Танец Солнца и Луны

      В проёме, залитом холодным светом раннего утра, стоял Анаксагор. На нём была привычная, повседневная одежда, будто мужчина, вернувшись вчера домой, не снимал её вовсе. Его светло-зелёные волосы, обычно мягко расчёсанные и собранные, были непривычно всклокочены. Острые, бледные скулы казались Фаенону непривычно впалыми, а тёмный плащ, всегда аккуратно лежащий на плечах, был смят. Под внимательным, анализирующим взглядом лежала усталая тень бессонной ночи. Но, несмотря на всё это, профессор держался прямо, хоть его плечи и не были напряжены. — Она здесь? — неожиданно тихо, с кажущейся ноткой беспокойства уточнил учёный. Его взгляд метнулся за спину студента, вглубь комнаты, сканируя полумрак маленького помещения.       Фаенон, поражённый происходящим, лишь инстинктивно попытался прикрыть дверь, но Анакса, в свою очередь, сделал шаг вперёд, вынуждая юношу отступить.       Дверь за профессором тихо закрылась. И его взгляд, мельком оглядывая маленькую комнату, наконец упал на студента. Серо-розовый глаз резко сузился. Анакса пробежался по перепуганному лицу юноши, по взъерошенным белым волосам, по крепкому, спортивному торсу без какой-либо одежды. Фаенон заметил, как взгляд профессора упал вниз — на обтягивающие, тонкие штаны, едва ли прячущие за собой то самое юношеское возбуждение, терзающее его всю ночь. И замер. На лице Анаксы что-то вспыхнуло и тут же погасло. Взгляд задержался всего на долю секунды — достаточно, чтобы понять, — и медленно поднялся обратно, встречаясь с глазами студента, больше похожего на перепуганного оленя. Усталость под глазом смялась, сменившись ледяным, брезгливым презрением. По коже юноши пробежали мурашки, сердце замерло где-то между рёбер. На лице профессора играло холодное, яростное удовлетворение от найденного подтверждения. Он заметил. Заметил всё. Жгучий, всепоглощающий стыд захватил Фаенона. Он ощутил себя безраздельно жалким и незрелым — слабым, безвольным юношей, старающимся казаться старше и мудрее. Он стоял, чувствуя, как уменьшается под острым взглядом профессора, превращаясь в убогую, бесформенную массу. Тело яростно кричало о приближающейся опасности, не давая открыть рот, чтобы попытаться хоть малейшим образом оправдаться.       Но Анакса уже отвёл взгляд, направив его на маленькую студенческую кровать. В груде тяжёлого одеяла прослеживался знакомый силуэт, забившийся в угол. Профессор сделал шаг вперёд — аккуратно, как крадущийся в бамбуковых зарослях тигр. За плечами тихо шелестел плащ, но он шёл дальше, делая ещё пару шагов — не как разъярённый супруг, а как человек, боящийся спугнуть что-то бесконечно хрупкое.       Фаенон наблюдал, как Анаксагор медленно опустился на край кровати. Пружины под его худощавым телом тихо скрипнули, беспокойно прогнувшись. Взгляд профессора скользнул по спящей девушке, остановившись. Юноша, едва держась на ногах, не смог увидеть, дрогнули ли плечи учёного, когда тот заметил на ней чужую одежду. Но тот некоторое время сидел неподвижно, будто размышляя, что делать дальше. Фаенон двинулся вперёд, старательно повторяя медленные шаги своего учителя, пока, наконец, не увидел мягкий взгляд мудреца, устремлённый на Т/И, спящую в его — Фаенона — футболке. Её лицо было зарыто в подушку, оставляя видимыми только растрёпанные чёрные волосы, делая спящий образ до боли беззащитным и наивным.       Тонкие, длинные пальцы жилистой руки потянулись к ней, и медленно, почти нерешительно опустились на женское плечо, мягко обвивая его изгиб. — Т/И, — тихо, с какой-то бесконечной мягкостью, которой никогда не знал Фаенон, прошептал профессор, — Проснись, милая.       Девушка зашевелилась, издав недовольное, но нежное мычание, и, проигнорировав лежащую на плече руку мужа, перевернулась на другой бок, не желая открывать глаза. Но Анакса терпеливо повторил свой жест, вновь обняв женское плечо. Т/И, снова почувствовав давление на своём плече, медленно открыла глаза. Её помутнённый взгляд скользнул по лицу склонившегося над ней мужа, встретившись с его мягкой улыбкой. И тогда Фаенон увидел, как она с невероятной, безграничной нежностью улыбнулась ему в ответ. Её взгляд стал таким бесконечно тёплым, полным немой любви и благоволения, что сердце Фаенона болезненно сжалось. Этот взгляд, который он никогда не видел в её лице, и который, вероятно, никогда больше не увидит, заставил его тело запылать несправедливой горечью.       Но взгляд длился всего лишь пару мгновений, пока к Т/И, затуманенной глухой дремотой, не пришло осознание. Как только женские глаза сфокусировались на незнакомой, расплывчатой обстановке вокруг Анаксы, шестерёнки в голове закрутилось. Её глаза, миг назад хранящие в себе трогательные чувства, резко распахнулись. Улыбка замерла и соскользнула. Т/И, перепуганная, инстинктивно приподнялась и отшатнулась назад, прижавшись спиной к стене. В синих глазах промелькнула целая череда ощущений, смешавшись с сложную, серую кучу — замешательство, остатки сна, вспышка упрямства и обиды, что заставила её уйти. — Ана… Анакса? Что ты… что ты здесь делаешь? — хрипло, шёпотом выдавила из себя девушка.       Глаза забегали, словно перепуганный зверь, попавший в ловушку. Её взгляд метался от мужа к Фаенону, стоящему у шкафа, и Т/И охватил новый поток из смущения и первобытного, животного страха. Она заметила, что юноша, осторожно посматривающий на неё исподлобья, стоит в одних лишь скомканных спортивных штанах. Его заметный, рельефный пресс светился даже в лучах раннего рассветного солнца, озарившего комнату. Широкие, крепкие плечи были поджаты, но едва ли могли спрятаться. Щёки мгновенно зардели и покалывающе вспыхнули. Т/И инстинктивно потянула одеяло на себя, и, быстро опустив взгляд, встретила на своём теле чужую, просторную футболку. Сердце, подхваченное стыдом и новым ужасом, застряло в рёбрах. В голове воцарила паника, охватившая тело по самое горло. Что произошло, пока она спала? Как объяснить ему происходящее? Что сейчас сам скажет Анакса? — Это… это не то, что ты думаешь, — жалко промямлила она, проглатывая подступающую, удушливую тошноту внутри, — Я испачкала платье, когда мы сидели на балконе. Он просто… дал чистую одежду… — Я понимаю, — спокойно перебивая девушку, ответил Анакса. В его глазу не было гнева — лишь тихое, мягкое понимание, — Не беспокойся. Т/И, пожалуйста, пойдём домой.       Рука профессора аккуратно скользнула за воротник футболки, нежно касаясь женской шеи. Но Т/И, утихомирив сердцебиение, качнулась вбок, освобождая себя от прикосновений. — Ты сказал, чтобы я ушла, — теряя сонную хрипотцу, с лёгкой обидой в голосе зашептала девушка. — Я знаю, —спокойно ответил он, — Но дом ждёт тебя. И я — тоже.       Учёная протестно закивала, вцепившись руками в одеяло. Анакса устало вздохнул, словно убеждал упрямого ребёнка. — Т/И, пожалуйста. Проснись окончательно. И пойдём домой. Домой — говорить. Не кричать, а говорить.       Фаенон видел, как в её глазах разворачивалась целая борьба. Гордость, обида, усталость и то самое, увиденное им минуту назад, глубокое чувство к Анаксе, кричали в ней в унисон. В ответ девушка лишь молчала, и тогда мужчина продолжил: — Я знаю, что сказал много лишнего. И всю ночь провёл в раздумьях, накручивая круги по кабинету, пытаясь… склеить мысли воедино. Разобраться. И я готов поговорить снова. Но уже дома. Без… лишних глаз.       Его взгляд на секунду метнулся к юноше, стоящему в углу, и в нём вспыхнула неприкрытая злоба, но профессор тут же погасил её, возвращаясь к жене. Она продолжала молчать. Анакса вновь вздохнул. — Я был слеп. И жесток. И больше всего я сейчас хочу, чтобы ты вернулась домой. В нашу постель. В безопасность. Пожалуйста, — он произнёс это слово с такой нехарактерной себе уязвимостью, что даже Фаенону стало не по себе, — Пожалуйста, вернись домой. Давай поговорим. Без криков. Без… этих игр.       Т/И безотрывно смотрела на него, будто пытаясь найти хоть малейший подвох в лице мужа. Её зрачки дрожали, пальцы цеплялись за одеяло. В этот момент Фаенон видел между ними лишь нить, которая, казалось, никогда не могла порваться окончательно. Девушка вздохнула — сломлено, бесконечно уставши.  — Ты уверен, что хочешь разговаривать? — скептически вопросила она, — А не просто заточить меня обратно в клетку и делать вид, что ничего не было? Анакса коротко кивнул. — Я хочу услышать и понять тебя. И я хочу, чтобы ты услышала и поняла меня. Но не здесь. Не в этой… — с явным усилием воздержаться от язвительного комментария, затормозил профессор, — Не в этой обстановке.       В этом спокойствии, в этой тихой, но абсолютной уверенности, было что-то, что заставило её сомнения рассыпаться в прах, лишившись всякой защиты. Он не кричал из-за происходящего. Он терпеливо ждал её согласия. Он верил ей. И этой уверенностью, терпеливой сдержанностью (или умением читать ситуацию?) он обезоружил Т/И окончательно. Девушка молча дала ему понять, что согласна.       Анакса встал, давая ей пространство. Его спина была прямой, но плечи выдавали немыслимое напряжение, которое видел только студент. Учёная медленно встала с кровати и, прежде чем начать переодеваться, вымученно подняла глаза на Фаенона. Сердце юноши остановилось. Но её взгляд был полон лишь сложной смеси, состоящей из извинения, смущения и немой просьбы отвернуться. Студент развернулся к двери, встав в одну линию с профессором. Т/И устало прошла к окну, снимая чужую одежду, повернувшись спиной к мужчинам.       И в этот момент Фаенон поймал взгляд Анаксы. Его глаз, холодный и оценивающий, был прикован к юноше. Он медленно, с откровенным, брезгливым интересом прошёл взглядом по его обнажённому торсу, по впадине между крепкими ключицами, по линии мощных плеч, словно изучал какое-то искусство выведенное существо, показывающее признаки дегенерации. В его взгляде не было ревности в привычном понимании этого слова. Она выражалась через холодный визуальный анализ, проверку на предмет каких-либо следов, изъянов, чего угодно, что могло бы подтвердить его худшие опасения по поводу произошедшей ночи, или, наоборот, дать почву для будущих унижений. А потом глаз Анаксы встретился с глазами Фаенона, выражающими неприкрытую боль от происходящего. И в этом взгляде промелькнуло что-то вроде короткого, беззвучного предупреждения. После чего профессор, довольный результатом, демонстративно медленно отвёл глаза, будто только что провёл осмотр объекта, не стоящего ничего. Т/И, ничего из этого не видящая, наконец повернулась. Анакса вновь мягко улыбнулся ей, приобняв за хрупкие плечи и едва заметно прижав к себе. Проходя мимо, профессор не удосужил студента взглядом, но его голос, острый и громкий, разрезал повисшую тишину: — В коридор. Сейчас.        Фаенон, на мгновение онемевший, накинул на себя сброшенную ночью футболку и покорно вышел за ними, захлопнув дверь комнаты. Анакса мягко, но недвусмысленно подтолкнул Т/И вперёд. — Подожди меня на лестнице. Я скоро буду.       Девушка кивнула, не оглядываясь, и послушно зашагала прочь, скрывшись за дверью в конце коридора. Пока она удалялась, Фаенон прислонился к холодной стене, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Анакса дождался, когда шаги затихнут, и медленно, как на шарнирах, повернулся к студенту. Всё временное смягчение на нём испарилось, покрывшись маской из ледяного презрения. — Полагаю, она всё-таки рассказала тебе, кем я для неё являюсь. Так что скрывать мне больше нечего, — констатировал профессор, впервые перейдя на «ты» со своим студентом, — Что ж, эйфория должна быть недолгой. Теперь ты знаешь. И теперь ты также знаешь, что спал под одним одеялом с моей женой, облачённой в твою одежду. Символично. Жаль, что символизм — не твоя сильная сторона, как и сдерживание примитивных инстинктов…       Анакса сделал небольшой, но резкий шаг вперёд, внезапно сократив дистанцию до минимума. Он был ниже и легче студента, но в этой резкости была такая сила воли, что Фаенон сильнее вжался в стенку. Его глаза забегали, пытаясь уйти от настойчивого взгляда профессора. — Ну что, триумфатор? — продолжил Анакса, пропитывая каждое произносимое слово едкостью, — Поздравляю тебя. Получил свою ночь из грязных фантазий? Насладился видом моей жены в своей одежде? Думал, теперь это сделает тебя мужчиной? Это делает тебя мальчишкой, который нашёл чужую красивую игрушку и на минуту вообразил её своей. — Она не игрушка! — вырвалось у Фаенона, и его голос, наконец, сорвался с тисков стыда, зазвучав громогласно в пустом коридоре. Остановив себя, он заговорил тише, но чётко: — А Вы сами относитесь к ней именно так. Как к вещи, которую нужно прятать.       Анакса не отступил ни на шаг, хотя Фаенон, вспыхнув, невольно выпрямился во весь рост, нависнув над худощавым профессором. Мужчина лишь вздёрнул бровь. Юноша продолжил: — Вы выгнали её. Сами. И даже не удосужились присмотреть за ней. И теперь обвиняете меня в том, что я не оставил её в пустом коридоре, а позволил согреться и выспаться? Палец профессора взлетел, предупреждающе уткнувшись в грудь Фаенона, фиксируя того на месте, будто указывая, где ему стоит оставаться. — Не смей, —прошипел Анакса, и в его глазу вспыхнуло нечто абсолютно первобытное, — Не смей говорить мне о «тепле», которое ты предлагал. Ты грел своё юношеское обожание, подкармливая её, как бездомную кошку, в надежде, что та позволит себя погладить. И вчера, кажется, позволила. Даже свою футболку для этого не пожалел. — Ах, точно, — неожиданно, с какой-то ноткой безумия и иронии рассмеялся профессор, — Она же для тебя — незаменимый учёный, которым ты восхищаешься. Полагаю, вид моей жены в твоей постели вызывает у тебя чисто академический интерес? Или это столь искреннее «восхищение наукой» наконец-то нашло своё истинное, физиологическое выражение? — его взгляд вновь скользнул вниз с такой уверенностью, что Фаенону почудилось, будто учёный видит его насквозь —вплоть до самых жалких, постыдных мыслей. — Не трудись отвечать, — продолжил Анакса, подняв взгляд на оскорблённого студента, — Ответ написан у тебя ниже пояса: ты не любишь её. Ты просто возбуждён. И на свете нет ничего более банального. Если бы ты знал, о ком кричит твоё жалкое возбуждение, тебе бы стало физически дурно. Но ты не знаешь. Потому что для тебя она — лишь красивая картинка, недоступный объект юношеских фантазий того, у кого даже женщины никогда не было. И ты не любишь её. Ты даже не представляешь, что такое — любить её.        Стыд, жгучий и всепоглощающий, сжёг всё внутри юноши. Он стоял, чувствуя, как под навязчивым взглядом и язвительными словами превращается в нелепый, постыдный образец — не в мужчину, а всего лишь в смесь из гормонов и примитивных реакций. — Ты думаешь, что эта ночь, этот фарс в обсерватории накануне… Это что-то значит? Ты — случайность. Грязь на подошве, которую я занёс в дом по собственной глупости, позволив тебе приблизиться. Ты всегда «помогал» ей с тем же выражением лица, с которым шакал помогает падали. Я всё видел. Каждый твой голодный взгляд. Каждую твою жалкую улыбку. Ты играл в молодого учёного, чтобы подобраться к моей жене. И знаешь, в чём самое смешное? Даже сейчас, узнав правду, ты стоишь здесь, с остатками животного возбуждения, думая не о том, что натворил, а о том, что она провела ночь, прижавшись к тебе спиной. И я знаю, что после нашего диалога ты возьмёшь то, что осталось внутри тебя — горькие, но приятные воспоминания об этой ночи. И ты пойдёшь удовлетворять себя, даже если больно от осознания. Потому что твоё желание выше. Ты — предсказуемая, пошлая тварь.       Фаенон сжал кулаки. Накапливающаяся ярость быстро поглощала его, бурля в нём наряду с обидой и беспомощностью. Он сделал резкий, неконтролируемый шаг вперёд, но не для удара. Подсознание просило сделать этот физический выплеск скопившейся внутри злобы, встать вплотную с этим вечно холодным превосходством перед ним. Но вместо этого его рука молниеносно взметнулась и вцепилась в воротник плаща Анаксы, резко дёрнув ткань на себя. — А Вы? — прошипел Фаенон, срываясь от эмоций. Его глаза налились кровью, предупреждая о скопившейся внутри злобы, — Вы, который держит её в тени, потому что боится, что все узнают, что у «профессора Анаксагора» есть не менее амбициозная жена? Потому что боитесь, что жизнь станет сложнее, если на Вас начнут давить? Потому что ревнуете её к каждому чужому вздоху? Вы, который довёл её до того, что она ищет простого человеческого понимания в… «мальчишке»? Кто из нас более жалок?       Рука Анаксы метнулась вверх, в ответ хватая Фаенона за футболку. Юноша замер, ощущая под ладонью профессора стук собственного сердца. — Ты ничего не понимаешь в том, что может происходить между двумя взрослыми людьми, — ответил мужчина, — Ты видишь лишь то, что хочешь видеть: несчастную принцессу и злого дракона. Ты воображал себя спасителем. Рыцарем. Но ты стал лишь очередной проблемой, с которой ей пришлось иметь дело. Реальность куда сложнее, чем ты думаешь. Мой поступок — это наша личная трагедия. Наши отношения, наши решения, это наше дело. Не твоё. Поэтому всё, что произошло сегодня ночью, останется между нами тремя. Ты не проронишь ни слова. Никому.       В лице Фаенона скользнул очевидный вопрос, на который Анакса тут же нашёл ответ: — А если ты расскажешь — тебя сочтут сумасшедшим. Кто из студентов поверит, что профессор Анаксагор и мисс Т/И — муж и жена? Кто поверит, что она провела ночь у студента? Они поверят лишь в одно: что ты, Фаенон, сошёл с ума от одержимости, и в попытке оправдаться выдумал нелепейшую ложь, порочащую честь сотрудницы Академии и одного из семи Мудрецов. Твоё слово против нашего. Кому они поверят, как ты думаешь?       Он сделал паузу, давая словам просочиться внутрь студента, как яду. — Но я знаю, — стойко, уверенно заговорил Фаенон, — Что Вы всё равно боитесь. Боитесь, что кто-то узнает, что под маской великого Мудреца скрывается ревнивый муж, неспособный удержать жену даже в собственном доме.       Глаз Анаксы сузился до щёлочки. — Страх — это то, что сейчас испытываешь ты. А я… Я просто устал. Я не боюсь сплетен и не боясь того, что правда может раскрыться. Более того, я уверен, что рано или поздно она вскроется. Но ты прав в одном — я ревнив. Возможно, паталогически. И это моя проблема, которую я буду решать со своей женой. А твоя проблема — решить, хочешь ли ты остаться в Академии тем самым подающим надежды умом, на который когда-то взглянул даже я, или запомнишься в истории Рощи Муз как «тот самый студент, помешанный на жене профессора Анаксагора». Выбор за тобой. Но если ты не остановишься, я лично вышвырну тебя из стен Академии.       Рука профессора разжалась, выпустив юношу из тисков. Фаенон, воспалённый тяжёлым диалогом, лишь усмехнулся. — Вы не сможете меня отчислить, профессор. У меня слишком блистательная репутация среди других преподавателей, с которыми Вы, увы, не в ладах, — пожав плечами, издеваясь, ответил студент, — А чтобы вышвырнуть меня за нарушение субординации… Нужно не просто вскрыть правду о вашем браке с мисс Т/И, но и признать перед преподавательским составом, что студент откровенно пристаёт к Вашей жене. А это огромный удар по репутации, который Вы, в силу своей мерзкой гордости, не переживёте.      Анакса злобно скрипнул зубами, исподлобья наблюдая за наглой, ядовитой ухмылкой вдруг осмелевшего студента, почувствавшего себя героем. — Но я прислушаюсь к Вашим словам, — заключил юноша, но оба мужчины знали, что это огромная ложь. — Хорошо, Фаенон, — сорвав с себя чувства, спокойно подытожил Анакса, — Выбор за Вами. Заодно посмотрите, чем обернутся Ваши действия, у которых, наконец, должны появиться сбивающие с ног последствия.       И, не дожидаясь ответа, Анакса развернулся и зашагал прочь по коридору вслед за ушедшей женой. Его плащ, словно тёмное знамя, развивался за спиной в такт удаляющимся шагам. Фаенон остался один в пустом, холодном коридоре, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Угроза профессора висела в воздухе — тяжёлая и реальная. Но в его сердце, под слоем страха и унижения, тлела теперь искра не только обожания, но и праведного гнева. Он видел её боль и её слабость. И теперь мог ими воспользоваться в своих целях. Более того — он теперь знал, что дракон действительно охраняет свою сокровищницу, и у дракона есть слабые места.       А внизу, на каменной площадке, Анакса, догнав Т/И, молча взял её за руку — впервые за долгие годы позволив себе сделать это в коридорах Академии. Его пальцы сжали её ладонь чуть крепче, чем нужно, выдавая остаточное напряжение — ту бурю, что пылала внутри. Но когда учёная взглянула на своего мужа, она увидела в его лице не гнев, а глубокую, бездонную усталость и что-то ещё, похожее на раскаяние. И тогда она позволила себе прижаться к его плечу. Они зашагали по направлению к своему корпусу — к их общему, запутанному, полному невысказанных слов и обид дому, где теперь между ними лежала тень студента с белоснежными волосами, разделяющим их совместную жизнь на «до» и «после». И где обоим теперь предстояло найти слова слова, которых так не хватало в эту долгу, треснувшую ночь.       Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал разительно громко в тишине комнаты.       Фаенон остался один.       Внутри жгла пустота. Глухая, давящая тишь, в которой были слышны лишь удары сердца. Комната, ещё пару минут назад была полная их присутствием, была пустой. Но в то же время — полной. Полной её запаха. Юноша подошёл к кровати — к тому месту, где она лежала, и упал лицом в подушку. В нос ударил знакомый запах жасмина, сладких цветов и чего-то неумолимо женского; того, что он почувствовал впервые лишь около получаса назад, зарывшись лицом в её шею. Сердце сжалость от той болезненной нежности, которую он до сих пор испытывает к Т/И, и которую никак не может выразить ей. Фаенон, обнимая одеяло, глубоко вдохнул — до боли в лёгких, будто пытаясь полностью вобрать в себя то, что от неё осталось. И тут же перед глазами поплыл сон: яркий, постыдный, ослепительный, без каких-либо запретов. В нём она принадлежала ему. Её губы, её стоны, её тело, отзывающееся на прикосновения с такой страстью, о которой он не мог мечтать. Сон был настолько ярок, настолько реален в своей тактильности, что сейчас, вспоминая о нём, Фаенон почувствовал горячую дрожь по всему телу. Возбуждение, острое и горькое, поднялось в нём, смешиваясь с болью от услышанной правды, с унижением и бешенной, безнадёжной тоской по девушке.       Он не выдержал. Сорвавшись с кровати, студент практически рванул дверь в крошечную душевую кабинку. Ледяная вода обрушилась на него, пытаясь привести пылающего юношу в чувства, но безуспешно. Под струями воды, прислонившись лбом к кафельной стене, он зажмурился, но под веками плясали образы. И тогда он, поддавшись им, представил. Не сон, а сознательную фантазию. Её — с ним, в его душевой кабинке. Её мокрые от воды волосы, промокшая насквозь мужская футболка, тонкая ткань женского белья. Её руки на его плечах. Её губы, говорящие «Фаенон» не как учитель, а как… Его рука двинулась сама собой, резко, почти грубо сжимая плоть. Он представлял, как касается её, как входит, как её ноги обвиваются вокруг его бёдер, пока он держит её у стены. В его воображении он брал её так, как раньше боялся даже подумать — властно, глубоко, срывая всю её прошлую жизнь. Яростно, отчаянно, полно собственности. Фаенон стоял, болезненно вжавшись лбом в стену, и его мир сузился до трёх точек: стук сердца, отдающийся в висках, жгучее, болезненное напряжение внизу живота, сменяющееся удовольствием от его движений, и навязчивый, врезавшийся в сознание, как заноза, образ мужчины.       Анакса. Не его профессор. Её муж. В душе, под шумом воды, Фаенону казалось, что он чувствует его взгляд на своей коже — ненавистный, презрительный, знающий. Знающий, что мальчишка, рьяно ему противостоящий, в данный мечтал о его жене. И не просто мечтал — мастурбировал в душе, представляя её. От этого образа по спине юноши пробежал не жар стыда, а горький, едкий холод. Он вновь попытался представить её, сосредоточившись на деталях, выжигая призрак мужчины огнём воображения: на капле воды, скатывающейся с её ключицы. На тёмных, тяжёлых прядях волос, прилипших к мокрой шее. На звуке её дыхания, которое он придумал.       Его рука двигалась уже не в такт дыханию, а в такт этому яростному, вымышленному ритму. Фаенон представлял, как берёт её здесь, у стены, не как влюблённый юноша, а как соперник, оспаривающий право. Каждый жёсткий толчок его кулака был ударом по призраку Анаксы, по его правам, по его уверенности. Он стирал им другого из этой сцены, силой своей отчаянной, больной одержимости.       Юноша открывает глаза, смотрит на свою руку, сжатую в кулак у бедра, и медленно разжимает пальцы. Его собственная кожа под струями кажется ему сейчас её кожей. Его рука поднимается, и он представляет, что это её рука.  Она сжимает его, уже твёрдого, болезненно чувствительного после утреннего сна и адреналина. Он прислоняется к стене всем телом, вода льётся ему на лицо, и он захлёбывается ею и собственными прерывистыми вздохами.       Спазм нарастает где-то в самых глубинах, животный, неумолимый. Он уже не может отличить реальность от фантазии. Разряд медленно, нарастающе проходит по всему телу, и его целиком охватывает дрожь от дикого, животного удовольствия. Он кончил ярко, мощно, срываясь на настоящий, громкий стон, ударившийся о стены помещения. Фаенон открыл глаза, заполненные белой пеленой. Его взгляд скользнул вниз: тёплая, вязкая жидкость, подхваченная водой, медленно стекала в водосток. В этом было что-то бесконечно символичное — вся его любовь, всё, что он мог дать, — вот оно, смешанное с водой и грязью, утекает в канализацию.       И тогда наступила тишина. Шум воды стал просто шумом. Призрак Анаксы рассеялся. Образ Т/И померк. Осталась только реальность. Холодная, мокрая, одинокая. Фаенон скатился по стене на мокрый пол, судорожно глотая воздух, смешанный с паром и солёными каплями, стекающими по его лицу. Спазмы, которые он пережил только что, сменились на иные — глухие, раздирающие горло рыдания. Он плакал о ней, о себе, о собственном унижении; о том, что натворил — о том жалком, грязном подобии близости, которое только что пережил в своём воображении. О презрении в глазах человека, которого он уважал. Плакал, сидя на холодном мокром полу, в крошечной кабинке, пахнущей плесенью и прошедшим, грязным желанием, пока вода вновь не стала ледяной, а слёзы не кончились, оставив после себя только выжженную пустоту внутри и понимание, что утро, которого он так боялся, уже наступило.