Храм севера

Канна не думала, что увидит родной потолок так скоро. Та же комната, вещи на своих местах, даже видневшиеся дерево из окна так и не сбросило всю листву. Душу будто перемололи и выплюнули. Она только приняла серьезное решение, сделала первый шаг ему навстречу, ощутила свободу и независимость, как реалии мира огрели ее по голове. Для человека, кто попробовал на вкус свободу, выпорхнув один раз из золотой клетки, не было ничего более удручающего, как оказаться в тех же цепях. Резкое возвращение в старый мир бросило её снова в пучину размышлений и сомнений. Может быть, таким образом судьба подкинула ей знак? Весь день и всю ночь она лежала на неудобной каменной скамье за решеткой и тупо пялилась в стены, раздумывая о побеге. Рано утром за ней явился брат. Из-за одних знакомых мягких шагов, отдающих эхом по голому коридору темницы, её душа сжалась от поступающих чувств. Бежать было некуда, не было возможности скрыться от его взгляда или избежать разговора. Шаги остановились напротив её камеры. Краем глаза она заметила знакомый стан. Взор ее медленно перекатился с потолка на лицо брата. Когда они встретились взглядами, сердце девушки резко отяжелело и, казалось, провалилось куда-то вниз. Кио выглядел очень расстроенно и устало, будто он не спал пару ночей. В этот же день она оказалась под судом отца. Канна снова почувствовала себя маленькой, наивной девочкой, совершившей самую что ни на есть глупую выходку. Вот только в отличие от младшей версии себя она не грубила, не возмущалась, а лишь поддакивала его словам, которых даже не слышала, слишком погруженная в свою собственную душевную суматоху. Он кричал, возмущался, бранил её с головы до пят, но в памяти не отпечаталось ни одно его слово, лишь яростные глаза, налившиеся кровью, и щипавшие раны на спине. После разговора с отцом, а точнее его монолога, Канна не видела ни его, ни брата, чему, конечно, была рада. Даже служанка Юи, всегда находившая способ принести ей еду или оставить записку, не появилась ни разу. Канна знала, что за побег заплатила не только она. Вероятно, Юи уже уволили, обвинив в халатности, ведь она не усмотрела за своей госпожой. То, что раньше звалось домом, теперь стало символом поражения. Гнев поднимался внутри, как набирающий силу шторм. Она злилась на отца за то, что тот отнял у неё право выбора, за то, что отправил приказ поймать её, будто она сбежавшая собака. Злилась на Кио за то, что он не помог ей, не защитил. За то, что, как всегда, молча подчинился отцу. А больше всего её бесили не крики Дзинуши и не расстроенный взгляд Кио, а то, что мир оказался сильнее её воли. Что сила духа, которой она так гордилась, оказалась хрупкой перед стражей, решёткой, родительским гневом. Как же она все это ненавидела. Как ничтожна она казалась со стороны. Сбежала, как вор, поймана, как преступник, и возвращена обратно, как брошенная собака, за которой пришли не из любви, а из долга. Всё нутро Канны бурлило ядом. Обидой, болью и стыдом. И всё это не имело выхода. Ей запрещали даже злиться открыто. Девушка сутками представляла, что было бы, если бы она не встретила Ясуо и ямаубу. Нет, всё брало начало намного раньше, когда были объявлены турниры. Если бы не эти турниры, то Канна не думала бы просить помощи с подготовкой у Ясуо, она бы не узнала правды, не оказалась в храме матери и не увидела бы мир вне стен. Чем же был занят Ясуо сейчас? Куда он убежал в ту ночь? Почему никто до сих пор не пришёл к ней? Чувство, будто её предали, угрызало. Могло ли быть такое, что Ясуо понял, что она не подходит на роль жрицы, что она не такая, как её мать? В таком случае его действия абсолютно справедливы и оправданы. У неё не было возможности видеть ёкаев. Как тогда она сможет исполнять роль жрицы и уничтожать мононоке? Все эти вопросы мучили её и не давали покоя ни ночью, ни днём. — Я совсем раскисла, — с грустью вздохнула заключённая в своей комнате, вдоволь настрадавшись за эти два дня. Канна встала с ложа и попыталась переодеться во что-то приличное. Она взялась за новое подаренное ей кимоно, однако натянуть все составляющие слоя наряда без помощи служанок оказалось тяжёлым делом. Её пальцы неловко теребили ткань роскошной одёжки. Увесистая ткань тяжелым грузом ложилась на плечи и напоминала об элегантной молодой девушке, которой её ожидали видеть. Когда в очередной раз у неё не вышло завязать сзади оби, её терпение иссякло, Канна злобно отбросила наряд со всеми его слоями в сторону и вместо него схватила хакама и белое короткое кимоно. Как только знакомая ткань обняла её стан, что-то внутри шевельнулось. Оно сразу же навеяло воспоминания об академии. Перед глазами стояла шестилетняя Канна в центре додзё. Ее маленькая фигура казалась карликовой по сравнению с высокой, внушительной фигурой ее самого первого наставника. Деревянные половицы скрипели под ней, когда она нервно переминалась с ноги на ногу, исследуя новое окружение. Воздух был густым от летней влажности. Стук деревянных сандалий учителя разносился по всей комнате, когда он обходил ее, оценивая со всех сторон, затмевая боевые крики в соседних додзё. Воспоминания окутали ее разум ностальгией о чувстве, когда она наконец-то смогла направить свою энергию и эмоции во что-то физическое и осязаемое. Она вспомнила, как впервые правильно нанесла удар, почувствовала прилив гордости и удовлетворения, когда услышала похвалу учителя, ощущение грубого материала ее униформы на коже, когда она двигалась и сгибалась. Девушка резко встряхнула головой, избавляясь от сентиментальных чувств, и сбросила с себя униформу академии. Вместо неё она взялась за юкату, почти такое же роскошное, как кимоно, но более лёгкое и удобное в носке. Канна попробовала пройтись пальцами сквозь локоны, но те застревали в образовавшимся птичьем гнезде на голове. Канна потратила приличное количество времени, пытаясь распутать узлы. Досада росла всё больше с каждым болезненным рывком гребня. Справившись с волосами, в глаза бросилась макияжная кисточка. Она медленно поднесла её к лицу и попыталась воспроизвести движения рук служанок, свидетелями которых она была бесчисленное количество раз. Ее рука слегка дрожала, когда она провела по линии век, но после нескольких гиблых попыток у неё всё-таки вышло что-то приличное. Канна отошла подальше от зеркала, чтобы посмотреть на себя в полный рост, и в ней сразу же возникло чувство дискомфорта. Её перевоплощение застало стук в дверь. Не дождавшись ответа хозяйки комнаты, в покои зашел Кио. Увидев прихорашивающуюся сестру, парень мягко рассмеялся. — Вижу, ты чувствуешь себя лучше, раз взялась сама накраситься и одеться. Канна промолчала, равнодушно уставившись в его светло-карие око. Кио мягко улыбнулся, не обращая внимание на её холодный взгляд. — Сейчас должен злиться я, а не ты. Однако думаю, что ты и так наслушалась отцовского выговора, — парень присел к Канне на татами. — Ты невероятно преображаешься, когда занимаешься подобными женскими штучками. Ты была бы прекрасной принцессой... но, наверное, всё такой же безответственной, — добавил Кио с легким смешком. — Как ты любезен, — саркастически ответила девушка и фыркнула. — Когда меня выпустят отсюда? Уберите стражу от моих дверей, они меня напрягают. Кио покачал головой. — Теперь с тобой всегда будут либо служанки, либо стража.  Этот факт никак её не удивил. Во время своей изоляции в её голове проскочила сотня подобных развитий событий. Очевидно, что ей придётся доказать свою зрелость и искупить вину перед отцом, чтобы вернуть ту каплю свободы, что когда-то имелась. Должно пройти немало времени, чтобы заполучить ранее недооцененные привилегии. Канна продолжила молча прихорашиваться у зеркала, будто вовсе не замечая брата. Кио придвинулся ближе к ней, прижав тело впритык к сестринской спине. На одном её плече возлежала мужская ладонь, а над вторым нависал его подбородок. Канна замерла, вглядываясь в зеркало перед собой. В нём отражался жуткий сиамский близнец с женским телом и двумя разнополыми головами. По коже пробежал мороз от их схожести, на которую раньше Канна не обращала внимание. Из дум её вытянул голос брата: — Насчёт твоего оставленного мне письма... — Захлопнись, Кио, — оборвала его Канна, грозно сверкая глазами. — Брысь отсюда! Кио потупил глаза, чувствуя возникшую неловкость между ними, отпрянул от ее тела и встал на ноги. Пару раз он хотел что-то сказать, но замолкал, не находя нужных слов. В конце концов парень молча вышел из её покоев, оставив девушку наедине с собой. Напряжение с тела сразу же спало, и она тяжело вздохнула. Её взгляд снова устремился на отражение. Что-то яростное вспыхнуло в её груди. Все раннее успокоившиеся чувства взбунтовались, отчаянно отвергая мысли о принятии ситуации и смирение. Тишину разразил дребезг стекла. Открытая банка с пудрой улетела на пол и подняла завесу белого порошка. Канна схватила случайную тряпку рядом и принялась яростно натирать своё лицо чуть ли не до покраснения, чтобы не осталось ни единого доказательства, чем она занималась. Грязная тряпка улетела к банке с пудрой, а сама взбешенная девушка резко раскрыла окно и села на раму, разглядывая копошившихся служанок во внутреннем саду. Идиллия снизу и свежий холодный воздух остудили её пыл. Видимо, она начала сходить с ума взаперти своих роскошных покоев. Краем глаза Канна тоскливо заглянула обратно внутрь комнаты. Посередине стояла платформа-кровать с разбросанными по ней шелковыми простынями. Небольшой чайный столик был размещен в дальнем углу, рядом со встроенным шкафом и резным комодом. Вдоль стен стояли пара низких деревянных фонарей, обеспечивающих вечером мягкое освещение по всей комнате. Стены были обвешаны элегантными настенными украшениями и каллиграфическими свитками, которые по какой-то неизвестной причине привлекли её внимание. Не отводя от них взгляд, Канна медленно съехала с оконной рамы и стала приближаться к декорациям. На середине пути ее тело замерло, как только до неё дошло, какая она идиотка. Кому надо было забирать её способность видеть потустороннее, кроме её эгоистичного и чванливого отца? На кого мог полагаться ее недоверчивый отец? Канна метнулась стрелой к ящику стола и принялась в нём швыряться, переворачивая содержимое вверх дном. Из ящика на пол выпала банка чернил, кисточка и бумага прямоугольной формы. Девушка согнулась черепахой над канцелярией и шустро вырисовывала иероглифы, которые пару дней ранее написала сотню раз. Набрав воздух в легкие, она выпрямилась, подняла листок над головой и разжала пальцы. Офуда качалась из стороны в сторону, как и всегда, но в последний момент, прямо перед тем, как коснуться пола, она устремилась вверх и прилипла к двери, искрясь полупрозрачным золотым цветом. Канна тут же подпрыгнула на ноги и зыркнула в щель двери. Поставленный около её комнаты охранник находился в полудреме, облокотившись на стену, прямо напротив ее двери. Задача предстояла не самая сложная. У неё было два выбора: выскочить один на один с охранником или отвлечь его от своего поста. Как бы Канна не хотела размять тело, трезвым решением был второй вариант. Её взгляд резво бегал по комнате, выискивая какой-нибудь тяжелый предмет. Не желая обдумывать все варианты, её руки потянулись к маленькой шкатулке из тиса. Риск, что ее заметят, был высок и, можно сказать, неизбежен, но сидеть сложа руки, когда она почти нашла ту самую нагло отнятую у неё вещь, было недопустимо. Её тушка свисла с окна, правая рука крепко держалась за оконную раму, а вторая метила траекторию броска. Через секунду тисовая шкатулка влетела в соседнее окно и обрушилась с грохотом, сбив что-то по пути. Канна спряталась за стеной и попыталась уловить звуки в коридоре. Зубы заскрежетали от отчаяния. Неужели охранник, правда, собирался проигнорировать такой шум в соседней комнате? Следом за шкатулкой в соседнее окно полетела со всей скоростью банка с чернилами, ваза и еще одна шкатулка. — Госпожа! Что вы делаете! — послышался голос в саду. Снизу стояли охающие и обеспокоенные служанки. Канна вздрогнула и сиюминутно прыгнула обратно в комнату. Через щель в двери виднелся охранник с широко раскрытыми глазами, уставившись на другой конец коридора. Видимо, душа его металась в испуге, не зная, что делать. Он медленно приблизился к соседней комнате, осторожно заглянул туда и зашел внутрь. В тот же час златовласая тихо отодвинула дверь, позволив офуда вынырнуть из комнаты. Бумага плавно плыла по воздуху, извиваясь как морской скат, проскользнула по коридору и приклеилась к двери кабинета Дзинуши. Не мешкая, Канна на носочках юркнула из своей комнаты и переступила порог запретной комнаты. Это было просторное помещение с полированными дубовыми полами и искусно резными деревянными балками. Как любитель излишеств, её отец поставил себе шикарную мебель из орехового дерева и один гигантский доисторический бонсай. Стены были увешаны шелковыми картинами и панелями, по углам валялись свитки и бумаги. Раньше Канне не предоставлялся случай неспешно рассмотреть отцовский кабинет, лишь мельком она заглядывала внутрь комнаты, когда дверь оставалась приоткрытой. Насмотревшись вдоволь, Канна стала искать глазами офуда. Оказалось, бумажка спокойно висела на закрытом комоде в углу комнаты. Надеясь на благосклонность ками, Канна испытала удачу и несколько раз резко дернула за ручку, но ящики не поддавались. Девушка принялась осматриваться в поисках острого предмета, а может даже случайно оставленного ключа. Чуть ли не сразу ей в глаза бросилась висевшая на стене древняя катана, подаренная приглашенным однажды в их поместье самураем. Она сразу же сорвала катану со стены и вынула оружие из ножен. Канна замахнулась и со всей силы ударила в деревянную дверцу. В той появилась щель. Девушка вытащила оружие и еще раз ударила рядом с образовавшейся дыркой. Затем ещё раз и еще раз. Канна шёпотом ругнулась и в очередной раз со всей силы вонзила катану в ящик. Появившаяся дырка оказалась приличных размеров, так что рука без труда могла протиснуться внутрь. Канна уже собиралась сунуться в ящик, как позади неё послышалось медленное скольжение двери. Сердце остановилось, а дыхание перехватило. Канне никак не хватало смелости оглянуться назад, посмотреть в глаза зашедшего человека, узнать, кто её застал за хищением. Казалось, она может отсрочить последствия, не оглядываясь назад, но так продолжаться вечно не могло. Одолев страх, девушка медленно развернулась и уставилась на вход. И вдруг от души отлегло, ведь на неё смотрел знакомый холодный взгляд алых глаз. Они какое-то время таращились друг на друга: она — с недопониманием, он — с интересом. — Ты всё таки догадалась, где он, — проронил они-демон, скрестив руки на груди. Канна встряхнула головой, чтобы прийти в себя, и сунулась в ящик. Там оказалось множество различных бумаг, шкатулок и свитков. Вытягивая макулатуру одну за другой из щели, девушка остановилась на пожелтевшем свитке, и в ту же секунду послышался далекий топот и недовольные мужские голоса. Девушка и Ясуо сфокусировали всё внимание на двери. Звучание торопливых и грузных шагов казалось, приближалось всё быстрее, и вдруг в кабинет ворвался Кио с двумя стражниками поместья по бокам. Все замерли. Взгляд брата испуганно перескакивал то на сгорбленную фигуру Канны, то на они-демона, стоявшего рядом. Его рот раскрылся в изумлении в точности так же, как и у стражников рядом с ним. — Канна, отойди от него... — проскрипел Кио, таращась во весь свой единственный открытый глаз на представленную картину. Ясуо недовольно цокнул, обхватил заключённую за талию и направился к окну. — Нет, стой, подожди! — истошно запротестовала девушка. Стражники и шагу не успели сделать, как Ясуо рывком открыл бумажное окно, чуть не выдернув его с рамой, и вылетел с девушкой на руках со второго этажа. Полёт казался вечным, Канна со всех сил сжимала свиток и кимоно они-демона. Мужчина приземлился на траву, закрывая спиной её лицо. — Да ты больной! — завопила Канна, не отпуская его грудки. Он лишь усмехнулся и полным ходом побежал в сторону леса. Канна стукнула его по груди от переполняющих её противоречивых эмоций. — Больно тебе весело, рогатый! Весь мой дом всполошил своим визитом. — Ты не хотела, чтобы я пришёл за тобой? — спросил её Ясуо, явно насмехаясь. Почувствовав прилив крови к щекам, она опустила голову и пробурчала: — Не таким образом. Через некоторое время они прибыли в Ринно-дзи. У входа в храм их ожидала встревоженная ямауба. Заприметив Канну, Азуми сразу же подбежала к ней и принялась жалобно раскаиваться за то, что потеряла её из виду. Она была уверена, что Канна бежала позади, а когда очухалась, её уже было не найти среди каменных лабиринтов. Слова извинений выходили у ёкая такими искренними, что Канна не могла на неё злиться. Отмахнувшись от извинений, златовласая протянула Азуми найденный свиток в отчем дома. Ямауба удивлённо уставилась на бумагу, затем осторожно взяла её из рук и быстро провела глазами по тексту. Настроение её сразу переменилось. Уголки рта приподнялись, а тонкие руки крепко обхватили златовласую. — Ты такая молодец, Канна! Глаза Канны расширились в удивлении от внезапных объятий, но она не решилась вырваться из них. Боковым зрением она взглянула на тот самый свиток, висевший в руках ямаубы. Он был местами слегка желтоватый, немного порванный с одной стороны, но всё ещё читабельный. Прошедшие года оставили отпечаток на цвете бумаги. Язык текста был ей неизвестен. Канна не могла перевести и половины нацарапанных иероглифов. Среди всего текста она поняла только подпись ее отца и знак, что выглядел в точности так, как у нее под грудью. Канна аккуратно отстранилась от ямаубы и спросила: — Это же снимет мою печать? Я смогу видеть тоже самое, что и мамин род, да? — получив в ответ кивок, она продолжила, но уже более кисло, — Странно, что я сразу не догадалась, что это сделал мой отец. Будто он специально пытается отобрать у меня всё, что только можно. Увидев её опущенную голову и выражение лица, смешавшее в себе обиду и грусть, Ясуо тяжело вздохнул. Он облокотился о колонну и стал разъяснять: — Боязнь людей с такими способностями норма для обычного народа. Если ты в детстве стала рассказывать направо и налево об увиденных тобой непонятных монстрах и существах, пошли бы не самые приятные слухи о тебе и твоей семье. Репутация клана стремительно бы скатилась в Ёми, видимо, из-за этого Дзинуши решил перестраховаться, — Ясуо прокашлялся и поправил ворот кимоно. — Собственно, какая уже разница, так ведь?