paninaro

dream brother, my killer, my lover

what of the pious, the pure of heart, the peaceful?

what of the meek, the mourning, and the merciful?

massive attack — paradise circus

— То есть, в этом нет ничего волшебного, никакого магического опыта? Ничего, в общем, сверхъестественного, — заключает Чонгук, не сводя глаз с Тэхена. Тот глядит на него, а потом отвечает: — Да, тут все очень просто. Это только галлюцинация. Эпифиз выбрасывает эндогенный DMT в момент, предшествующий смерти, и поэтому человек обычно уходит легко. И этим обычно объясняются визуальные эффекты у людей, переживающих клиническую смерть — никаких богов, света в конце тоннеля. Только биология. — Ага… — тянет Чонгук, смотря на него. Слово «обычно», которое Тэхен так рьяно использует, не может не умилять. Но это все объясняет: в каком-то смысле его смерть действительно была бэдтрипом. Это Чонгук и хотел узнать. — В случае с обращением тут примешивается еще и яд, — Тэхен пожимает плечами и кусает свой гематоген, а потом продолжает с набитым ртом: — Я не химик, но из-за этой смеси все кажется таким диким. И из-за того же — очень, очень больным. От одного напоминания Чонгук замирает, не донеся до рта инфузионный сосуд — да-да, тот самый, какие обычно используют для переливаний крови. Тэхен понимал, насколько больно это будет, и все равно укусил его. В иных обстоятельствах Чонгук бы спросил напрямую и, может, завязал бы спор, чтобы доказать, что у него не было никакого права так делать, но сейчас — теперь — ему плевать. Просто факт занимательный. Они сидят на кухне, и на улице ночь — на улице теперь вообще всегда ночь, сколько ни выглядывай в окно. Чонгук наконец подносит емкость к губам и прикладывается, закрывая глаза. Человеческая кровь — это прекрасно. И хотя он сначала отнекивался, в конце концов выяснилось, что кровь животных не идет с ней ни в какое сравнение — ничто другое так не утоляет голод. Впрочем, и отнекивался он так, для вида. Не сказать, что это его теперь занимает всерьез. Очень заботливо со стороны Тэхена дать ему попробовать оба варианта и самому выбрать лучший. Тэхен очень о нем заботится. И Чонгук раньше этого совсем не понимал, но теперь… Ох, теперь как пелена с глаз спала. И, да, ему было очень больно тогда. И, похоже, это было необходимо, чтобы расплатиться за все страдания, что он нанес другим — умереть самому за жизнь, которую забрал. Нет, не так — за жизни, которые забрал. Ведь дело не в одном том мальчике-фамильяре. Чонгук виноват перед всеми. Или, как правильно? «Был виноват»? Если того неправильного Чонгука больше нет? Тэхен заботится о нем. Говорит с ним, дает ему еду и крышу над головой. Защищает от солнца. Сам Чонгук особо не разговаривает, только думает, думает, думает — да и то как-то приглушенно, будто по защищенному соединению, которое сбивает скорость в три раза. Но Тэхен так добр и ласков, что Чонгук уже и не злится. Сначала злился, но потом, после первой пробы крови, его будто отключили, всю злость как рукой сняло. После третьего раза Чонгук почувствовал себя так, будто чувствовать разучился вообще, но кое-что важное все-таки осталось, и это важное — Тэхен. Он вдруг снова почувствовал, что очень устал уже переживать и париться, в том числе и за собственную жизнь. И все это было вдруг так понятно, так очевидно, что в иных обстоятельствах он бы удивился, что раньше так не было. Но теперь Чонгук не удивляется. У него есть все, что необходимо. Больше ему ничего не нужно. Никаких планов о мире во всем мире, никакой справедливости, никакого правосудия. Ничего — только небольшая коробка сознания, в которой он сидит. И воспоминания о внешнем мире в конце концов ограничиваются квартирой и Тэхеном. Тэхеном, который дает ему все, что только может понадобиться, и заботится о нем. Заботится о нем, да. Ночами они разговаривают, читают, смотрят фильмы — Чонгук восстанавливается, ему нужен покой. Днями Тэхен обнимает Чонгука в их общей постели и нашептывает что-то о том, что вскоре все изменится к лучшему. И Чонгук верит, и прижимается к нему, и обнимает. Потому что это действительно так, если Тэхен говорит. Вместе с этим его физическое желание проходит, он вообще больше не возбуждается — и это тоже должно бы настораживать, но Чонгуку это не кажется странным. Просто так тоже бывает. И это наконец похоже на какое-то равновесие. Он больше не хочет ничего и никого, как будто что-то самое главное наконец на своих местах и больше не нужно чувствовать. Та самая ненавистная черта, с которой борется большинство людей, эта непозволительная слабость — эмоции — наконец сдается ему. А может, не ему, но обстоятельствам. Никаких желаний. Никакой болезненной чувствительности. И только костяшки от чего-то сводит спазмом, когда Тэхен обнимает его, когда прижимается к нему, когда поворачивает его голову, чтобы поцеловать. Тэхен так хорош, Чонгук не хочет его расстраивать — он отвечает со старанием. Со старанием, не со страстью. И он слышит, как Тэхен тихонько постанывает, и думает, что все это — трата времени. Того самого времени, которого у них теперь неограниченно. Лучше бы они попросту легли спать. И они спят: иногда повернувшись друг к другу, иногда так, что Тэхен обнимает его со спины, а он же старательно имитирует сон, зная, что каждая мышца тела напряжена до предела — зная, что Тэхен тоже это чувствует. Они оба чувствуют, днями и ночами, делая вид, что все в порядке — насколько это возможно. Ночами Чонгук летает в облаках, Тэхен ему не мешает. И только когда они ложатся спать и Тэхен обнимает его со спины, Чонгук знает, что все еще существует, потому что невозможно чувствовать такую тревогу, если не существуешь. Тревогу экзистенциальную, будто вот-вот закончишься — хотя бы от пули в спину, при лучшем раскладе. Тревогу такую, что сковывает по рукам и ногам. И когда он, промучившись несколько часов, все-таки засыпает, во снах он раз за разом видит самого себя, умирающего, желающего только одного — любой ценой выжить. Но, просыпаясь, он снова и снова думает, что лучше было бы умереть. Иногда же после нескольких часов Чонгук засыпает, чтобы потом проснуться от крика, в слезах, постепенно понимая, что крик принадлежит ему самому, а успокаивающие руки — Тэхену. Надо же, Чонгука напугали до такой степени! Тэхен продолжает вести себя так, будто ничего не происходит, и хочется даже позавидовать его долготерпению. Сказываются прожитые годы. Вот только одного не учитывает явно: того, что теперь они могут чувствовать друг друга. И Чонгук знает, будто может мысли его читать — прекрасно знает, что Тэхену не все равно. Это не телепатия, но что-то с ней сходное. Он никогда не читал работ о такой связи — скорее всего, их попросту не существует — и если бы он был прежним Чонгуком, то непременно провел бы исследования и все необходимые тесты, ведь такое случается раз в столетия! Но он больше не прежний Чонгук. И, честно говоря, его мало что интересует. И связь эта, и он сам… Он только знает, что Тэхен чувствует — как Тэхен чувствует. Тэхену тоже больно из-за всего этого. И это Чонгука удивляет. — Период, когда заканчивается что-то старое и начинается новое, всегда сопровождается ужасной болью, — говорит Тэхен. — Ужасной болью и тотальным непониманием. — И что же, потом становится понятнее? — невесело спрашивает Чонгук. — В целом? Все так или иначе встает на свои места. Черных полос — большинство, но иногда случаются просветы. Иногда попросту становится легко, и все отступает, и получается смотреть по сторонам, находить хорошее в простых вещах. Так, например, и у вампирского быта есть свои плюсы: главный из них — то, что бриться больше не нужно. Вообще. И волосы не растут дальше — ты навсегда остаешься с прической, с которой умер. Серьезно. Исследуя новое тело, Чонгук сбрил их под ноль, но они тут же восстановились до исходного состояния — минуты не прошло. — Надо было подравнять кончики перед обращением, — Чонгук оттягивает прядь волос и рассматривает ее, насколько длина позволяет — в зеркало теперь не посмотреть. Сеттинг: они оба сидят в гостиной на противоположных сторонах дивана, на улице раннее утро, пора бы ложиться спать. С Того Дня прошло уже три недели. Тэхен поднимает глаза от ноутбука и долго смотрит на него, а потом отвечает: — Ну, извини, парикмахерских ножниц под рукой не оказалось. Lazy excuses. Чонгук качает головой, разочарованно цокая: — Вот так всегда, — тяжело вздыхает. — Стоит только умереть, как все вокруг вдруг становятся беспомощными. — Значит, менеджер из тебя отвратительный… — разочарованно вздыхая. — Да? — Просто худший, — заключает Тэхен, манерно растягивая гласные. — Никакого доверия… На этом их взгляды пересекаются, они смотрят друг на друга, потом секунда, две, и вот оба заливаются смехом. Кажется, вовсе впервые за все эти ночи дома или на улице, гуляя или сидя вот так. Тэхен запускает в него подушку, и Чонгук ловит ее, и обнимает, улыбаясь. Они смотрят друг на друга, и улыбки медленно выцветают, но Чонгуку хорошо — они смотрят друг на друга и знают оба, что не ошиблись и совместная около-вечность обещает быть интересной. И каждый знает, что другой тоже знает. И это ощущение не сравнить ни с чем. Они порой зависают так вдвоем, смотря друг на друга. Бывает, смотришь на человека и просто знаешь, что все эти сопливые голливудские мелодрамы имеют право на существование. И когда это чувство настигает так неожиданно, становится очень страшно. Сердце снова болезненно сжимается, но на сей раз — будто простым предупреждением. И никакой тревоги не следует. Он смотрит на Тэхена и чувствует себя на своем месте. Слабым, нуждающимся и настоящим. Самим собой. И Тэхен смотрит на него, и все это длится неожиданно долго, но неловкости не возникает, нет — напротив, им обоим комфортно. Но вот, Тэхен переводит взгляд за него, присматривается и констатирует: — Солнце восходит. Чонгук оборачивается к окну и видит, что там уже совсем светло — до того, что глаза начинают чесаться и болеть, как при аллергии. До этого он и не замечал, насколько устал. — Значит, пора спать, — Чонгук с готовностью поднимается и потягивается. Стремительно, ведь на счету каждая минута. Тэхен оглядывает его с головы до ног и быстро опускает глаза к компьютеру, собираясь доделать там что-то. Чонгук опускает жалюзи, опираясь на диван, а потом отправляется в спальню. Есть несколько основных правил вампирской жизни, и первое из них — не попадать под солнце. Запоминается очень быстро. С такой же быстротой дети запоминают, что не нужно касаться раскаленных конфорок. Чонгук проходит в спальню и берет шнур для того, чтобы опустить жалюзи, как вдруг видит и ощущает свет на своем запястье — тот самый свет раннего рассвета, который еще не обжигает, но только предупреждает, что обожжет. Он медленно тянет руку к стеклу и видит, как далекое тепло обволакивает пальцы — несколько секунд, и станет больно, но пока не становится, только кожа блестит. И он тянется, завороженный, как мотылек к пламени — опять и снова как мотылек к пламени. Словно не зная, не ведая, что снова тянется к самой смерти. Вот-вот, начинает покалывать, и хочется, чтобы стало больнее, чтобы дошло до максимума, чтобы невозможно было удерживать… Вдруг шнур выскальзывает из рук, а сам Чонгук валится в сторону от того, что его фактически сдвигают с места: Тэхен рывком опускает жалюзи вниз — это, скорее даже, рулонные шторы, он их совсем недавно поставил — и закрепляет внизу, а потом берет Чонгука за запястья и разглядывает кожу, начинает аккуратно массировать круговыми движениями. С солнцем самое страшное — забыть, что нельзя на нем зависать. Чонгук поднимает глаза на Тэхена и медленно оглядывает лицо — это красивое лицо, которое с самого начала ему так понравилось. Зуд в руках постепенно утихает. — Да, иногда так бывает. Иногда так и будет. Мы все сталкиваемся с этим постоянно, — говорит Тэхен. — Воспоминания и опыт с тобой остаются навсегда, так что нужно время, чтобы перестать их слушать. Твое прошлое — не то, что определяет тебя. Определяет то, каким ты видишь себя в будущем. — Я не вижу себя в будущем, — устало признается Чонгук. — Увидишь, — заверяет его Тэхен. — Нужно время. И его у тебя достаточно. — Теперь — да, — говорит Чонгук. Тэхен сосредоточен на запястьях и не смотрит, но Чонгук все равно спрашивает: — Почему ты сделал это? — Сделал что? — переспрашивает Тэхен, строя из себя дурачка. — Почему ты обратил меня, Тэхен? — Чонгук ожидает, что он хотя бы взглянет в его сторону, но нет, внимание Тэхена остается на руках — он даже ничего толком не делает, просто переплетает их пальцы, разглядывает, играется. — И «у меня не было выбора» больше не принимается. — Все просто, — отвечает Тэхен с улыбкой. — Я слишком сентиментален. — Давай серьезно, — Чонгук закатывает глаза. — Почему? — Уверен, что хочешь серьезно? — Да, — он отвечает, не задумываясь, и вот тогда Тэхен наконец поднимает глаза. И, ох, он серьезен. Когда он смотрит так пристально, становится не по себе. — Я, действительно, слишком сентиментален. И я слишком хорошо понимаю, как устроены люди, — они смотрят друг другу в глаза, Чонгук сглатывает слюну, напряженно слушает. И Тэхен продолжает: — Потребность быть частью целого неотделима от нашей природы, ведь мы все хотим быть любимыми. Мы все хотим быть в безопасности, хотим быть вылеченными, хотим быть целыми. И любовь — единственное лекарство, — он невесело улыбается. — Те, кто обесценивает ее или думает, что со всем справятся в одиночку, просто обманывают себя. Мы все хотим быть любимыми. Чистый эгоизм, — он пожимает плечами. — Окей, допустим, — Чонгук кивает. — Но я-то тут причем? — Ты мне понравился, — просто отвечает Тэхен. — И вот здесь уже вступает сентиментальность: делая что-то, я всегда доверяю скорее сердцу, чем голове. И тогда я не думал. Только знал, что не могу тебя потерять. — Снова эгоизм, да, — сухо заключает Чонгук, стараясь не обращать внимания на то, как приятно слова Тэхена задевают эго. — Любовь вообще эгоистична, — ох, это роковое слово. Тэхен делает маленький шаг, сокращая последнее расстояние между ними. — Потому что любя кого-то, мы любим то, как чувствуем себя рядом с этим человеком. Нас привлекает вполне определенный, особенный набор качеств — тот, что возвращает ощущение комфорта. Мы думаем только о себе. — Вряд ли можно вот так просто объяснить любовь… — сомневается Чонгук. Они теперь так близко, что говорит он тихо. — Да и само слово «любовь» не сможет адекватно описать то разнообразие чувств, которое два человека могут испытывать по отношению друг к другу, верно? — Тэхен улыбается и поднимает одну ладонь выше, к скуле. Оглаживает щеку и большим пальцем цепляет губу. — Мы придумываем слова и хотим уместить в них то, чем вещи являются на самом деле. Предполагаем, что окружающие видят их так же, как мы сами. Очень самонадеянно, а? Что думаешь? Чонгуку хочется сказать, что он уже ничего не думает, когда Тэхен вот так разглядывает его губы, но вместо этого он только сдавленно кивает. Это не диалог — все их разговоры, по сути, всегда были монологами. И, зная это, Тэхен продолжает: — Мы не выбираем, кого любить. По крайней мере, осознанно не выбираем. И иногда мы любим тех, кого любить не должны, — он снова улыбается. — Наше бессознательное попросту ставит нас перед фактом. — И давно ты понял? — только и спрашивает Чонгук, с трудом выдерживая его взгляд. — Достаточно давно, чтобы запороть всю игру, — отвечает Тэхен. — «Игру»? — В ситуации, как наша, победитель должен оставаться один, — говорит Тэхен. — Но мы оба все еще живы. — Это ты называешь «живы»? — хмыкает Чонгук. — Живее всех живых, — говорит Тэхен и улыбается. Они двое перед фактами поставлены давным-давно. И никогда еще все это не было так очевидно — они теперь связаны кровью и путей назад нет. Игра, конечно. То, что они оба живы, не значит, что нет победителя. Напротив — то, что они живы, демонстрирует, как мастерски сыграна партия. Чонгук понимает, для чего Тэхен делал все это еще до того, как Чонгук начал ему отвечать. И сразу находится объяснение этой подчеркнутой доброте и заботливости. И вся их история теперь видна в перспективе, и некоторые аспекты, раньше неочевидные, теперь поднимаются в новом значении. Все это было задумано изначально. Не совсем так, как получилось в итоге, но изначально — с той самой ночи, когда он отправился в паршивый Бостон, все было предопределено. Как иначе? На раз понимая слишком многое, Чонгук тянется к Тэхену — впервые в своей новой жизни проявляет инициативу. Теперь все равно, кто первый и кто последний, и кто к кому тянется, и кто какие позиции занимает. Чонгук целует Тэхена, и тот с силой притягивает его к себе. Так спадают последние маски и так замыкается круг. И так старое заканчивается, чтобы дать жизнь новому. Желание владеть, разделять и властвовать сродни желанию уничтожать — оно чистое, дикое, настоящее. Грубое и бескомпромиссное даже к тому, кто его испытывает. С самого их знакомства оно поглощает Тэхена. И дело не в том, что так нужно показать свою силу и правоту, нет. Нужно доказать неправоту другого. Чонгук не прав, Чонгук слишком много о себе думает, и это сразу цепляет Тэхена, будто гвоздь — перелезающего через забор подростка. И Тэхен предположил бы, что дело совсем не в Чонгуке, если бы брался смотреть чуть дальше, если бы пытался предполагать. Тэхен не пытается. Он только чувствует, да чувствует так, что поделать ничего с собой не может. Чонгук захотел убить его, и желание — потребность — уничтожить Чонгука, стереть его в порошок, с землей сравнять, настигает его черным стервятником в поисках легкой добычи. И дело не в какой-то пресловутой истине, не в правде, которая должна однажды восторжествовать. Нет. Дело в том, что Чонгука кто-то должен поставить на место. Показать ему, как ничтожен он в своем тщеславии, как напрасно он кичится, как бесполезно празднует превосходство. Для Тэхена это быстро становится самоцелью. Сломать Чонгука — значит сломать саму идею самодовольства. Он не может прекратить думать об этом. Ему самому однажды показали, как бесполезна самонадеянность, и теперь ее проявление в других кажется глупым и смешным. До того, что хочется сотворить новый мир, где есть одно только правило — никому ничего не доказывать. А Чонгук доказывает. Всем, что делает, доказывает, и от этого хочется превзойти его, поглотить, уничтожить. Показать ему, как это бывает, когда ты один на самом дне и нет вокруг никого, кому бы ты был небезразличен. Так бывает, когда видишь слишком уверенного в себе человека. Хочется резко срезать под корень. Чонгук целует его, и Тэхен знает, что они оба все понимают — теперь понимают. Он обвивает талию Чонгука и резко притягивает ближе — так, что они касаются друг друга, а ладони его спускаются к заднице, сжимают. Чонгук обнимает его за шею, прижимаясь ближе. Он тает от близости, стискивая Тэхена крепче, отпуская последние сомнения. Нет больше ничего, что бы им мешало, и он снова чувствует. И тело его отвечает Тэхену, как марионетка — вновь обретенному мастеру. В грудной клетке гнездится робкий трепет, боязнь, предвкушение — всего понемногу. Но страха больше. Весь он такой, соткан из него да этой вечной невротической резкости — болезненной чувствительности. Их умелая игра в прятки наконец закончилась, и Чонгук оказался пойманным. И вот, оказавшись, понял, как долго в этом нуждался — они оба нуждались настолько долго, что теперь не сдерживаются, падают вместе. Их обоих накрывает, да так, что остановиться невозможно. Тэхен наступает, вынуждая податься назад, а потом вжимает в стену — Чонгук тихо охает от того, как резко нежность сменяется напористостью, и тогда Тэхен снимает его руки с плеч и зажимает их над головой, и, боже, вот от этого коленки подгибаются. Они целуются до того, что челюсти устают, и тогда Тэхен склоняется ниже, к шее, отпуская руки, и Чонгук снова опускает их на плечи. — Не опускай, — шепчет Тэхен, не отвлекаясь от шеи и возвращая запястья Чонгука на место. Тот коротко кивает и запрокидывает голову, открываясь. Но стоит Тэхену снова отпустить, как Чонгук снова обнимает, стремясь прижаться ближе.— Не опускай, — повторяет Тэхен сквозь зубы и снова прижимает. Очень занимательно открывать в себе кинки, вроде этого — Чонгук хочет, чтобы Тэхен прижимал его. Чтобы сдерживал с силой, чтобы по-настоящему не вырваться. И, окей, сначала он, правда, пытается держать запястья, но потом… Неправда. Просто ждет, пока это будет выглядеть, как случайность. Он снова притягивает Тэхена к себе в поцелуе, но тот только недовольно выдыхает и отстраняется. Он выпускает ремень из шлевок и наспех перевязывает им запястья Чонгука, чтобы удобнее было удерживать одной рукой. И тогда уже сам касается его губ и медленно целует. Дразнит, видя, как нетерпеливо Чонгук тянется к нему. Он прижимается бедрами, и тогда по телу проходится новая волна — Чонгук еще сильнее возбуждается от того, как упирается в него Тэхен. Тот отпускает его руки и, перехватывая одну, протискивает между ними, опускает на свой пах. Чонгук еле сдерживается, чтобы не застонать — у него стоит, крепко так. Ох. У обоих. Они отстраняются, тяжело дышат, глядя друг другу в глаза — больше не целуются, только смотрят. — Я хочу, чтобы ты поработал язычком, — горячо шепчет Тэхен, возвращая Чонгуку его собственную фразу их первой ночи — той самой, с которой все началось. Чонгук зависает на пару секунд, обрабатывая информацию, но потом понимает. Он целует Тэхена, а затем с замиранием сердца медленно и послушно опускается на колени, смотрит снизу вверх. Пробивает на дежавю, но это потому, что в прошлый раз он сам смотрел сверху. И Тэхен оглаживает за ухом и перебирает волосы: — Давай, детка, сделай это. «Детка» — тоже в ответочку. Столько времени прошло, а он помнит. Может, дело в вампирской памяти — иной раз вспоминаешь такое, чего бы уже никогда не вспомнил. А может, дело в том, что Чонгука нужно унизить еще сильнее — но так, что ему понравится. Чонгук опускает глаза на пуговицу и ширинку, вздувшуюся от напряжения. Он оглаживает чужие бедра и облизывает губы. Этими словами Тэхен припоминает, как Чонгук хотел его трахнуть. И что теперь? Тэхен сам его трахнет, да, именно так, и от этого внутри становится жарко. Такая изощренная метафора на всю их историю. В их случае это можно назвать и занятием любовью — такой нездоровой, искаженной, конченной любовью. Такой, какая есть. Такой, какую не уместить в одно слово. Чонгук сам хочет этого, признает за Тэхеном главенство. Полностью заслуженное. Чонгук отдается ему не жертвенной девственницей, обреченной на неравный брак — скорее, индианкой Дженни, в нетерпении ведущей в свою постель того, кто знает, как надо. Отдается не покорным, но покоренным — разница существенная. Уверяя себя, что стены священных городов тоже падают. Не заканчивая с рассуждениями, он принимается за дело — расстегивает и пуговицу, и ширинку, проводит пальцами через ткань. Лаская, но не сжимая. Едва касаясь. Тэхен приспускает штаны, и Чонгук сам справляется с бельем. У него, и правда, крепко стоит. Ах. Чонгук сжимает и легонько надрачивает, разглядывая вздувшиеся венки — они-то и делают зрелище таким завораживающим. Но вот, он тянется и легонько целует ближе к основанию, ведет языком вверх по задней стенке, самой чувствительной, обводит головку, а затем, чувствуя ладонь на затылке, подается вперед и берет в рот, закрывая глаза — не может заставить себя взглянуть на Тэхена. Неглубоко пока, потому что давно этого не делал. Они далеки от Карла Юнга, чтобы все подводить под архетипы, однако упрямые Эринии так просто не отвяжутся, ведь свое блюдо подавать любят холодным — параллели навязываются сами собой. Он пытался убить Тэхена, не думая, какое это серьезное оскорбление. И от этого немного горько, но больше сладостно. Чонгук упивается подобострастием. Кажется, впервые за все время он не скрывает себя настоящего, потому что, Тэхен прав: невозможно симулировать слабость. А ведь он слаб, как был всегда — как еще никогда не был. Слаб от мнения, от ожиданий, от чужого яда, ставшего новой кровью. Он вырос слабым, но с претензией, которая на долгие годы стала им самим. Он знает, что все слабы, Тэхен тоже слаб, но это не спасает от сравнительной степени и не умаляет той силы, что Тэхен имеет над ним. Он его трахнет, и этого следовало ожидать с самого начала. Чонгук понимает, что с самого начала этого хотел. Он сам тихо скулит от члена во рту, от пальцев в волосах, от глухого удовольствия, накрывающего их. Каждый из них наконец-то на своем месте. Чонгук доигрался и сам отрезал любые пути к отступлению. И в этом никакой трагедии, потому что он не хочет отступать. Из-за новых свойств организма появляются частные изменения: Чонгук никого еще не кусал, но замечает, что из-за обращения челюсти стали подвижнее. Каким-то образом угол при открывании рта становится больше без помех для дыхания — природой, насколько вампиры к ней вообще принадлежат, это предусмотрено для питания, а не горловых минетов. Но, судя по низкому стону, который издает Тэхен, для этого тоже подходит. Кто бы мог подумать, что все вот так закончится? Тэхен мог бы, и Тэхен подумал, и вот, так оно и заканчивается. Или же только начинается? Чонгук такой твердый, что больно становится — по пальцам можно пересчитать, когда он бывал так возбужден. До того, что белье вымокает в смазке и только и остается непроизвольно тянуться к чужой ноге, чтобы только прикоснуться, чтобы дотронуться и, может быть, потереться — контекстно, ничуть не унизительно. Существует ли еще что-то унизительное? — Прикоснись к себе, — хрипло приказывает Тэхен, и Чонгук все-таки поднимает глаза и видит, что тот рассредоточен и рукой опирается о стену — от того только, как Чонгук делает свое дело. Глаза в глаза — невыносимо горячо, будто это воздух между ними плавится. Чонгук кое-как справляется с пуговицей и ширинкой одной рукой и запускает ладонь под ткань, наконец проходится по всей длине и аккуратно смещает крайнюю плоть, открывая чувствительную головку. Он жмурится и замирает, растирая вязкую смазку, и совершенно теряет ритм, и тогда Тэхен вдруг отстраняется, и сам опускается на колени, и целует — Чонгук пылко вздыхает, и в следующее мгновение губы Тэхена накрывают его, и он стонет в поцелуе. — Я хочу тебя, — распаленно выдыхает Тэхен, сжимая его скулы. — Я хочу тебя, Чонгук. Чувствуя его всем своим нутром, Чонгук тяжело сглатывает, тянется вперед — он тоже хочет. Хочет, но не может раскрыть рот и сказать, будто что-то стягивает изнутри. Он целует Тэхена, и тот отвечает лихорадочно, а потом разрывает поцелуй, поднимается и вытягивает Чонгука за собой, ближе к постели. Его ладони проворно пробираются под футболку, проходятся по бокам и устремляются вверх, оперативно снимая — после этого он быстро проделывает то же самое со своей футболкой и снова приникает к губам Чонгука. Чонгук же теряет себя совершенно: все чувства обострены, да еще и Тэхен — он понимает все меньше и меньше, не хватает только дикого головокружения. Но нет, голова на месте, и он все очень четко видит и ощущает — просто много и разом. Он хочет Тэхена. Хочет, чтобы Тэхен повалил на спину и прижал к матрасу. Хочет, чтобы тот был над ним, а потом и на нем, а потом, пожалуйста, еще как-нибудь, можно и не лицом к лицу — только бы это был он. Не просто слышать, но чувствовать, что кто-то хочет тебя настолько — новый уровень. От этого самому становится в разы тяжелее, и так по кругу. Идеальная синхронизация. Новый уровень они открывают вместе. Тэхен чувствует. Тэхен заваливает его на кровать, и только тогда они отрываются друг от друга: сбивают наверх одеяло, потом Чонгук выгибается, чтобы помочь стащить с себя штаны и белье. Затем помогает Тэхену избавиться от своих остатков одежды — только носки тот сам снимает. Чонгук поспешно цепляет и свои, тактически запускает их за пределы кровати. Они толком и не начинали, но любые жертвы уже кажутся оправданными — на что только не пойдешь, лишь бы оказаться нужным. Человек может отвергнуть все, кроме протянутой руки. Может выдержать все, кроме одиночества. Человек пожертвует жизнью и пройдет через невыносимую боль — он вытерпит все, ни разу не согнется, только чтобы в итоге отступиться от своих принципов ради любви. Чонгук не дает Тэхену сказать — что-то важное — и резко притягивает его к себе в поцелуе. Вот только Тэхен не перестает разговаривать, и у них ничего не получается. — Ты не даешь мне… — «сказать» тонет в очередном бормотании, когда Чонгук затыкает ему рот. — Тогда не говори, — выдает он в аналогичной манере, губы к губам, и снова целует, но Тэхен так легко не сдается: — Нет, это… — он отрывается, все еще нависая над Чонгуком. — Это важно. — Тогда запомни хорошенько, чтобы потом рассказать, — выдыхает тот и тянет его на себя. Ох, как же Тэхен нужен ему… Как же он нуждается в Тэхене, в его руках и губах — он все это время ждал. Он ждал жадно и жалко, как бедный ждет чуда, сам того не осознавая — ждал, когда они окажутся вдвоем, нагие и открытые. Тэхен кусает нижнюю губу, терзает ее, до того, что на секунду становится больно, и Чонгук скулит, сжимая его плечи. Чертов Тэхен. Все это — его рук дело. И почему-то ощущение, что и Чонгук ему способствовал неосознанно, закрывая глаза. Он знает, что разглядел бы незамысловатую стратегию, если бы только взялся смотреть. Но игра с самого начала была нечестной, как и все настоящие игры. Разве есть теперь смысл разбирать полеты? Тэхен целует его так, будто это их последняя возможность, и Чонгук совсем оседает — наконец расслабляется и растягивается на постели. — Чонгук-а, перевернись, — хрипит Тэхен, и он незамедлительно повинуется — переворачивается со спины на живот, зажимает мягкое одеяло под головой. — Зачем? — спрашивает, хотя сам ведь знает и сильно прикусывает истерзанную губу в предвкушении. — Хочу кое-что тебе показать, — шепчет Тэхен и прикусывает кожу у основания шеи. — Что же? — мурлычет Чонгук, обнимая руками ворох одеяла, на котором лежит. — Предел самоконтроля, — отвечает Тэхен, опускаясь ниже, выцеловывая цепочкой. Его голос на коже горячими вибрациями, и эрекция больно упирается в матрас — от желания хочется выть. — Сколько ты выдержишь, зная, что больше не существует истощения, — между лопатками. — Столько, сколько ты сам продержишься, — парирует Чонгук. — Берешь «на слабо»? — уточняет Тэхен и прикусывает кожу поясницы. — Может, и так, — Чонгук вздыхает судорожно, утыкаясь в одеяло. Голос выдает — Тэхен ухмыляется, но не отвечает. Только отстраняется, а в следующее мгновение грубо притягивает к себе, вынуждая подняться на колени, и шлепает по ягодице, отчего Чонгук шипит — боль проходит тут же, но в этот короткий момент чувствуется сполна. Тэхен сжимает ягодицы и медленно разводит в стороны, заставляя тяжело выдыхать — собственную громкость хочется сбавить, и Чонгук прячет лицо в постельном белье. Боже, ему все еще может быть стыдно, а казалось бы… Мокрыми от слюны пальцами Тэхен проводит по ложбинке, обводя тугое колечко мышц — лишь ласкает, возбуждает невесомо, от чего в паху становится еще тяжелее. Чонгуку остается только поражаться этому великолепному долготерпению: они оба ждали так долго, что и сходить с ума от напряжения надо бы вместе. Но нет — судя по тому, как медлит Тэхен, проблемы назревают у одного Чонгука. Вот вечно так. Если тут кто-то кого-то берет на «слабо» или на что-то другое, так это Тэхен Чонгука. — Мне нравятся твои бедра, — говорит Тэхен тихо, оглаживая левое — то, на котором больше нет ни раны, ни шрама от нее. — Фетишист, — смеется Чонгук, приподнимаясь на локтях. Тэхен снова облизывает пальцы и на сей раз не только оглаживает, но и проникает. Слюна — не лучший вариант, но откуда бы у них взялась смазка? Сложно представить, как больно это будет — почти насухо. Чонгук тянет тихо, стараясь контролировать голос: — Тэхен… — Ммм? — отвечает тот, будто уже сосредоточен на чем-то поважней, и тогда Чонгук представляет, как он разглядывает его сзади, как смотрит на свои пальцы, как думает о том, чтобы войти в него — позже, само собой. Позже, не сейчас — сейчас он только думает, только представляет, как это будет. Они оба представляют. И от этого трудно дышать. — Давай уже, — говорит Чонгук, нетерпеливо подаваясь назад. — Давать? — Тэхен медленно опускает свободную ладонь, будто невзначай проходясь по всей длине — так легко, словно и не намеревался вовсе. — Что ты хочешь? — Твой язык, — отвечает Чонгук. — И пальцы… Язык и пальцы, вместе. Тэхен снова с силой шлепает его, и это больно. — Хорошо. Боль — самое настоящее, что вообще может быть. И не из-за всякой херни о том, что она позволяет почувствовать себя живым. Нет. От нее шипишь и в следующее мгновение уже ожидаешь нового удара, благодаря небеса, что все еще можешь чувствовать. Боль возвращает к реальности, боль будоражит. И Чонгук осознает эту маленькую деталь о себе — он любит боль. Он ищет ее неосознанно. Тэхен начинает сверху, медленно и мокро опускается ниже, а потом чуть разводит пальцы и проталкивает язык, создавая напряжение — Чонгук вздрагивает и прогибается в пояснице, подаваясь навстречу. Он возбужден до того, что смазка каплями оседает на простыне. Он хочет прикоснуться к себе, но остатки здравого разума настаивают, что и в этом сдерживании есть своя странная и привлекательная эротичность. Чонгук с силой удерживает руки над головой, мечтая зарыться пальцами в волосы Тэхена, и стиснуть их, и показать, как хорошо тот растягивает его, как ценит Чонгук это старание. Но вместо этого он сдавленно стонет в одеяло и сжимает до боли в костяшках — Тэхен знает, чего он хочет. — Тэхен, — стонет Чонгук и снова сбивается: — Ах… Будто в ответ на это, Тэхен убирает пальцы, оставляя только язык — руками он лишь придерживает ягодицы, проникая глубже, и тогда начинается самое сложное. Тэхен так опытен, что Чонгук себе кажется новичком — от того, как тот использует язык, пальцы подгибаются. Чонгуку становится невтерпеж — он протискивает руку вниз и наконец касается себя, стараясь не перейти тонкую грань, не довести себя слишком рано. Тэхен не убирает руку, но, видимо, это ему не нравится — он отстраняется, и Чонгук пользуется моментом, чтобы перевернуться — он боится не выдержать. Он хочет снова смотреть в глаза, и трогать в ответ, и самому тянуться навстречу. Тэхен разводит его ноги в стороны, опускается и вытягивается меж них — просовывает ладонь под голову и целует, придерживая. Чонгук аккуратно сжимает их обоих, проводит вверх и вниз, и еще раз, и Тэхен коротко стонет над ним в раскрытые губы. — Мне нравится, когда ты так делаешь, — видно, что связать целую фразу тяжело, но он очень старается. Глаза в глаза, шепотом — слышно отлично, когда разделяют считанные сантиметры. И Чонгук повторяет, и млеет тихо от близости и от того, как хорошо им вдвоем — будто все недомолвки решились сами собой, будто не существует больше ничего, будто все правильно — расставлено по полочкам — по одной-единственной полочке? Им хорошо друг с другом, и это перевешивает. И почему-то кажется, что и после этого все наконец будет нормально. Потому что это — последний шаг. И больше не будет ничего, что разделяло бы их. — Мне нравится, когда ты говоришь об этом, — шепчет Чонгук, касаясь его волос и приглаживая с новой, неведомой раньше нежностью. Но ему нравится, когда Тэхен вот так открыт перед ним — когда он говорит о том, как хорошо делает Чонгук. — Должен ли я сказать, что мне нравится то, что тебе это нравится? — интересуется Тэхен прежде, чем коснуться губами его шеи и поцеловать. — Тогда мы начнем ходить по кругу… — с улыбкой шепчет Чонгук, закрывая глаза и прижимая его сильнее. Тэхен целует и покусывает, и Чонгук думает невзначай, что он хотел бы — ох, как хотел бы, чтобы Тэхен оставил на нем свои метки, и чтобы те сходили потом недели две, и чтобы Чонгук думал о нем всякий раз, видя одну из них. Но вампиры лишены подобных привилегий — синяки на них не остаются. Да и думает Чонгук о Тэхене двадцать четыре на семь, без напоминалок. Ким Тэхен — дело такое: легко найти, трудно потерять, невозможно забыть. Он снова поднимается к губам и снова целует, и прежде, чем он опускает веки, Чонгук замечает, что радужки начинают алеть — так же, как и в прошлые разы, но теперь не страшно. Он закрывает глаза, пытаясь представить, как краснеют его собственные, и отвечает с энтузиазмом. Они целуются, по ощущениям, вечность, как обычно целуются двое, которым некуда торопиться — словно впереди выходные или целый отпуск и можно нежиться в постели, и любить друг друга хоть сутки напролет. Впрочем, у них теперь всегда выходные и некуда торопиться. Чонгук отлипает первым, вжимаясь в подушку затылком. — Я хочу тебя, — ошалело, еле дыша шепчет он, все еще крепко обнимая. — Хочу, чтобы ты был во мне. Чонгук сдается первым. Двух раз повторять не надо. Тэхен резко отстраняется и протягивается к тумбочке со своей стороны кровати — и, конечно, там есть смазка. Глупо было предполагать другое. Да уж, стратег. Он усаживается между ног Чонгука и открывает тюбик — тот новый, так что Тэхен выдавливает даже слишком много. Чонгук хочет что-то сказать, хоть что-нибудь, просто чтобы сгладить момент, но ничего в голову не приходит, и он просто наблюдает. Тэхен медленно смазывает его, потом себя, потом закрывает тюбик и откладывает в сторону. Всегда предохраняться — первое правило, даже в отношениях с проверенным партнером. И в этом у вампирского секса есть свои преимущества. Главный из них — полное отсутствие венерических. Словом, можно и без резинки — не умрешь. Вот это каламбур. Тэхен резко притягивает его к себе за бедра, и Чонгук кладет щиколотки ему на плечи. — Уверен, что готов? — спрашивает Тэхен, наконец разрывая тишину. — К тебе? — хмыкает Чонгук. — Давно. Даже слишком. И когда Тэхен оглаживает его пресс, и когда тянет ладонь Чонгука к его же члену, и когда сам направляет себя и наконец входит, они смотрят друг другу в глаза. И, только когда это случается, Чонгук запрокидывает голову, ведь это больно. Но тело реагирует совсем по-другому, и отпускает быстрее, чем обычно. Они ждут, Чонгук медленно ласкает себя, зажмурившись. И когда боль утихает, он тихо говорит: — Давай. Теперь можешь. И Тэхен осторожно подается вперед, придерживая одну щиколотку на плече. Глаза Чонгука закрыты, брови напряжены, но то, что за всем этим следует, стоит ожиданий. Тэхен не выходит, остается внутри, чтобы было легче, и Чонгук медленно двигается навстречу, пробуя. Но все не то, и Тэхен понимает без слов, и соображает быстрее — берет подушку, и когда Чонгук приподнимается, опускает ее под поясницу. Ох. Другое дело. Тэхен снова толкается вперед, и все теперь на своих местах — чувствуется сразу. Тэхен делает это снова, и находит на него в поступательном движении, и Чонгук горячо выдыхает, и цепляет пальцами одеяло — наконец получается, и больше не больно, и только хочется, чтобы Тэхен продолжал. И Тэхен продолжает — толчки становятся короче и ярче, агрессивнее, и Чонгук постанывает отрывисто, уже не контролируя себя. Он снизу, и как бы странно ни было это признавать, ему нравится боттоминг и подчинение. Нравится, как Тэхен берет его, как грубо вбивается, как сам Чонгук от этого мечется по простыне. Впрочем, так ли странно признавать? Он опускает ноги, упирает стопы в матрас и снова подается назад, подмахивая бедрами и помогая, а затем притягивает Тэхена к себе. Он целует горячо и влажно, не давая отстраниться — обнимает за плечи, судорожно цепляет волосы, и тогда Тэхен опускается ниже, к шее, и целует, а потом… Чонгук к этому не готов, и он вскрикивает от боли, когда клыки проникают под кожу — Тэхен кусает его. Не так, чтобы глубоко, но Чонгук чувствует, как он пьет кровь, и от этого кружится голова. Тэхен двигается медленнее, полностью сосредотачиваясь на сонной артерии. Любит его медленно, но глубоко, еще глубже, забыв о скорости, но не о напоре. И так совсем не плохо — напротив, лучше, и Чонгук стонет в голос, и чувствует, что в уголках глаз выступают слезы. Тэхен отстраняется, зажимает шею ладонью и сам склоняется к губам, целуя и оставляя привкус крови во рту. Чонгук вылизывает его рот и губы и снова двигает бедрами, напоминая о том, что у них тут вообще происходит, и Тэхен отвечает — двигается навстречу, а затем выходит, и снова входит глубоко, на всю длину. Чонгука выгибает, и он коротко выдыхает сквозь зубы. — Мне нравится, как ты… — начинает было он, но сбивается от ритма и напора. «Нравится, как ты входишь в меня, вот так, сперва несильно, пару раз, и потом на полную. Нравится, как ты стонешь из-за меня. Нравится, как ты смотришь, когда берешь меня. Так чувственно, что слезы наворачиваются.» Чонгук сбивается. А Тэхен слишком рассредоточен — не переспрашивает, только продолжает двигаться, резко и энергично, до глухих шлепков бедер, до того, что оба сдавленно постанывают — коротко, сжато. Чонгук оставляет попытки двигать задницей — безнадежно это, и все делает Тэхен, и Чонгук теряет себя в ощущениях. Остается только вечность момента, только они двое, и все боги, все небеса, все миры — в них двоих. Все двигается так быстро, что Чонгук уже не отдает себе отчета — кто и как звучит, кто и как выглядит, кто будет ходить на полусогнутых после таких физических упражнений. Ритмичные шлепки, задавленные всхлипы и горловые стоны — Тэхен опирается на руку и придерживает за бок, пока вбивается в него. Чонгук исступленно выгибается и тянет стопы, сжимая постельное белье. Одной рукой он притягивает Тэхена к себе, другой тянется вниз. И, целуя Тэхена, он наконец сжимает себя, и понимает, как сильно нуждается в разрядке: раз, два — несколькими движениями доводит себя до оргазма, да такого, что цветными всполохами перед глазами. Он так давно его не испытывал, что удивлен, как сейчас продержался так долго. Тэхен толкается еще несколько раз и тоже кончает, тяжело и громко выдыхая — он замирает на несколько секунд, сотрясаемый крупной дрожью, и окончательно опускается, и Чонгук обнимает его, и обхватывает ногами, прижимая ближе. Единственное, что нужно в такие моменты — время, чтобы попросту прийти в себя. Они оба тяжело дышат, и Тэхен утыкается носом в его шею. Чонгуку это нравится, и он улыбается. — «Не существует истощения», да? — тяжело дыша, он еле выговаривает. — Да, — отвечает Тэхен через некоторое время. Ему тоже тяжело говорить, но в голосе проступает улыбка. — Это так… Промежуточный результат… Они оба так устали, что хочется отрубиться прямо сейчас. Состояние после оргазма по нагрузке — как возвращение домой из пешего тура: хватает только чтобы доползти до дивана и забыться. И, кажется, их вампирская выносливость мало на это влияет. Или же должно пройти время, чтобы ее стало хватать. Чонгук улыбается шире, ведь знает, что это — только начало, и вскоре они устроят настоящий марафон — на всю ночь, ведь днем нужно спать, это очень важно для здоровья. Они оба все еще дышат тяжело, но уже становится прохладно, и Чонгук собирается с силами — накрывает их обоих одеялом. — Так что ты хотел сказать тогда? — интересуется он через пару минут, когда дыхание наконец выравнивается. — Когда? — лениво уточняет Тэхен. — Тогда, когда я не давал тебе сказать. — А, это… С самого начала, — шепчет Тэхен в шею. — С самого начала я так хотел тебя… Хотел видеть, как ты вздыхаешь подо мной, как давишься воздухом и коротко стонешь, сжимая подушку, — его голос отдается на коже, но головы он не поднимает. — И тот раз, когда мы сидели на кухне, ты назвал мое имя, — выдыхает он. — И мне так хотелось… Так хотелось услышать, как ты выстанываешь его подо мной. Когда я в тебе, и на тебе, и твои щиколотки на моих плечах, и нам больше ничего не мешает. — Я бы тебе не позволил, — отрывисто смеется Чонгук, крепко его обнимая и прижимая к своей шее. — Оказывается, большинство по-настоящему хороших вещей требует времени, — сообщает Тэхен экспертно, поднимаясь над ним на локтях. Чонгук смотрит на него, а потом говорит: — Ладно, откровение на откровение, — он делает паузу и продолжает: — Во второй раз, когда ты укусил меня, я чуть не кончил… Это тоже проходит под категорией «по-настоящему хорошие вещи»? — Да, без вариантов, — Тэхен опускается к нему. — Все это — по-настоящему хорошие вещи. Им и раньше нравилось целоваться, но теперь в этом обнаруживается какой-то новый, почти ритуальный смысл. И в том, что они до сих пор касаются друг друга повсеместно, и в том, как медленно они посвящаются друг другу. И, кстати, о ритуальных смыслах: — Что это было? — спрашивает Чонгук, отстраняясь. — Тогда, с шеей… Ты укусил меня. — А, это… — Тэхен разглядывает его лицо. — Один из плюсов вампиризма. Накрывает так, что имя свое забываешь. Тебе тоже следует как-нибудь попробовать. — Укусить тебя? — Ну, если ты себя укусишь, это ни к чему не приведет, — говорит Тэхен, и Чонгук пинает его пяткой. — Ай! Но вообще… Вообще да. Укусить меня. — Чего в этом такого особенного? — не унимается Чонгук. — В этом — в общем-то, ничего. Но пить кровь, в которой уже есть твой яд — ту, что мешается с твоей кровью… Это незабываемо. Как будто обновляешь систему. Я давно мечтал это попробовать. — И ожидания оправдались? — Да, — отвечает Тэхен, крепко задумавшись. — Это — выход за пределы своего эго. — Пределы своего эго? Как с психоделиками, что ли? — Что-то вроде того, — сонно говорит Тэхен. — Нам нельзя психоделики, но у нас как бы есть замена… — он снова задумывается. — Ты вдруг становишься частью чего-то большего, чем ты сам, и это… Нет, это просто так не передать. — Значит, мне тоже нужно попробовать? — уточняет Чонгук. — Это безопасно? — Да, почему нет? — изнеможенно смеется Тэхен. — Это, к тому же, обусловлено твоей природой. Определенно, нужно попробовать. Но уже в следующий раз. Звучит странно и страшно, но если Тэхену понравилось, то и Чонгуку следует попробовать. Это даже не вопрос выбора, ведь Тэхен знает. Все знает лучше, лучше ориентируется — с его-то опытом. Чонгук не отвечает, но закрывает глаза. Что бы ни говорил Тэхен, усталость от того, чем они занимались, чувствуется. Он до сих пор не может поверить, что они сделали это, но влага между ног убеждает недвусмысленно — они были вместе. Они и сейчас вместе. И будут вместе так долго, как потребуется. И секс, обычно для него являющийся точкой, в этом случае становится двоеточием. Их двое, и они здесь чужие. Они всегда будут чужими. Вот так. Тэхен тоже не торопится подниматься, и они так и засыпают — не договорив толком, не пожелав друг другу спокойного дня. Тэхен только съезжает в сторону, и Чонгук льнет к нему, и тот обнимает его, а сам же Чонгук опускает руку на его плечо. Нужно будет поменять простыни и помыться, но сейчас на это не остается даже мыслей — всю оперативную память занимает желание спать. Долгая ночь давно подошла к концу, и на улице во всю кипит жизнь — ездят машины и люди спешат на работы. Тэхен обнимает его, и Чонгук быстро засыпает. За окном поют птицы и кричат дети. Здесь, в темной комнате на двоих, Чонгук засыпает на груди Тэхена, слушая тишину его небьющегося сердца.