Четыре провала Натаниэля Веснински и один поцелуй

Натаниэль всю свою осознанную жизнь вёл внутреннюю борьбу между судьбой, которую прописал ему отец (ещё с того момента, когда на четвёртом месяце беременности им с мамой сказали, что родится сын), и собственной творческой личностью. Ну тянуло Веснински-младшего больше к музыке, чем к расчленению трупов, что ж поделать? Тем более, Мэри Хэтфорд, — биологическая мать Натаниэля Веснински, которая отказалась от фамилии мужа, как только тот привёл любовницу в дом, однако осталась, потому что безопасность сына была дороже личной жизни (и без того обречённой на провал с самого начала), а безопасность рядом с отцом-психопатом не была гарантирована, — действительно больше поощряла его увлечения рок-музыкой, чем роковыми убийствами. А как Натаниэль мог пойти наперекор единственному родному человеку, который не метает в тебя ножи при каждой ошибке или любом неудачно подобранном слове? И когда музыкальные задатки всё же одержали верх, а Натаниэль в очередной раз поссорился с отцом на этой почве, он попросту сбежал, успев написать маме одно только «прости», пока его телефон полностью не разрядился. Он присоединился к студенческой группе «Вороны» (не задавая вопросов о странности названия, когда подписывал контракт), участники которой особо не вдавались в подробности прошлого, но с радостью приняли его, потому что от них совсем недавно ушёл гитарист — какая-то мутная история, узнавать подробности которой Веснински не спешил в благодарность тому, что никто не лез с распросами к нему. А Натаниэль имел достаточно опыта по этому профилю, чтобы встать на его место и в короткие сроки наверстать упущенный из-за жизни с родителем опыт. Когда наступило время первого концерта (незначительного выступления на какой-то праздник в университете), встал вопрос, который на первый взгляд показался Натаниэлю очень смешным, абсурдным и бесполезным: имя. Или, лучше сказать, псевдоним. —Твоё имя, безусловно, красиво и гармонично звучит, но только если бы ты играл на каком-нибудь фортепиано в местной филармонии. А фанатам рока нужно что-то покороче и лаконичнее, понимаешь? — Натаниэль не собирался признаваться, что он слишком сильно зациклился на этом «безусловно, красиво» от своего товарища, но тем не менее кивнул, запоздало припоминая, о чём дальше говорил Жан Моро. — Может, Нат? —О, определённо нет, — такое сокращение уж очень сильно напоминало об имени его отца, но об этом Натаниэль тоже решил промолчать. Нет, Жан знал эту историю в общих чертах — он был чуть ли не единственным человеком, с которым Веснински сблизился очень быстро, хотя новенький и разговаривал со всеми дружелюбно и хорошо, — но Натаниэлю было как-то неловко каждый раз упоминать о его прошлом. Просто потому что, как ему казалось, Жан отвернётся от него, подумав, что тот слишком часто думает о своём прошлом, притом что каждый из его немногих, на самом деле, триггеров так или иначе связан с отцом и его «уроками» хорошего киллера. — Так паритесь из-за какого-то мелкого выступления… «Фанаты»! Да кто бы нас заметил, кроме ректора и деканата! — но после многозначительного взгляда обиженных серых глаз Натаниэль задумался секунд на тридцать, а потом предложил: — Может, Нил? Он сам не понимал, как его мозг сгенерировал именно такое имя, но оно казалось идеальным: лаконичное, легко запоминающееся, не очень отличавшееся от его родного имени. —О! Отличная идея. Сейчас напишу Рико, — похвалил Жан и уткнулся в телефон, старательно печатая сообщение лидеру их группы. Кстати, о Жане. По канону, как и в любой романтической истории, ориентированной на гетеро-девочек-подростков, до встречи с Жаном Моро — этим восхитительно прекрасным юношей, который определённо был его типажом — Натаниэль даже и не думал о таком чувстве, как любовь. Он знал, что есть материнские забота и беспокойство, отцовские ненависть и презрение, но «любовь» было чем-то новым, непривычным, но самым правильным. Для Жана. Возможно, именно из-за его неопытности в этом вопросе прямой вопрос Кевина — бэк-вокалиста группы — застал его врасплох. —Так он тебе нравится, не так ли? Натаниэлю повезло, что он не успел глотнуть кофе из своей кружки, иначе он точно подавился бы. —О ком ты? —Ты серьёзно думаешь, что твои затяжные взгляды на Жана так незаметны? Да у тебя по глазам видно, в каких позах ты его себе представляешь, и чем именно он занимается в твоих непристойных фантазиях! — Кевин слишком откровенно и прямо высказал мысли Натаниэля, отчего голос товарища резко показался тому слишком громким для такой маленькой кофейни, несмотря на то что Кевин говорил чуть ли не шёпотом. —Да тише ты! — шикнул Младший и огляделся по сторонам. Никто не обратил на них внимания. — Что, настолько палевно? — Он потупил взгляд, потому что сам не до конца понимал, что именно Жан для него значит. А уж если это заметил Кевин…! —Да мне кажется, о твоих чувствах и желаниях сейчас не известно, разве что, Рико, который дальше своих текстов ничего не видит, — и на самом деле это было странно слышать от Дэя, который также был одержим своим делом, как и его сводный брат Рико. Кевин с минуту пилил взглядом Натаниэля, пока тот не смел вымолвить и полуслова или хотя бы отвести взгляд от собственных скрещенных рук, внезапно показавшихся куда интереснее, чем этот утомительный диалог. — Ну ты что-то совсем раскис после этого вопроса, — констатировал Кевин, и Натаниэль рискнул поднять на него один глаз, пытаясь придать своему взгляду больше возмущения, чем смущения. — Я думал, мы поговорим с тобой, ты быстрее разберёшься, подойдёшь к Жану — и больше ничего не будет отвлекать вас на репетициях! — О, ну конечно, я не удивлён. Что ещё может волновать Кевина Дэя, кроме репетиций! — пробубнил Натаниэль. — Тогда неинтересно, я пошёл. — Да стой ты, Натаниэль! Перегнул палку, согласен. Дело же совсем не в этом, — он отхлебнул своего неимоверно сладкого латте, а взгляд его зелёных глаз внезапно стал слишком серьёзным. Натаниэль поверженно сел обратно, внимательно изучая лицо товарища. — Вот скажи мне, — только честно, а то знаю я тебя! — чего ты ждёшь в дальнейшем? Натаниэль подумал, что лучше бы ему сейчас пристрелить себя, чем продолжать этот диалог. Он действительно не знал. Окружённый яростным противостоянием с отцом и жертвенной опекой матери, он не имел модели той самой «любви», которую ребёнок должен видеть, чтобы научиться её проявлять. Что может быть «дальше»? Какие действия подразумевает любовь? Нужны ли ей действия? Он так привык просто испытывать это тёплое, яркое, такое правильное и единственно верное чувство. Он привык не требовать от Жана ничего в ответ. Жан просто существует рядом, просто смотрит на него восхищёнными глазами, когда Натаниэль показывает недавно придуманные риффы, просто улыбается ему так восхитительно-искренне, что Натаниэль таял. А что может быть дальше? Он вздохнул. —Немного не понимаю, о чём ты, — самым лучшим решением в этом диалоге для Натаниэля показалось просто притвориться дурачком. Он прекрасно понимал, к чему клонит Кевин, но не понимал, зачем ему это. Кевину, которому, как минимум до этого момента, не было интересно ничего, кроме распевок и голосовых приёмов. Кевину, чьи отношения с людьми заканчивались грубыми замечаниями о неправильной ноте или не том ритме. Зачем такому Кевину Дэю волноваться о том, что думает какой-то там Натаниэль Веснински, который даже гитару держит неправильно, потому что так «удобнее»? — И что, ты так и будешь таять, как снеговик в микроволновке, пока от тебя, кроме лужи из вздохов и намёков, ничего не останется? Если бы к тебе прямо сейчас подошёл Жан и, ну, допустим, обнял? Что бы ты сделал? Пригласил бы на свидание или, может, сказал ни на что не надеяться, а сам бы пошёл плакать в свою комнату, думая, какой же ты идиот? Кевин через шутки и подколы пытался донести до Младшего одну простую мысль: определись со своими намерениями. До того как из-за этого распадётся команда? До того как Натаниэль забьёт на всё и просто уйдёт? До того как Жан устанет от неопределённости? — Я не знаю, — он отодвинул недопитую чашку эспрессо и встал из-за стола. — Пора. На репетицию опоздаем. — Ты всё-таки подумай на эту тему.