Часть 3
7 августа 2025 г., 11:12
Было что-то забавное в том, что Уён слег с лёгкой простудой как раз тогда, когда Ёсан наконец получил первые полезные сведения о местонахождении охотника на лисов. Дух лисы то бесконечно жалел себя, то яростно злился на собственную слабость, и, хотя Ёсан никогда не сказал бы этого вслух, он находил это зрелище невероятно забавным.
— Судя по слухам, он снова появится в этих краях через пару недель, — сказал Ёсан, садясь на кровать и сдерживая ухмылку при виде красного носа и слезящихся глаз Уёна. — Похоже, он движется по кругу. Наверное, возвращается домой перед зимой.
Уён жалобно шмыгнул носом, нащупывая очередной платок, прежде чем чихнуть так, что дрогнули стены.
— Хорошо, — пробормотал он. — Мы устроим засаду и вернём мою жемчужину.
— Мы? — с улыбкой повторил Ёсан. Было несложно заметить, что Уёна очень легко дразнить; он не понимал, как раньше этого не замечал.
— Мы, — твёрдо сказал Уён, сверкнув золотыми глазами, но затем намеренно смягчил выражение лица. — Это наконец избавит тебя от моего присутствия. Разве ты не хочешь этого? — Он слегка опустил голову, глядя на Ёсана сквозь ресницы, губы тронуты едва заметной дразнящей усмешкой.
Ёсан закатил глаза, совершенно не тронутый этим представлением.
— Не могу придумать ничего лучше, — сухо сказал он и протянул Уёну стакан воды между двумя чихами. Тот взял его с побеждённым вздохом, машинально проводя рукой по ушам в каком-то странном жесте ухода за собой, которого Ёсан не совсем понимал.
К тому времени, как Уён достаточно окреп, чтобы вставать с кровати без жалоб, у них уже был план. Простой. Смехотворно простой, но Ёсан считал, что так даже лучше.
Чем проще план, тем меньше шансов, что что-то пойдёт не так.
Уён, конечно, казалось, был полон решимости всё испортить, как обычно.
— Я не останусь в стороне, пока этот проклятый шаман держит мою лисью жемчужину, — прошипел он, расхаживая взад-вперёд перед своим любимым креслом-качалкой. — Ты ничего о нём не знаешь. Ничего о его методах. Я не...
— И ты тоже, — резко прервал его Ёсан. — Ты сам сказал — у него есть магия, против которой ты бессилен. Он как-то выследил тебя в твоём гнезде. Ты не можешь просто спрятаться в моей комнате и надеяться, что он не почувствует твоё присутствие. Я уговорю его показать жемчужины. Я умею льстить не хуже тебя. Я верну твою жемчужину, обещаю.
Взгляд Уёна был растерянным и извиняющимся, уши прижаты, хвосты напряжены.
— Я знаю, что ты попробуешь, — допускал он, — но я не могу рисковать. Ты не понимаешь — мне нужна моя жемчужина. Нужна. Это моя жизнь. Ты даже не узнаешь, какая из них моя — у него их наверняка множество. — Он нервничал, потирая пальцы, продолжая шагать, как зверь в клетке.
Ёсан встал и схватил Уёна за руки.
— Если ты останешься, он может сбежать, и ты больше никогда его не увидишь, — сказал он настойчиво, но знал, что проигрывает эту битву. — Даже если ты вернёшь жемчужину, он может снова попытаться убить тебя. Ты не знаешь, как противостоять его магии. С тобой рядом слишком много непредсказуемости. Мне это не нравится.
— Ничего не случится, — настаивал Уён с уверенностью сверхъестественного существа, столкнувшегося лишь с одной неудачей за всю жизнь, но хотя бы перестал шагать. Его руки обмякли в хватке Ёсана, напряжение ушло, когда он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он наклонился, прижав лоб к плечу Ёсана, и тот почувствовал странную скорбь, пронзившую его. Это был страх, подумал он, пессимист внутри уже готовился к провалу.
— Ты же поможешь мне? — внезапно спросил Уён, его голос тихий и приглушённый у груди Ёсана.
Тот медленно, почти машинально переплёл пальцы с пальцами Уёна, снова и снова прокручивая план в голове, видя все возможные пути, по которым всё могло пойти не так, и не зная, что с этим делать.
— Да, — выдохнул он. — Конечно, я помогу. Кто-то же должен следить, чтобы ты не наделал глупостей.
Уён поднял голову, и, несмотря на тревогу, искажавшую его лицо, ему удалось улыбнуться.
— Я никогда не делаю глупостей, охотник, — едко сказал он, затем отвернулся, увлекая Ёсана за собой на кухню.
Ёсан не понимал, что именно в готовке успокаивало Уёна, но после того, как тот научился не сжигать всё, что попадало в кастрюли, дух лисы прикипел к кухне, как рыба к воде. Он умел готовить лишь самые простые блюда, и не всегда хорошо, но явно получал от этого удовольствие, и Ёсан был настолько рад, что Уёну хоть что-то нравилось в смертной жизни, что воздерживался от жалоб на еду.
— Ещё не время ужина, — заметил он, уже улыбаясь в ожидании предсказуемого ответа.
Как и ожидалось, Уён фыркнул, бросив на него недовольный взгляд.
— Я готовлю не для тебя, — процедил он, будто в доме был кто-то ещё.
— Как скажешь, — согласился Ёсан, прислонившись к столешнице.
Прошло всего три минуты, прежде чем Уён повернулся к нему с довольно большим ножом в руке.
— Хватит бездельничать, порежь морковь, — сказал он с недоверием, будто не мог поверить, что Ёсан не прочитал его мысли.
Тот покачал головой, глядя на разделочную доску, его улыбка не исчезала, даже когда Уён продолжил свою неудержимую тираду о некомпетентности человечества.
Он действительно будет скучать по этим моментам, когда Уён наконец вернёт свою жемчужину.
В конце концов, всё шло пугающе гладко — до тех пор, пока не перестало.
Охотник на лисов с удивительной готовностью принял приглашение Ёсана, и самое страшное было в том, насколько обычным он выглядел. Среднего роста, средней внешности, приятная улыбка. Он не походил на человека, который вырывает чью-то жизненную силу и оставляет умирать в муках.
Как и полагается шаманам, он не назвал имени, но был рад обменяться методами охоты за чашкой чая, и его глаза буквально загорелись при упоминании лисьих духов.
— Я уничтожил одного неподалёку несколько месяцев назад. Уверен, ты заметил его отсутствие, — сказал он с доброжелательностью, которую Ёсан обычно ассоциировал с набожными стариками.
Не в первый раз он был благодарен своему нейтральному выражению лица и лишь кивнул в знак согласия.
— Невозможно было не заметить, — плавно ответил он. — Ты должен поделиться со мной своими секретами. Этот лис досаждал мне годами.
Улыбка охотника стала немного извиняющейся.
— Боюсь, мои навыки невозможно передать, но именно поэтому я взялся за это дело там, где другие бессильны. Я не успокоюсь, пока не избавлю эту землю от каждого лисьего духа.
Всё это, подумал Ёсан, было излишне драматично.
— Возможно, ты мог бы дать совет насчёт одной проблемы с призраком, — предложил он, жестом указав на дверь. — Это займёт лишь мгновение. Можешь оставить вещи.
Выражение лица шамана прояснилось, он явно был рад быть полезным. Ёсан не знал, была ли жемчужина Уёна в аккуратной стопке оставленных сумок, но очень на это надеялся.
Они были ещё в пределах видимости дома, когда шаман вдруг напрягся, его аура затрещала так опасно, что Ёсан инстинктивно отступил. Он повернулся, следуя за взглядом шамана к открытой двери, откуда как раз выскользнул Уён. Дух лисы замер при виде них, и Ёсан мог лишь с ужасом наблюдать, как шаман поднимает руку.
Нет, подумал он. Не снова. Не в этот раз.
Ёсан не думал. Он просто двинулся, два быстрых шага — и кулак в челюсть шамана. Тот ахнул от неожиданности, споткнулся и упал, а когда Ёсан обернулся, то увидел знакомую белую лису, исчезающую в деревьях.
— Грязный предатель, — прошипел шаман за его спиной, и внезапная боль пронзила бедро Ёсана. Он резко вдохнул, попытался развернуться, но нога подкосилась.
Шаман был на нём прежде, чем он моргнул, окровавленный зазубренный клинок занесён для удара.
— Вот что бывает тем, кто позорит наше имя и водится с чудовищами, — проревел он, обнажая запачканные красным зубы, брызгая кровью в лицо Ёсана. На его челюсти уже расцветал яркий синяк, и Ёсан позволил себе мгновение самодовольства, прежде чем рвануться вверх, пытаясь сбросить шамана.
В ответ он получил удар кинжалом в живот.
Сначала он почти не почувствовал боли, лишь тупое жжение, которое отодвинул на задний план, всё ещё пытаясь встать, но затем лезвие рвануло вверх, зацепилось за рёбра и вырвалось наружу.
Ёсан закричал, падая назад с хриплым стоном. Всё тело горело.
Кровь была везде. На руках, на одежде, даже успела пролиться на землю. Его руки тряслись, когда он пытался удержать себя, удержать всё внутри. Желчь поднялась в горле от тошнотворного запаха собственной крови, но он не мог отпустить, едва мог думать сквозь ужас, пожирающий его целиком.
Прошло время, прежде чем он заметил, что шаман исчез. Вероятно, оставил его умирать, как и всех остальных.
С каждой панической дрожью свежая кровь сочилась между пальцев Ёсана. Он не знал, что делать, кроме как лежать, сжимая окровавленную кожу, глядя в вечернее небо, медленно темневшее над ним.
И затем появился Уён.
Его лисьи уши исчезли, и он выглядел полностью человеком. Очень напуганным человеком. Несмотря на мягкое, здоровое сияние вновь обретённой магии, исходящее от его кожи, лицо было белым от ужаса. Он что-то говорил, чего Ёсан не мог разобрать, и прошло слишком много времени, прежде чем он прочитал по губам повторяющиеся движения, когда Уён отодвинул его руки.
Нет, говорил он. Нет нет нет нет нет.
Ёсан мутно моргнул. Теперь, когда Уён был здесь, он чувствовал себя лучше — в безопасности, почти сонно. Он кашлянул, слабо выплюнув медно-кровавый привкус, и позволил себе расслабиться. Где-то вдали он чувствовал руки Уёна на себе, удерживающие разорванные края живота, чтобы Ёсану не пришлось делать это самому. Если он выживет, ему придётся как-то отблагодарить его.
В следующий момент он будто моргнул, и руки Уёна оказались на его лице вместо живота, что казалось серьёзной проблемой. Было крайне важно, чтобы органы оставались внутри, и Ёсан издал слабый звук протеста, но Уён проигнорировал его. Вместо этого он наклонился, без изящества раздвинув губы Ёсана языком, и втолкнул что-то ему в рот.
Что бы это ни было, оно было большим, круглым и твёрдым, и, когда оно скатилось в горло, Ёсан не смог дышать. Уён слегка дунул ему в рот прежде, чем тот запаниковал, и тёплый поток воздуха растворил преграду, направив её в живот, где она осталась, больше как прохладное покалывание, чем физический вес.
Уён отстранился с дрожью, и у Ёсана было мало времени, чтобы заметить слёзы в этих ярких янтарных глазах, прежде чем он оказался прижатым к груди Уёна, его прерывистое дыхание громко звучало в ушах.
— Всё будет хорошо, Ёсан, — услышал он слова Уёна, голос сдавленный и прерывистый. — Всё будет хорошо.
***
Ёсан проснулся в своей кровати, укутанный в любимое одеяло. Уён спал рядом, тихо посапывая, как иногда делал, когда особенно уставал, и его присутствие было настолько привычным, что Ёсан не сразу осознал, что не так с этой картиной. — Уён, — ахнул он, резко садясь, как только вспомнил, как легко клинок шамана разрезал его плоть. Он торопливо поднял рубашку, но кожа под ладонями была гладкой и неповреждённой. Ни шрамов, ни даже красных следов заживающей раны. — Что? — Уён сонно моргнул, затем вскочил почти так же резко, глаза расширились. — Как ты себя чувствуешь? — Он отодвинул руки Ёсана от живота, пальцы сжимая запястья, прежде чем расслабиться, облегчённо вздохнув при виде бледной кожи, пока рубашка не упала обратно. Ёсан медленно покачал головой в замешательстве. — Что случилось? — спросил он. После удара ножом он почти ничего не помнил. Лишь размытые обрывки: ярко-красную кровь на пальцах; Уёна, склонившегося над ним с ужасом на лице и, страннее всего, ощущение губ Уёна на своих. — Ты поцеловал меня? — выпалил Ёсан после паузы, потрясённый самой мыслью. Уён лишь уставился на него, его лицо стало неестественно бесстрастным. Ни намёка на насмешку или самодовольство, чего Ёсан ожидал, учитывая, что дух лисы явно спас ему жизнь. — Я не целовал тебя, — сказал Уён, и его голос был плоским, как никогда. — Я дал тебе свою лисью жемчужину. Она обладает исцеляющими свойствами для смертных. У Ёсана будто опустилось дно желудка. Уён отдал ему свою жемчужину, единственное, чего он хотел все эти месяцы. Он оставался в живых, лишь чтобы вернуть её. Ёсану казалось, что его сейчас вырвет. — Нет, — прошептал он, прижимая дрожащую ладонь ко лбу, будто пытаясь остановить нарастающую головную боль. — Нет. Зачем ты это сделал? Боже, Уён, зачем... — Ты умирал, идиот, — прошипел Уён, одним движением прижимая Ёсана обратно к кровати, и его глаза вспыхнули, как огонь. — Тебя распотрошили, как рыбу. Я видел, как твои кишки вываливаются. Я мог бы просто достать твою печень и съесть, если бы захотел. Ты истекал кровью из-за меня, ради меня, так что не смей спрашивать «зачем». Ёсан чувствовал себя истерично, будто это нереально. — Но твоя жемчужина, — задыхаясь, он прижал руку ко рту, будто мог сдержать ужас, сдавливающий грудь. — Как ты вернёшь её? Как ты будешь жить? Ты ненавидишь быть смертным. Уён отстранился со вздохом, его хватка ослабла. — Ненавидел. Да, — медленно признал он. — Но я решил, что ненавижу быть смертным меньше, чем видеть тебя мёртвым. Ты... ты в порядке. Быть смертным с тобой не так уж плохо. Могло быть хуже. Ёсан хрипло рассмеялся. — Могло быть хуже? — повторил он в ошеломлении. — Мне так жаль, Уён. Боже, мне так жаль. — Не было слов, чтобы описать, как ужасно он себя чувствовал; он будет расплачиваться за этот долг всю жизнь, и этого всё равно будет недостаточно. Всё, что он мог, обнять Уёна, уже не лисьего духа, а человека. Смертного, как и он. Уён растаял в его объятиях с дрожащим вздохом, прижимаясь ближе, почти свернувшись клубком на его коленях, как в кресле-качалке. — Я боюсь снова заболеть, — признался он после паузы, его голова удобно устроилась под подбородком Ёсана. — Ненавижу это. Тебе придётся заботиться обо мне, если я заболею. Ёсан закрыл глаза, сжимая боль в груди, и уткнулся носом в его волосы. — Конечно, я позабочусь, — пообещал он. — Я буду готовить тебе суп, приносить книги, сидеть с тобой, и ты быстро поправишься. И ты должен будешь говорить мне, если что-то болит, чтобы я мог помочь. Особенно здесь. Он прижал костяшки пальцев к груди Уёна, слегка потерев кость. Тот тихо промурлыкал, накрыв его руку своей. — Раньше болело, потому что я был пуст. У меня не было жемчужины, не было сил. Мы даже не были друзьями. У меня не было ничего. — Он поднял голову, нос упёрся в челюсть Ёсана, дыхание тёплое на коже. — Теперь у меня есть ты, так что не так уж плохо. Я рад, что ты у меня есть. Дрожь пробежала по спине Ёсана от этих слов, и было так естественно наклониться чуть ниже, встретившись с Уёном на полпути, их губы слились, как всплеск весны. Он провёл языком по мягким губам Уёна, углубляясь в тепло его рта, ощущая слабый привкус дикого мёда — последний отголосок утраченного наследия. Поцелуй ощущался, как солнечный свет на пёстрых листьях — красота одновременно близкая и далёкая, невозможное единство жара и покоя. Достойное отражение дикой и изменчивой натуры Уёна. — Я твой, — пообещал Ёсан, когда они разошлись, его голос низкий и разбитый эмоциями. — Я всегда буду твоим, Уён. Я никогда не оставлю тебя, пока жив. Он снова лёг, Уён сонно прижимался к нему, их ноги переплелись под одеялом. Пальцы Уёна тревожно скользнули по гладкой плоскости его живота — фантомный страх, который Ёсан понимал до глубины души, а затем он снова потянулся к его губам, будто в них были все потерянные сокровища мира. Будто бессмертие, которое он отдал в обмен на простую смертную жизнь Ёсана, не было уже величайшим даром, который только можно получить за целую жизнь.
