Четыре провала Натаниэля Веснински и один поцелуй

— Ты хоть пробовал с ним поговорить? — Натаниэль аж поперхнулся, судорожно глотая воздух и резко отводя взгляд от какого-то пёстрого плаката, вывешенного перед входом в их студию для репетиций. Он изо всех сил постарался придать своему лицу такое невинное выражение, будто последние пять минут он был поглощён исключительно процессом питья воды, а не размышлял о вчерашнем диалоге с Кевином и мучительных раздумиях о том, чего же он, чёрт возьми, ждёт от этого самого «дальнейшего». Слышать подобный вопрос именно от Эндрю Миньярда было как минимум сюрреалистично — просто потому, что сам Эндрю обычно изъяснялся односложно и редко утруждал себя полноценными беседами. — Ты о чём вообще? — нарочито медленно, почти лениво протянул Натаниэль, мысленно дав себе зарок: больше ни на секунду не забываться и не погружаться в размышления в присутствии кого-либо из товарищей по группе. Вдруг в его голове и впрямь зияет невидимая дыра, сквозь которой наружу просачиваются даже самые потаённые и тихо шепчущие фантазии? — О тебе и о Жане. Ты только что все пять минут, не отрываясь, пялился на этот идиотский плакат с барабанами, а глаза у тебя при этом сияли так, словно ты разглядываешь не схематичное изображение ударной установки, а нечто куда более… интимное. Что с тобой происходит, Нил? Натаниэля покорёбило. Использовать против него имя, которое он придумал вместе с Жаном, было очень низко даже для Эндрю. Это было несправедливо. Он с трудом перевёл свой поверженный, почти затравленный взгляд на басиста. Да, это определённо был полнейший провал. Очередной. — Не смотри на меня, как побитый котёнок, — он отвернул лицо Натаниэля от себя и тут же отряхнул руку, словно желая избавиться от ощущения чужой кожи. Миньярд был тем, с кем Веснински в самом начале пробовал что-то вроде «отношений на час» — что-то незначительное и мимолётное. К счастью, оба быстро отказались от этой идеи, по взаимному молчаливому согласию решив просто остаться друзьями. Эндрю, скорее всего, и был первым, кто заметил эти дурацкие, блуждающие где-то в облаках, а не по земле, мечтательные взгляды Натаниэля, направленные на Жана, — он знал его слишком хорошо. Возможно, именно он подтолкнул Кевина к тому диалогу. Младший вздохнул, чувствуя, как по коже бегут неприятные мурашки. — Эх ты, Ромео, — разочарованно протянул Миньярд, качая головой. — Когда и как свою Джульетту собираешься покорять? Или для начала просто поговорить с ней о чём-то… высоком? О твоих чувствах, к примеру? — С чего ты решил, что я собираюсь его покорять? — съехидничал Натаниэль, чувствуя знакомый холодок паники где-то внутри. — По глазам вижу, — язвительность Миньярда не делала ситуацию лучше. Нил лишь сильнее ощущал отчаяние. — Ты прямо по потолку бегать готов, когда Жан тебя хвалит. Всё ещё думаешь скрываться? — Когда ты так говоришь, у меня возникает одно лишь желание — пристрелиться. Эндрю на это лишь театрально закатил глаза, будто это не он затеял этот тягостный разговор, а Натаниэль вдруг начал одержимо вещать о музыкальной теории, и теперь взгляд Миньярда лихорадочно ищет где-то пути к отступлению из этого душного диалога. — О, конечно. Самый блестящий и логичный выход — бахнуть себе пулю в лоб. Быстро, эффективно. Решаешь все свои проблемы одним махом, — голос парня резко стал ледяным, а его следующие слова, как дротики, кольнули где-то выше сердца: — Вот только ты оставишь Жана с чувством вины и непониманием, что конкретно он сделал не так, команда развалится без соло-гитариста и основного саунда, а Натан… — Эндрю сделал паузу, то ли добавляя пафосного драматизма, то ли просто издеваясь над Натаниэлем, — а твой отец будет просто ликовать: наконец-то его драгоценный сыночка понял, что кровавый путь намного эффективнее каких-то там глупых мечтаний о музыкальном будущем! Правда, он, наверное, расстроится, что его сын пристрелил себя, его наследника, а не кого-то, мешающего его заказчику, но кровь будет пролита в любом случае. А он окажется прав. На сто процентов. Натаниэль отшатнулся, словно от пощёчины. Пальцы непроизвольно сжались, скрывая лёгкие периодические подрагивания, а к горлу подкатил ком из тревоги и страха. Каждое слово било по верным точкам: его чувство ответственности перед группой, страх подвести Жана, нежелание приносить отцу удовольствие. Последний аргумент вовсе выводил из колеи. Натаниэль не мог доставить отцу такой радости. Тот просто не заслужил этого. А Младший не был похож на него, чтобы убивать. Даже если себя. Можно справиться и без оружия. Его собственные ежедневные мысли, вырванные из сознания и высказанные Миньярдом, звучали пугающе. Он побледнел и, не сумев вымолвить ни слова, тупо уставился на Миньярда. — Слушай, я тебя понимаю, — парень вздохнул, а его голос неожиданно стал мягче. — Лучше бы тебя убили на месте, чем признаться в таком отвратительном чувстве, да? Тут самому себе страшно сказать, не то что подойти к виновнику таких чувств и разложить всё по полочкам, — он смотрел куда-то мимо Натаниэля. В свои мысли. В давнее прошлое, закрытое плотной пеленой. — Поверь мне, я был в подобной ситуации. Струсил, а потом годами жалел, что так и не подошёл. Не наступай на мои грабли. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, не так ли? Это было сравнимо с тёплым пледом после ледяной проруби под минус тридцать. Неожиданное признание Эндрю заставило шестерёнки в голове Нила заработать с новой мощью. — Он… он же не… — голос Натаниэля сорвался на шёпот. Он сглотнул ком в горле, пытаясь собраться с мыслями. Шок от услышанного постепенно сменялся тяжёлым, давящим осознанием. — Ты прав. Насчёт отца. Этого… этого нельзя допустить. Ни за что. Он поднял на Эндрю взгляд, в котором уже не было прежнего отчаяния, а была лишь усталая, выжженная решимость. — А что, если он… отшатнётся? — выдохнул он свой главный страх, впервые озвучив его вслух не в виде шутки или намёка, а как реальную преграду. — После всего, что он обо мне знает… и чего пока не знает. Эта фраза была уже не попыткой избежать разговора, а первым шагом к нему. Эндрю заставил его не просто испугаться последствий бездействия, а задуматься о конкретном риске действия. И это была уже совсем другая, куда более продуктивная стадия паники. — Если любит, то примет любым? Да и тем более, если он оттолкнёт, то это будет стоить того, чтобы продолжать убиваться и строчить слёзные серенады в голове, которые никогда не выйдут наружу? Натаниэль молча кивнул, всё ещё переваривая сказанное. — Да… Ты прав, — тупо, почти машинально повторил он, а затем, будто поймав вдруг второе дыхание, добавил уже гораздо более твёрдо и решительно: — Я поговорю с ним. Обязательно. После нашего выступления на университетской линейке. Обещаю. — Обещаешь наконец разобраться со своими чувствами до того, как Кевин прибежит ко мне в слезах с жалобами на разваленную из-за твоей любовной лихорадки группу? — уточнил Эндрю, и в уголках его губ заплясала знакомная едкая усмешка. Паника отступила ровно настолько, чтобы Натаниэль смог наконец расслабить плечи и выдохнуть, позволив себе лёгкую, почти неуловимую улыбку в ответ. Он снова кивнул, на этот раз — увереннее. Он обязательно поговорит с Жаном. Сохранит «Воронов» любыми силами. И не даст своему отцу ни малейшего повода для торжества. Оставалось лишь понять, что же, чёрт возьми, он будет говорить Жану. И как подобрать самые нужные, самые верные слова.