everything you are (is everything i need)

Охотник забрал лисью жемчужину Уёна. Вот и всё, к чему всё свелось в итоге. Лисья жемчужина для духа-лиса — это всё: его сущность, источник всей его силы. Исцеление, превращения, бессмертие. Всё, что отличало лисьего духа от жалкого человека. Теперь Уён был смертным, подверженным всем тем мелким болям и страданиям, с которыми Ёсан жил всю свою жизнь. Его жалобы на боль стали немного понятнее, учитывая, что раньше ему не приходилось терпеть её так долго. — Наверное, он думал, что я просто лягу и умру от отчаяния, — прошипел Уён яростно. — Я и правда подумывал об этом. Всё так болело, и я хотел, чтобы это закончилось. Но я пролежал так несколько дней. Никогда не думал, что умирать так долго. Решил, что ты либо поможешь, либо хотя бы прикончишь быстрее. Ёсану стало холодно при мысли о Уёне, избитом и окровавленном, оставленном на поляне — маленьком, неподвижном, ждущем смерти. Это была чистая жестокость — оставить разумное существо мучиться в агонии. Ёсан даже животное не оставил бы умирать в страданиях дни напролёт. Его убийства всегда были быстрыми. — И он делал это с другими лисьими духами? — спросил он через мгновение. — Забирал их жемчужины и просто... оставлял? Уён нахмурился, всё ещё избегая взгляда Ёсана. — Ты не понимаешь. Мир ощущается иначе без неё. Всё движется быстрее, и... холоднее. Мне постоянно некомфортно, будто есть зуд, который нельзя почесать. Он надавил пальцем на один из синяков и вздрогнул. — Мы не умеем быть смертными. Ёсан не мог себе этого представить — перейти от почти неуязвимости к возможности умереть от банальной простуды. Интересно, знал ли Уён, что можно погибнуть от холода, обезвоживания или просто инфицированной раны? Интересно, сколько лисьих духов просто остались лежать там, где упали, не зная, как справиться с болью, и буквально умерли от голода? Он посмотрел на Уёна — всё ещё холодного и надменного, несмотря на съёжившиеся плечи, его лицо, искажённое гневом и страхом, и почувствовал огромную жалость к этому гордому существу. — Тогда придётся научиться, — просто сказал он и позволил себе лёгкую усмешку, когда Уён шокировано поднял на него глаза. Уён медленно, почти неохотно, покачал головой. — Я не могу остаться, — пробормотал он с недоверием, будто Ёсан сошёл с ума, предлагая такое. — Я пойду за ним, как только поправлюсь. Я верну свою жемчужину. Я не останусь... таким. Без сил, застрявшим между формами, как какой-то урод. В отчаянии он провёл рукой по одному из своих хвостов, пальцы утопая в мягком меху. Ёсан сузил глаза. — Ты сам сказал, что у него есть магия. Как ты заставишь его вернуть жемчужину? Уён снова покачал головой, его взгляд стал отстранённым. — Лучше умереть, пытаясь, чем жить так, — тихо ответил он, и в его осанке была странная, побеждённая гордость, которая заставила Ёсана замолчать. Уён не был его ответственностью. Он уже сделал всё, что мог. — Ладно, — сказал Ёсан, и, несмотря на попытку сохранить нейтральность, в его голосе явно звучал холод. Он не особо ценил мнение Уёна и не был лично заинтересован в его выживании, но было обидно осознавать, что его жизнь, видимо, настолько никчёмна, что даже не стоит того, чтобы учиться её проживать. Когда он встал, Уён поднял на него взгляд, и на его лице явно читалась неуверенность. Он действительно не имел ни малейшего понятия, как существовать в смертном облике. Это было столь же поразительно, сколь и смешно. Ёсан вздохнул. — Тебе понадобится пара недель, чтобы всё зажило, прежде чем ты вообще сможешь думать о погоне. Так что тебе всё равно придётся освоить пару навыков выживания. Пойдём, я покажу тебе дом, прежде чем ты примешь душ, — предложил он, протягивая руку, на которую Уён снова уставился, будто это была ядовитая змея. Наконец Уён попытался сесть, но тут же сдался и съёжился с жалобным стоном. — Я не... Я чувствую слабость, — жалобно сказал он, и Ёсан нахмурился от этого расплывчатого описания. Слабость по сравнению с бессмертием? Слабость от боли? «Слабость» — досадно относительный термин. Лишь когда он снова окинул Уёна взглядом, заметив, как тот подсознательно прижимает руку к животу, он понял, в чём дело. Уён был голоден. Голоден — и даже не осознавал этого. Вероятность того, что другие лисьи духи умерли от голода, с каждой минутой казалась всё более реальной. Ёсан провёл рукой по лицу. Всё было гораздо проще, пока Уён был без сознания. На самом деле, как бы он ни ненавидел это признавать, проще всего было, когда Уён оставался тем самым бессмертным, раздражающим, невыносимым лисьим духом, каким был всё время, что Ёсан его знал. — Всё в порядке. Ты просто голоден, — устало сказал он, с, как ему казалось, впечатляющим терпением, учитывая, что неделю назад он даже глазом не моргнул бы, если бы Уён рухнул замертво. — Подожди, я принесу тебе суп. Ёсан уже понимал, что эти пару недель будут очень, очень долгими. Оказалось, что мир вокруг Уёна казался ему быстрее просто потому, что теперь он двигался гораздо медленнее. Он ненавидел каждый шаг, который приходилось делать, вместо того чтобы скользить по земле, быстро и изящно. Ненавидел каждый кусок еды, который приходилось есть, вместо того чтобы насыщаться энергией земли и воздуха. Ненавидел каждую минуту, потраченную на мытьё, вместо естественного сияния, которое раньше сохранял его мех. Короче говоря, Уён ненавидел каждый смертный опыт, с которым Ёсан пытался его познакомить, и охотник был уже сыт по горло. Лишь остатки жалости и понимание, что без его помощи Уён не проживёт и недели, удерживали его от того, чтобы вышвырнуть лисьего духа за дверь. Уён, конечно, казалось совершенно не замечал, как истончается терпение Ёсана, хотя было столь же вероятно, что он просто притворялся. В конце концов, ещё не так давно он был экспертом в том, чтобы раздражать Ёсана всеми возможными способами. — Ненавижу это, — пробормотал лис, неохотно покусывая оленину, которую Ёсан с трудом добыл, освежевал и приготовил. Ёсан медленно положил вилку, вместо того чтобы швырнуть её на стол, как ему хотелось. — Ты же лис, — сухо сказал он. — Разве лисы не едят мясо? Взгляд Уёна скользнул к нему с презрением, губа слегка искривилась в усмешке. — Мы едим только печень. Человеческую печень. Это большой деликатес, знаешь ли. Его голос стал гладким, почти соблазнительным, и он, кажется, получил огромное удовольствие, видя, как Ёсан напрягся. — Кроме того, я говорил не о мясе. Я ненавижу есть. Не понимаю этого. Это пустая трата времени и сил. Ёсан глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул. — Если хочешь жить — ешь. Если нет — останешься голодным и умрёшь, так и не найдя свою жемчужину. Я тебя ни к чему не принуждаю, — заметил он, уже в который раз за эти дни. Взгляд Уёна мог бы разрезать стекло, но он всё равно сунул в рот ещё один кусок оленины, будто каждый укус причинял ему физическую боль. Ёсан всё равно считал это победой. Неудивительно, что больше всего Уёну нравилось быть на улице. Его раздражение немного стихало, когда он больше не был зажат каменными стенами дома Ёсана, сменяясь глубокой, тоскливой грустью, которую невозможно было скрыть. Как только его босые ноги касались травы, хвосты распускались веером, как у павлина — яркие белые флаги, колышущиеся на ветру. В первый раз, когда Уён достаточно окреп, чтобы выйти из дома, Ёсан держался рядом, но казалось, его присутствие перестало существовать для лисьего духа, как только они ступили в лес. Всё в Уёне тянулось — другого слова не подобрать. Он выпрямлялся, почти танцуя на цыпочках, проводя руками по грубой коре деревьев, безуспешно ища в себе то, что больше не существовало. Ёсан следовал за блуждающим Уёном среди деревьев почти полчаса, прежде чем резко схватил его за руку, останавливая. Уён вздрогнул от неожиданного прикосновения, широко раскрыв глаза и обнажив тупые человеческие зубы в ярости. — Ты истекаешь кровью, — осторожно сказал Ёсан, и Уён отпрянул, с удивлением глядя на свои ноги. Они были испачканы землёй, но тонкие порезы сочились кровью там, где он порезался о острые травинки и ветки. Ёсан даже не хотел думать, как теперь выглядят его подошвы. — О, — произнёс Уён после паузы, и, хотя он замер, его рука напряглась в хватке Ёсана, что-то в нём словно сломалось. — Я не чувствую этого. Ничего не чувствую. Сущность, энергию, мир... Я больше не часть всего этого. Я не знаю, как жить так. Боль в его глазах была настолько острой, что Ёсану отчаянно хотелось отвернуться. Было потеряно то, чего он никогда не поймёт, и быть свидетелем страданий Уёна казалось почти кощунственным — будто он наблюдал медленную, неестественную смерть бога. — Давай вернёмся, — тихо сказал он. Трудно было связать Уёна, который ещё несколько дней назад закатывал истерику из-за еды, с тем Уёном, который теперь покорно позволил вести себя, спотыкаясь от боли на каждом шагу, но, кажется, даже не замечая её. Его глаза были стеклянными, внимание обращено куда-то глубоко внутрь, будто пытаясь спрятаться от ужасной правды о том, сколько он потерял. Он был совершенно беззащитен под прикосновениями Ёсана, и поэтому тот не мог не быть нежным. Почти облегчением было то, что Уён оставался безучастным, пока Ёсан обрабатывал раны на его ногах, осторожно вытаскивая камешки и песок, впившиеся в плоть. Он лишь сидел, куда его посадили, мелко дрожа всем телом, глаза остекленевшие, даже когда кровь капала на пол. К тому времени, как Ёсан закончил, ноги Уёна были двумя толстыми, неуклюжими бинтовыми коконами. Очевидно, он не скоро снова выйдет из дома. — Хочешь лечь и отдохнуть? — спросил Ёсан, приседая, чтобы оказаться на уровне его глаз. Он с облегчением увидел, что взгляд Уёна снова стал осознанным, хотя и скользил по его лицу с равнодушием. — Уён? — подтолкнул он, кладя ладонь на его колено. Уён моргнул, и на мгновение его маска рухнула. Голая, сокрушительная боль исказила его лицо, глаза зажмурились, нижняя губа задрожала, и затем он поспешно кивнул, опустив голову ещё ниже, уставившись в колени. Он произнёс лишь одно слово, когда Ёсан уложил его в кровать: — Болит. Его голос был невероятно тихим, повторяя то, что он чаще всего говорил раньше, но теперь в нём не было и намёка на шутку. Ёсан сел на край кровати, на мгновение задумавшись. — Где? — спросил он. Уён поднял руку к груди, впиваясь в неё ладонью. — Болит, — повторил он, и его голос разбился на рыдание. Этого было достаточно, чтобы Ёсан забыл все те моменты, когда Уён его бесил. Он наклонился и осторожно притянул лисьего духа к себе, обняв дрожащее тело. Уён тут же разрыдался, его руки вцепились в спину Ёсана. Тот держал его крепче, инстинктивно покачиваясь, пытаясь смягчить сочувствующую боль в собственной груди. — Всё будет хорошо. Мы найдём его. Я распущу слух, что ищу странствующего охотника. Его не может быть так сложно выследить, — успокоил он. — Мы вернём твою жемчужину, Уён, я обещаю. Всё будет хорошо. Ёсан ненавидел оставлять Уёна одного дома, в основном потому, что лис, казалось, либо не хотел, либо не мог понять концепцию заботы о себе как смертный. Он охотно соглашался есть и мыться, когда Ёсан предлагал, но вся живость из него словно вытекла. В его глазах не было искорки, когда он сворачивался в старом скрипучем кресле, накрывшись одеялом, и он не отпускал ни одной саркастичной шутки уже несколько дней. Даже избитый и полубессознательный, каким он был в день своего появления на пороге, он не выглядел настолько готовым сдаться и отказаться от жизни, как сейчас. Лишь тревожные новости о бульгасари, пожирающем металл и начинающем появляться в этих краях, наконец заставили Ёсана снова отправиться на ночную охоту, сделав его возвращение домой ещё более непредсказуемым. Уён обычно уже спал, когда он приходил под утро, странно маленький для своего роста в кресле, хвосты свисали по бокам. Он ненавидел спать в одиночестве в кровати, и Ёсан подозревал, что подлокотники напоминали ему о границах гнезда. Как бы он ни устал, Ёсан всегда готовил Уёну простой завтрак, прежде чем отнести его в кровать. Это был единственный способ убедиться, что тот поест. После этого ничто, кроме взрыва, не разбудило бы Ёсана — он вырубался, едва касаясь матраса. Солнце обычно уже высоко стояло, когда он просыпался. Уён снова сидел в кресле, безучастно глядя в стену, а в раковине лежала пустая тарелка. — Хочешь выйти на солнце? — спросил Ёсан, зевая, как делал это каждые несколько дней. Уён несколько раз покачался в кресле, не глядя на него, но его глаза скользнули к окну, где тёплые лучи пробивались внутрь. — Да, — наконец сказал он, и Ёсан на секунду замер от неожиданности, прежде чем подойти и предложить руку. Лис всё ещё хромал, боль выдавала себя в напряжении уголков глаз с каждым шагом. Он остановился в дверях, ноздри трепетали, треугольные уши навострились, пока он впитывал вид леса, начинавшегося прямо у дома Ёсана. — Я скучаю, — прошептал он. — По... своим ощущениям? — неуверенно предположил Ёсан. Лёгкая улыбка тронула губы Уёна. — Не ощущениям. Связи — с миром вокруг, — поправил он. — Но не только. Я скучаю по всему. По своей жизни. Это тело такое хрупкое. — Он скривился, и это была самая яркая эмоция, которую Ёсан видел на нём за последние дни. — Может, ты просто слаб, — легко сказал Ёсан, намеренно дразня, и Уён, как и ожидалось, надулся. — Тебе бы этого хотелось, — фыркнул он и презрительно добавил: — Охотник. Ёсан чуть не улыбнулся этому оскорблению. Уён уже снова смотрел на деревья, его взгляд скользил по пейзажу. Он выглядел уставшим, но живым, всё ещё опираясь на Ёсана. Один из его хвостов слегка обвился вокруг колена охотника, словно приветствуя, и Ёсан чуть не подпрыгнул от неожиданности. Оказалось, мех Уёна на ощупь такой же мягкий, как и выглядит. Воодушевлённый неожиданной отзывчивостью Уёна, Ёсан попытался занять его книгами вечером, но лис лишь пролистал их несколько минут, прежде чем вздремнуть. Его перебинтованные ноги белели из-под одеяла, а тело поднималось и опускалось в такт дыханию. Выздоровление Уёна шло медленно и неровно, любой прогресс то появлялся, то исчезал вместе с его перепадами настроения, но постепенно Ёсан перестал просыпаться от скрипа кресла. Вместо этого он находил Уёна, растянувшегося на диване с книгой, или сидящего на крыльце, подставившего лицо солнцу, как цветок, готовый распуститься. Однажды Ёсан резко проснулся от запаха гари и бросился на кухню, где Уён выкладывал на тарелку обугленный кусок чего-то, что когда-то было мясом. — Подумал, ты проголодаешься, когда проснёшься. Смертные тела вечно голодны, — угрюмо сказал Уён, и его выражение стало ещё мрачнее, когда Ёсан рассмеялся при этом нелепом зрелище. Оскорблённый до глубины души, он сунул тарелку в руки Ёсана и собирался уйти, хвосты напряжённо опущены. — Уён, — позвал Ёсан, всё ещё смеясь, и ухватил его за рукав, не давая ускользнуть. — Давай я научу тебя пользоваться плитой, если уж так хочешь. — Он сохранял спокойное выражение, несмотря на яростный взгляд Уёна, но тот лишь высокомерно отвернулся. — Нет, — надменно фыркнул он и вырвался. Потребовалось ещё четыре кухонных инцидента, прежде чем Уён снизошёл до того, чтобы посмотреть демонстрацию Ёсана, хотя всё это время он выглядел взъерошенным и недовольным. — Ты знаешь, как справиться с бульгасари? — небрежно спросил Ёсан, просто чтобы отвлечь его от унижения обучения у человека. — Я пытался отвлечь его металлоломом, но он возвращается. Думаю, его привлекает город. Ухо Уёна дёрнулось, и презрение на его лице было очевидным. — Сожги его, — просто сказал он, хлестнув Ёсана хвостом по локтю. Ёсан нахмурился. — Но они неуязвимы к огню, — осторожно возразил он, вежливо недоумевая. Уён громко фыркнул и снова ударил его хвостом. — Не их хвосты, — многозначительно сказал он, и глаза Ёсана медленно расширились. Он попытался представить бульгасари — массивного, с огромными клыками и бронёй вдоль спины, вплоть до львиного хвоста. — Не может быть, чтобы это было так просто, — недоверчиво произнёс он, забыв о супе на плите, уставившись на Уёна. Тот уставился в ответ, брови приподняты в явном скепсисе.    — И ты называешь себя охотником, — фыркнул он.