавшись. — Я никогда особо об этом не думал. — Есть что-то, что тебе нравится? Кроме того, чем мы тут занимаемся последние несколько суток практически безвылазно. — Я не знаю, Тэ, — повторяет Чонгук, не улыбаясь даже бесстыдному комментарию — так глубоко его самого поражает, что он никогда об этом не думал. — Хорошо, я понял, — говорит Тэхен и резко притягивает его к себе, что заставляет Чонгука склониться к нему вниз — и после этого Тэхен запросто меняет их местами, на раз оказываясь сверху, и говорит в трепетные губы: — Тогда мы попробуем все на свете, чтобы найти то, что тебе понравится. — Тэхен? — осведомляется Чонгук, не отрываясь от его глаз. Он вдруг вспоминает, что ему нравится, и где-то на задворках памяти всплывает маленькая собачка, которая очень умиляла его когда-то. — Ммм? — только и отвечает Тэхен, видимо, потихоньку отчаливая в совсем другие рассуждения. — Мы же сможем завести собаку? — Конечно, Чонгук-а, — выдыхает Тэхен в губы и, прежде чем поцеловать его, заверяет: — Мы заведем собаку. Так это и происходит. Никакого брейнсторминга или взвешивания за и против — эти глупости можно оставить смертным. Решение приходит быстро. Да и как много нужно поводов, если собрался уехать? Не существует больше ни дома, ни границ — no limits, no control. Тэхен только покупает Чонгуку фейковый паспорт и оповещает друзей, которые в его отсутствие будут следить за квартирой, и на этом все серьезные приготовления заканчиваются. Дело остается за малым — купить билеты и сумки собрать, да и те — всего две, которых достаточно, чтобы уместить остатки прошлой жизни. Европа — фальшивое чудо. Но они оба верят в него, потому что порой нужно просто верить во что-нибудь и к чему-то стремиться. Уезжать не больно и не страшно, ведь больше ничего не держит, кроме них самих. И все, что только можно было пережить, уже пережито — и даже смерть, прожитая однажды, больше не кажется ни страшной, ни даже просто заслуживающей внимания. Все суета, или как там по Экклезиасту? Будь что будет. Чонгук не спрашивает о деньгах и о проживании, потому что Тэхен устраивает все сам — Чонгук вообще ни о чем не спрашивает, зная, что все и так будет сделано. И ощущение, что и не надо спрашивать — ничего из этого его не касается, будто Тэхен ему теперь каким-то образом должен. Должен за обращение, за боль и за все то, что с ним сделал и продолжает делать. У всего этого свои причины. Но и они имеют место быть — Тэхен делает то, что делает и так, как делает потому, что жизнь была к нему жестока. Резюмируя: он не выбирал той жизни, которую вынужден был прожить. Он — тоже жертва, может, даже большая, чем сам Чонгук. Чонгук, вот, вообще уже боли не чувствует — было и прошло. Он чувствует только хорошее, доброе, светлое — благостное такое. Он всегда благодарен, пусть и не всегда понимает, за что. Хотя бы за то, что жив, все еще. А Тэхен заслуживает лучшего. И должен лучшее получать. И, нет, это не диссоциация. И, нет, это не идентификация с агрессором. И разве можно вообще доверять психоанализу и его неизбежной субъективности? Ответ — нет. Ведь каждый случай индивидуален и их таких невозможно будет отыскать ни в одном учебнике… Они быстро проходят регистрацию и досмотр, и никому, кажется, нет никакого дела — похоже, их уже и не ищут. А может, и не искали? Чонгук не следил за развитием событий. И все, что было в прошлом, прошло. Однажды он наберется сил, и въедет во все мировые новости, и разберет все пропущенные полеты, но сейчас нет ни желания, ни энергии — опускаясь в мягкое кресло бизнес-класса (в нем светоизоляция лучше), Чонгук хочет только закрыть глаза и не думать вообще ни о чем. Рейс утренний — солнце взойдет через полчаса, не больше, и если самолет задержат, то им не поздоровится. — Каждый раз так забавно, — говорит вдруг Тэхен, положив их плащи на верхнюю полку и усаживаясь рядом. — Люди покупают эти билеты ради креветок в кляре, шампанского и специального отношения, а ты всякий раз выкупаешь весь бизнес-класс, чтобы опустить шторки. — Можно заказать креветок на все места и ничего не съесть, — Чонгук пожимает плечами. — Залить десертным мороженым. — Эх, мечта любого ребенка, — улыбается Тэхен. — Я любил их в детстве, — хмыкает Чонгук, поворачивая голову к окну. Горизонт уже светлеет, и небо переливается оттенками розового и голубого. Рассвет будет красным. Прямо как на картинке в детской энциклопедии, в разделе про атмосферу. — Кстати, — он тут же поворачивается обратно. — Ммм? — Что у креветок по кровеносной системе? — спрашивает он с каменным лицом. Тэхен смотрит на него внимательно, а потом медленно кивает: — Да, ты быстро схватываешь… Я говорил, да? — Да, было, — Чонгук первый улыбается. Какая шутка, а! Кажется, тупо шутить — это заразно, так что и на Чонгука перекинулось. — Они же ракообразные… — Тэхен тоже не выдерживает и жмурится от смеха. Ох, это будет долгий перелет. И долгая жизнь в Лондоне, а потом еще где… Все временно, и однажды они точно смогут надоесть друг другу до того, что разойдутся. И сойдутся снова, ведь нет ничего более постоянного, чем временное. Чонгук тоже смеется. Уморительно ведь. У тех-то в крови вообще нет гемоглобина. Техника безопасности раздражает. Они в любом случае будут жить вечно, даже если после крушения придется собираться по кусочкам. Вот такая зараза, настоящая язва на теле человечества. Пилот произносит приветственную речь, пол пульсирует от каблуков стюардесс. И вот, рейс не задерживается, и застегиваются ремни, и все происходит по расписанию. Чонгук опускает веки и откидывается назад, чувствуя, как шасси отрываются от взлетной полосы. Уши закладывает слегка, и он чуть опускает нижнюю челюсть, зевая с закрытым ртом, чтобы прогнать неприятное ощущение. Жмурится, потирает глаза. Отправляется в путешествие, которого не мог не то что запланировать — представить. С тем, кого недавно пытался убить. Или когда-то давно — он уже не помнит. Пальцы этого «кого-то» находят ладонь, обвивают, укладывают на бедре. Чонгук открывает глаза, поворачивает голову — не вопросительно, но будто чтобы в чем-то удостовериться. Тэхен тоже поворачивается и глядит на него. Без улыбки, без какого-либо выражения — так спокойно, словно весь мир возложил на него обязательства. А потом отворачивается и тоже закрывает глаза. Чонгук смотрит на его профиль, забывая, как дышать. Это странно, до того непривычно, что хочется спрятаться — странно чувствовать, как все внутри замирает от одного его присутствия, от одной этой близости. От одного ощущения себя в себе самом и в другом одновременно. Или же другого в нем и в тебе? Одинаково, равнозначно. В книжках об этом не пишут — просто в словах не уместить, только не в этих сухих, выверенных, не в них. Он в тебе, ты в нем. Аксиомой и единственной истиной. Как будто здравое восприятие действительности отбило окончательно и пути назад нет. Но назад и не хочется, пусть Чонгук не мог и представить, что так бывает. Переставая пялиться, он переплетает их пальцы, снова закрывает глаза и чувствует, как Тэхен в ответ сжимает ладонь. И это все. Главное — прочь отсюда. Там видно будет.