Танец Солнца и Луны

      Анакса не спал всю ночь.        Он захлопнул за ней дверь, отрезая себя от внешнего мира тёплой тишиной апартаментов. Глаз прожигал деревянную конструкцию, отделяющую его от неё. Гнев, секунды назад кипевший внутри, стекал вниз по телу до самых пят.       Профессор медленно прислонился лбом к холодному косяку, закрыв единственный глаз.       В этот вечер он должен был уехать на симпозиум в другой полис. Он ушёл за час до отъезда, предупредив Т/И, и та на прощание быстро поцеловала его в сжатые губы. Придя в Академию, Анакса узнал, что симпозиум отменяется из-за воцарившихся распри внутри полиса. Тогда он вернулся домой и поужинал, не подозревая ни о чём. Затем сел за стол, просидев за проверкой студенческих работ до самой ночи. И только после окончания заметил, что Т/И не вернулась. Зная, что она может засиживаться в обсерватории, изучая ночное небо, он не забеспокоился и решил подождать ещё немного — это было его маленьким ритуалом, в котором учёный обязательно дожидался её возвращения и подготовки ко сну, прежде чем лечь спать. Но Т/И не вернулась вовремя. И тогда он пошёл за ней.       А дальше — лишь пелена, полная кровавого гнева. Развернувшаяся перед ним картина в обсерватории, испуганный студент, ожесточённая ссора, а за ней — хлопок. И что-то разбитое.       Он продолжал стоять, не двигаясь. Старался не дышать, как притаившийся зверь, пережидающий засаду, будто от этого всё вернётся на круги своя. Но ничего не происходило.       Прошло около двух минут. Анакса вздохнул, наконец убедившись, что Т/И не собирается возвращаться. И, движимый инстинктом проверить, всё ли с ней в порядке, на автомате двинулся вперёд, покидая квартиру.       Учёный обнаружил её достаточно быстро, двигаясь тихо и очень отдалённо, чтобы она не заметила. В тишине, разрезаемой стуком её каблуков, его не было слышно. «Это лишь для того, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке», — думал Анакса, следуя за ней.       В конце коридора появился высокий, сгорбившийся силуэт. Фаенон. Снова. Душа профессора зашипела. Анакса замер, прячась в темноте колонны. Он слышал, как они заговорили. Видел, как его жена, опустив голову, тихо придумывает глупые оправдания. И услышал в ответ тревожное, мягкое предложение: «Прошу Вас, переночуйте у меня. В общежитии.»       Ногти с силой впились в колонну, оставив на камне тонкий след. Каждая клетка тела с яростью запульсировала. Внутри он продолжал надеяться, что она откажется, пока не услышал тихое согласие. Профессор дёрнулся, желая рвануть вперёд, но удержался, останавливая сам себя. «Какое право ты имеешь останавливать её, если предложил уйти? Поздравляю. Сам виноват. Даже если сейчас побежишь за ней, она только сильнее упрётся. И тогда точно не дождёшься её утром. Только опозоришься перед ними.» — бескомпромиссно бился его разум.       Анакса стоял, вцепившись в колонну, осторожно наблюдая за тем, как два силуэта удаляются прочь, поворачивая за угол. Её — небольшой и хрупкий в его глазах. И его — широкоплечий, заставляющий кровь закипать от злости при одном лишь появлении.       Он вернулся домой один.       Ночь в пустой квартире была невыносимой.       Анакса не лёг. Он ходил кругами по гостиной — от стены к двери, от двери к стене. Двадцать шагов туда, двадцать шагов обратно. Механически, как маятник. Впервые за долгое время его мысли были не линейными, а рваными, как клочки бумаги. «Она там. С ним. В его комнате.»       Он представлял их вдвоём. Не в постели — он гнал эти болезненные, ядовитые картины прочь. А в обычном разговоре. Как она сидит на краю кровати. Как пьёт из чужой кружки. Как говорит с ним, объясняя, что случилось. И этого было достаточно, чтобы душа металась по телу, как запертая в клетке белка.        Учёный лишь надеялся, что она сидит там, не смыкая глаз, в ожидании приближающегося утра, пока в нём бьются те чувства, которые он так старательно отгонял работой, заслоняя собственной горделивой натурой. Он пытался понять, что заставило его прийти к тому, каким он стал, но убеждал себя, что не знает ответа.       Но Анакса знал. Знал с самого первого дня. Знал о страхе, который с годами, проведёнными вместе, лишь сильнее рос внутри него.       Профессор остановился, падая в кресло. Рука, уперевшаяся в подлокотник, рухнула на измотанное лицо. Ресницы схлопнулись.       Пять лет назад. Роща муз, ставшая их негласным домом. Торговая площадь.        Они были женаты всего год. Счастливый, невозможный год, когда совсем ещё юный учёный каждое утро просыпался, не веря, что она рядом. За годы их знакомства он видел каждый её взлёт, каждое научное падение, которое переживала молодая девушка. И думал о том, что её прошлое, откликающееся только в ежедневных ритуалах и незаметных знаках, осталось далеко позади. Но у старых грехов — длинные тени.       Тогда он возвращался с лекции, улыбающийся, предвкушающий домашнюю атмосферу, царившую в их маленьком доме. Пока привычный шум на базаре не разорвал женский крик. Не просто крик, а настоящий вопль, полный животного ужаса, пробившийся сквозь гул рыночной площади. Анакса замер, и его тонкая улыбка мгновенно слетела с бледного лица. Сердце странным образом пропустило удар, и он, движимый чем-то до конца ему непонятным, быстро двинулся навстречу звуку.       Внезапно он узнал её голос. Голос, полный мольбы, ужаса, страха и громких ругательств. Анакса побежал, расталкивая толпу. Люди перед ним лениво расступались, кто-то недовольно бормотал ему вслед, но он ничего не слышал. Сердце громыхало, жилы внутри тряслись.       Сквозь толпу он, наконец, увидел Т/И — брыкающуюся, кричащую от всепоглощающего ужаса. Её волочил за запястье сильный, грубого вида мужчина в обычной деревенской одежде. Она пыталась упираться ногами, стирая кровоточащую кожу о камни и землю. Ногти свободной руки впивались в мужчину, но он продолжал идти, не обращая никакого внимания на её сопротивление. Её волосы скатались в комки, по подбородку текла кровь от разбитой губы, но она не сдавалась. Девушка кричала навзрыд, срывая голос, пытаясь привлечь толпу зевак. Но ошеломлённые люди лишь шарахались в стороны, пропуская насильника вперёд, выпучив пустые, бездушные глаза.       К моменту как Анакса прорвался сквозь них, мужчина уже закинул её в повозку и рванул прочь. Но профессор бежал. Бежал, не видя ничего, кроме удаляющейся прочь точки.       Он догнал их лишь на выезде, задыхаясь и пошатываясь. Мужчина, остановивший повозку, уверенно взглянул на него. — Остановись, — хрипя, пролепетал профессор, выдерживая большие паузы, чтобы восстановить дыхание — Я… хочу поговорить. — Это не твоё дело, учёный, — громогласно заговорил мужчина, оглядывая молодого Анаксу, облачённого в робу, — Не лезь. — Я всего лишь хочу поинтересоваться, — продолжил юноша, — Откуда ты узнал о ней?       Анакса выпрямился, приводя себя в порядок, стараясь не выдать дрожащее, как осиновый лист, своё худощавое тело. В его распоряжении сейчас был только голос, которым он мог договориться. И заряженное ружьё, которое он держал за спиной.       Юноша старался не смотреть на Т/И, но краем глаза всё равно видел её лицо. В уголках женских глаз медленно скапливались слёзы, полные призрачной надежды и страха больше никогда его не увидеть. Но она, связанная, молча лежала, наблюдая за возлюбленным, будто пытаясь навечно впечатать его образ в своей памяти. — Я же сказал, это… — Это дело Академии, которой она принадлежит. Если есть какие-то подозрения, что кто-то из руководства выдал её местоположение, я обязан это пресечь.       Мужчина рассмеялся. — А тут ты прав, парень. Это действительно один из ваших Мудрецов, но я не скажу тебе большего. Мне неинтересны ваши междоусобицы, я всего лишь хочу заработать… — Я дам тебе больше, — твёрдо перебил его Анакса, — Прямо сейчас. Если расскажешь, кто дал на неё наводку.       Мужчина заколебался, обдумывая предложение сомнительного, на его взгляд, юноши. Внутри Анаксы всё безудержно тряслось. Сердце плясало, ноги парализовало от страха. Но он стоял на своём. — Ксанфий, — плюнув на землю, ответил тот, — Он сказал, что за неё хорошо заплатят там.       Юноша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ксанфий. Старый пень. Его злейший, консервативный враг. Один из семи Мудрецов, завидовавший его столь юному успеху, влиянию, гениальным научным работам. Ненавидящий его бунтарские взгляды. Конечно. Кто же ещё. Анакса быстро сглотнул скопившийся в горле ком. — Тогда я готов заплатить тебе, — продолжил он, крепче сжимая оружие за спиной, — Но при одном условии. Во-первых, скажи мне, в курсе ли кто-то, кроме Ксанфия, что ты везёшь её туда?       Мужчина отрицательно качнул головой. — Отлично. Во-вторых, вместе с оплатой ты отпускаешь и её. Потому что там она никому не нужна спустя столько лет. Старик Ксанфий обманул тебя. Она сильно ему насолила, поэтому он сказал тебе, якобы за неё хорошо заплатят. Оттуда она едва ли сможет вернуться своим ходом, благодаря чему старик её уже не увидит. А вот Роща, в свою очередь, заметив пропажу учёной, уже не оставит тебя в покое.       Мужчина сглотнул и согласно кивнул. Анакса бросил мешок. Монеты в грубой руке тихо звякнули. — Вполне неплохо, — довольно заключил он, прощупывая все имеющиеся у учёного деньги, пока Анакса аккуратно доставал Т/И из повозки, — Сможешь её поднять?        Юноша кивнул, вытаскивая девушку. Он осторожно опустил её на землю, не поднимая глаз на мужчину, который тут же поехал прочь, оставляя за своей спиной Рощу муз.       Анакса трепетно, дрожа от пережитого страха, развязал её руки, пока Т/И, уже не имея возможности сдержаться, тихо всхлипывала.        И когда верёвка скользнула вниз, она крепко вцепилась в его запачканную одежду. Анакса потянул возлюбленную на себя, закрывая её лицо и тело жилистыми руками, обвивая девушку так сильно, что та пискнула. Она дрожала на его руках так сильно, что юношу встряхивало. Учёная рыдала так сильно, что не могла сказать ничего хоть чуточку связанного, пока он лишь медленно гладил её, позволяя одинокой слезе скатиться по его щеке, и шептал: «Тише, тише. Я рядом. Я никому тебя не отдам.»       Анакса, предавшийся этим воспоминаниям, крепко нахмурился. Губы сильнее сжались. На лбу выступила вена. Эта сцена сквозь призму лет до сих пор отражалась в нём болезненной тяготью.       Но это был ещё не конец.       Они пешком вернулись в Рощу. Всё руководство Академии уже знало.       Анакса не пошёл к Ксанфию — бесполезно. Он тут же пошёл к тем, кто решал судьбы учёных и их семей, зная, что его ждёт. И тут же вступил с ними в переговоры, заведя свой длинный монолог. Ксанфия в их числе не было. Анакса стоял и говорил около часа. А затем опустился на колени — на холодный, каменный пол. И заплакал.       Он, уже тогда гордый и неприступный юноша, рыдал перед мудрецами, как ребёнок. Он срывался, теряя своё лицо — срывая тот образ, что старательно выстраивал с детства. Долго говорил о ней: о том, как она выросла в Роще, как стала одним из лучших астрономов за многие годы, как безмерно горит своим делом. Даже говорил о собственной любви к ней — живой, человеческой любви, без которой не мог бы ни жить, ни работать. И просил, умолял оставить её в покое, сохранив тайну.       Мудрецы молчали долго, глядя на юношу непроницаемыми глазами, пока его рыдания не заставили их замереть. После того, как Анакса, задыхаясь, наконец замолчал, они медленно переглянулись, безмолвно вынося решение. И тогда первый из Мудрецов — Сакис, заговорил: — Мы сохраним это в тайне, Анаксагор. Настолько, насколько это возможно. Она — часть этой Академии. Девушка, взращенная знаниями этого полиса. Я был тем, кто пустил её в Рощу муз, подозревая неладное. И вот я, наконец, узнал правду. Но, как и остальные присутствующие, я считаю, что то, кем она хотела стать и кем по итогу стала — гораздо важнее, чем то, кем она была. Роща муз готова принять любого, кто тянется за знаниями. И Т/И — прямое тому доказательство. Мы не выдадим её, Анаксагор. Она — наша. Юноша, не в силах вдохнуть воздух от перехватившего дыхания, лишь приложился лбом к полу, благодаря Мудрецов. — Но… — продолжил Сатис, опуская взгляд, — Условия будут. Со стороны Ксанфия.       Анакса, наконец, поднявшись, лишь тихо кивнул, готовый на всё.       Он отдал Мудрецу свои работы. Многолетние исследования, которые могли бы стать прорывом и обеспечить их маленькую семью на многие годы. Он уступил авторство Ксанфию в обмен на молчание. Молодой исследователь, оставшийся без собственных работ и финансов, лишь сильнее погрузился в работу. Его нагрузка стала троекратной. Анакса трудился на износ, пока его враг, перевернувший в один момент всё с ног на голову, купался в почестях и уважении. И всё из-за их неосторожности. Из-за его излишней осведомлённости о другом полисе. О символах, которые оставались в Т/И навсегда — как клеймо. И неважно, как сильно она желала их выжечь из себя.       Анакса молчал. Т/И молчала. Они жили в тени, спрятав прошлое, настоящее и, в конце концов, свою любовь — чтобы больше никто не мог использовать её против них. Именно так думал Анакса, который, в конечном итоге, со временем смог хоть в какой-то степени приблизиться к тому, что у него было.       А потом Ксанфий умер. От старости. Просто не проснулся однажды утром.       Учёный помнил тот день. Как он стоял у окна их спальни, глядя на закат, и чувствовал, как с плеч падает неподъёмный груз. Как Т/И медленно подошла сзади и обвила руками его талию. И они стояли так — молча, слушая, как тикают часы, отсчитывая первые секунды их новой, свободной жизни.       В тот день Анакса выдохнул. Но его семейный уклад остался прежним.       Страх остался. Въелся в кожу, в кости, в самую суть его естества. Т/И больше не боялась, но он — продолжал. Он всё так же прятал её, всё так же боялся любого взгляда в её сторону. И чувствовал, как она, по неведомой ему причине, отдаляется. Призрачно, незаметно. Но он чувствовал и оттого — цеплялся.       А затем появился он. Человек, заставивший кровь Анаксы закипеть от злости и ядовитой ревности.       И теперь она там. У него.       За окном появились первые признаки рассветного солнца. Тьма постепенно растворялась. И Анакса, поднявший усталый взгляд, тихо поднялся. Он медленно, будто лениво, поправил плащ на своих плечах, и, распрямившись, двинулся к выходу — в студенческое общежитие.       Вернулись они уже вместе — он и Т/И. Молчание, сопровождающее их до апартаментов, было тяжёлым, но не враждебным. Оно было уставшим — истощённым после потраченных сил на жгучую ссору, оставшейся в ночи. Анакса вставил ключ, щёлкнул замком и впустил её первой.       Тёплый, знакомый запах домашнего очага, старых книг и воска от свечей встретил их в прихожей. Здесь не пахло юношеским одеколоном, вином и студенческим беспорядком. Здесь было их пространство, полное мучительной ностальгии, со свежей, не затянувшейся раной о прожитой ссоре.