Afton's Countdown/Обратный отсчёт Афтона

1983 год. 16 августа. День рождения Бреннана

Утреннее солнце пробивалось сквозь тонкие занавески, наполняя дом тёплым золотистым светом. Лучи играли на стенах, создавая причудливые узоры, которые медленно перемещались по мере того, как поднималось солнце. Элизабет и Бреннан, держась за руки, направлялись на кухню, оживлённо беседуя. Элизабет, как всегда, болтала без умолку, её голос звенел, словно колокольчик. Она рассказывала младшему брату о своих планах на день, о новых мультфильмах, которые она видела по телевизору, и о том, как здорово было бы устроить пикник в саду, украсив его воздушными шарами и лентами. Бреннан слушал сестру очень внимательно, изредка вставляя короткие «да», «угу» и «круто», искренне радуясь её рассказам. Его глаза светились от счастья, а на губах играла лёгкая улыбка. Он обожал сестру и всегда с удовольствием слушал её истории, даже если слышал их уже не раз. Майкл шёл следом, погружённый в тяжёлые размышления. Его мучил вопрос: как Элизабет может быть жива, если по всем расчётам она должна была умереть ещё год назад? Эта мысль не давала ему покоя, словно заноза в сознании. Она переплеталась с другой — о том, как защитить Бреннана от самого себя. Эти размышления терзали его душу, заставляя чувствовать себя виноватым и беспомощным. Он вспоминал все те моменты, когда не смог уберечь брата, когда не заметил признаков надвигающейся трагедии. Постепенно его мысли перетекли к матери и их непростым отношениям. В памяти всплывали фрагменты прошлого, не всегда счастливого. Особенно тяжёлым периодом стали времена после смерти Бреннана, когда мать, казалось, потеряла рассудок от горя. Она постоянно обвиняла Майкла, называя его убийцей, осыпая оскорблениями, которые, к сожалению, были недалеки от правды. Даже до той трагедии их отношения были далеки от идеальных — мать часто игнорировала его, словно забывая о его существовании, потому что он был точной копией отца. Бреннан же, с его чувствительностью и нежностью, всегда привлекал материнское внимание. Элизабет была вылитой матерью, а Бреннан унаследовал её черты лица, хоть и получил отцовский цвет волос. Майкл помнил, как в раннем детстве мать заботилась о нём, пока их семейные отношения не начали рушиться. Когда ненависть к отцу достигла своего пика, она начала игнорировать и старшего сына, словно его не существовало. Странным образом Майкл не мог злиться на мать за это, ведь он и сам испытывал глубокое отвращение к отцу, его экспериментам и странным поступкам. В его голове промелькнула мысль: а что, если мать знала обо всём? Знала об экспериментах отца, о его отвратительных поступках и убийствах детей? Эта мысль заставила его остановиться посреди коридора, замерев на месте. Он прислонился к стене, закрыв глаза. В памяти всплывали обрывки разговоров, странные взгляды матери, её внезапные исчезновения из дома. Может быть, она пыталась что-то выяснить или защитить их? Эти мысли путали его, заставляя чувствовать себя ещё более запутанным. Он пытался собрать воедино все кусочки головоломки, но они никак не складывались в единую картину. Майкл открыл глаза и посмотрел в сторону кухни, где слышался весёлый голос сестры. Она была такой жизнерадостной, но при этом что-то в ней было не так. Что же такого произошло? Какие изменения произошли в этой «альтернативной вселенной»? Эти вопросы не давали ему покоя. Он чувствовал, что должен разгадать эту тайну, но страх перед правдой сковывал его. Медленно направляясь к кухне, он всё ещё был погружён в свои мысли. Возможно, пришло время поговорить с матерью откровенно, узнать правду, какой бы горькой она ни была. Но страх перед её реакцией останавливал его. Он не был уверен, что готов услышать то, что она может сказать. На кухне Элизабет продолжала рассказывать Бреннану истории, не замечая задумчивости брата. Для неё Майкл оставался старшим братом, который иногда бывает строгим, но всегда заботится о них. Она не подозревала о тяжести, которая лежит на его плечах, о тайнах, которые он хранит. Наблюдая за сестрой и братом в дверях кухни, Майкл впервые за долгое время почувствовал, как в его сердце что-то меняется. Он видел, как они счастливы вместе, как искренне любят друг друга, и это пробуждало в нём давно забытые чувства. Может быть, пришло время не только защищать их, но и попытаться построить настоящие отношения с семьёй? Время залечить старые раны и начать всё с чистого листа. Но для этого нужно было разобраться не только с прошлым, но и с настоящим — с отцом, его психически неуравновешенным состоянием, с тем, что происходит в их доме, и с матерью, которая, возможно, хранила больше тайн, чем он мог себе представить. Глубоко вздохнув, Майкл вошёл на кухню. Его взгляд сразу упал на мать, та стояла у плиты, ловко управляясь с приготовлением завтрака. Её рыжие волосы были аккуратно уложены, а на лице играла лёгкая улыбка. От этого привычного, но такого чужого зрелища у Майкла по спине пробежал холодок. Он замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. В памяти мгновенно всплыли картины прошлого: крики, оскорбления, удары. Каждый раз, после трагедии, когда мать видела его, её глаза наполнялись ненавистью. Она обвиняла его в смерти детей, и Майкл позволял ей это делать, потому что знал — это единственный способ уберечь её от самого страшного. Сейчас же она выглядела совершенно иначе. Не было той испепеляющей ненависти в глазах, не было сгорбленных плеч и дрожащих рук. Она выглядела почти счастливой. Это несоответствие с его воспоминаниями заставило Майкла поёжиться. Он стоял неподвижно, наблюдая за матерью. Она не замечала его присутствия, полностью погружённая в процесс готовки. Её движения были плавными и уверенными, совсем не такими, какими он помнил их в последние годы. В те страшные дни она либо лежала в постели, погружённая в своё горе, либо бросалась на него с обвинениями. Майкл невольно отступил назад, готовый в любой момент убежать, спрятаться в своей комнате, как делал это раньше. Его тело помнило каждую обиду, каждое оскорбление, каждое прикосновение её рук. Он до сих пор хранил на себе следы тех побоев, хотя раны давно зажили(тут в метафорическом смысле имеется ввиду). В его памяти ожили картины прошлого: тёмная комната, где он прятался днями напролёт, питаясь лишь водой; плюшевый Фредбер, которого он забрал у Бреннана, ставшего теперь лишь воспоминанием; бесконечные кошмары, от которых он просыпался в холодном поту. Отец в те дни только усугублял ситуацию, манипулируя им, унижая при каждом удобном случае. Майкл позволял матери вымещать на себе злость и боль, потому что знал — это лучше, чем если она причинит вред себе. Он жил в постоянном страхе и вине, почти не ел, не спал, но продолжал нести этот груз. Два долгих года он существовал в этом аду, пока мать не нашла свой собственный способ сбежать от боли. А он остался один на один с отцом, который продолжал использовать его чувство вины как оружие. Сейчас же, глядя на Одри, которая готовила завтрак для семьи, Майкл не знал, что чувствовать. Это была не та женщина, которую он помнил. Это была не та мать, которая могла в любой момент наброситься на него с обвинениями. И это пугало его даже больше, чем её гнев. Он стоял в тени дверного проёма, наблюдая за ней, пытаясь понять, в какой реальности находится сейчас. В этой версии событий мать была жива, сестра была жива, а Бреннан... Бреннан тоже был жив. Но как такое возможно? И почему мать ведёт себя так, будто ничего не произошло? Медленно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого нового мира, Майкл сделал шаг вперёд. Его взгляд упал на плюшевого Фредбера, который лежал на столе. Игрушка, которую он когда-то забрал у брата, теперь была здесь, целая и невредимая. Это было последней каплей. Майкл закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Он не знал, что делать в этой новой реальности, где всё было не так, как он помнил. Но одно он знал точно — он должен был разобраться в происходящем, прежде чем что-то предпринимать. Он стоял неподвижно, пытаясь справиться с накатывающей волной паники. Сначала это было едва заметное покалывание в пальцах, лёгкая дрожь в коленях, но постепенно ощущение усиливалось, словно невидимая сила сжимала его изнутри. В голове начал нарастать странный шум — сначала тихий, похожий на далёкий шёпот, он быстро перерос в какофонию голосов. Они шептали что-то неразборчивое, но каждое слово казалось пропитано ядом. Обидные фразы, оскорбления, обвинения — всё то, что он слышал от матери в самые тёмные дни своей жизни, теперь возвращалось к нему, многократно усиленное. Даже с закрытыми глазами он чувствовал, как мир вокруг начинает искажаться. Комната словно пульсировала, мебель расплывалась перед внутренним взором, а кухня, которая должна была быть знакомым и безопасным местом, превратилась в логово кошмаров. Дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Воздух будто загустел, отказываясь проникать в лёгкие. «Только не сейчас, блять, не сейчас», — билась в голове единственная мысль, но она тонула в море других, более громких и агрессивных. Его правая рука машинально вцепилась в собственные волосы, сжимая их до боли, но он не чувствовал этой боли — ничто внешнее не могло пробиться сквозь стену внутреннего хаоса. Левой рукой он вцепился в дверной косяк, словно это было единственное, что удерживало его от падения в бездну. Мысли в его голове стали оглушительно громкими. Они звучали как крики, как обвинения, как приговор. Он хотел заткнуть уши, но не мог пошевелиться. Разум затуманивался, сознание грозило отключиться, но паническая атака только усиливалась. Каждое дыхание давалось с трудом, будто кто-то невидимый сжимал его горло. Голоса в голове становились всё громче, их было невозможно игнорировать. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, как слабеют пальцы, вцепившиеся в косяк. Майкл был полностью поглощён своим внутренним кошмаром, отрезан от реальности, от кухни, от матери, от сестры и брата. Он тонул в собственных страхах и воспоминаниях, не в силах выбраться на поверхность. Майкл всё глубже погружался в пучину своего кошмара, когда Элизабет первой заметила неладное. Её острый детский взгляд уловил странное поведение брата, и она замерла, широко раскрыв глаза от испуга. — Майкл? — тихо позвала она, но он не откликнулся, будто находился в каком-то параллельном мире. Бреннан, стоявший рядом, тоже почувствовал неладное. Его маленькие ручки вцепились в юбку сестры, а сам он испуганно смотрел на старшего брата, не понимая, что происходит. В его глазах читался неподдельный страх — он никогда раньше не видел Майкла в таком состоянии. Одри, которая всё это время готовила завтрак, наконец оторвалась от плиты. Её профессиональный взгляд врача мгновенно оценил ситуацию. Она узнала симптомы панической атаки — то, с чем сталкивалась не раз за годы своей практики. Как опытный врач, она знала, что нужно действовать быстро и правильно. — Дети, отойдите немного, — мягко произнесла она, опускаясь на корточки перед Элизабет и Бреннаном. — Всё будет хорошо, просто вашему брату нужно немного помочь. Элизабет хотела возразить, но материнский тон не допускал неповиновения. Она лишь крепче прижала к себе брата, чувствуя, как его маленькое сердечко колотится от страха. В её душе боролись противоречивые чувства — желание помочь и страх перед непонятным состоянием брата. Одри медленно подошла к Майклу, стараясь не делать резких движений. Она помнила, как жестоко обращалась с ним в прошлом, как игнорировала его проблемы, предпочитая уделять внимание младшим детям. Особенно её беспокоила Элизабет, которая слишком интересовалась машинами отца, что пугало Одри до глубины души. Но сейчас, глядя на страдания сына, все старые обиды и ошибки казались особенно болезненными. — Майкл, слышишь меня? — тихо произнесла она, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Дыши со мной. Вдохни глубоко... и выдохни. Её голос, хоть и негромкий, пробился сквозь стену паники. Она осторожно положила руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы сына. В последнее время между ними начали происходить удивительные перемены — они постепенно учились понимать друг друга. Одри сразу же открыла окно, чтобы обеспечить доступ свежего воздуха, и попросила Бреннана принести бумажный пакет. Она продолжала говорить с Майклом, объясняя, что это всего лишь приступ панической атаки, что реальной угрозы его жизни нет, и старалась переключить его внимание, рассказывая о чём-то спокойном и приятном. — Давай, сынок, — прошептала она, — я здесь. Ты в безопасности. Просто дыши. Она помогла ему взять бумажный пакет и начала показывать, как правильно дышать — глубоко и размеренно. Её слова, словно якорь, начали медленно возвращать Майкла к реальности, вырывая из пучины его кошмаров. Она продолжала говорить с ним, используя все свои профессиональные навыки, чтобы помочь ему справиться с приступом, одновременно поддерживая тактильный контакт. Одри вспомнила, как раньше полностью отвернулась от него, когда должна была оберегать его так же, как Элизабет и Бреннана. Это было непростительно, но сейчас появился шанс всё исправить. И она была готова использовать этот шанс, несмотря ни на что. Постепенно, очень медленно, напряжение в его теле начало спадать. Она продолжала говорить с ним спокойным тоном, пока его дыхание не стало ровным, а тело не расслабилось. Постепенно голос матери начал пробиваться сквозь пелену паники. Майкл всё ещё находился где-то на грани реальности, но её слова, словно спасительные нити, медленно вытягивали его из пучины страха. Он слышал её спокойный, уверенный тон, чувствовал тепло её руки на своём плече, но разум всё ещё сопротивлялся возвращению в действительность. Его тело оставалось напряжённым, как струна, готовой вот-вот лопнуть. Дыхание понемногу становилось ровнее, хотя воздух по-прежнему будто застревал в горле. Майкл ощущал себя подвешенным между двумя мирами — тем, где царили кошмары, и тем, где была его семья. Он слышал голоса сестры и брата, чувствовал движение воздуха от открытого окна, но всё ещё не мог полностью вернуться в настоящее. Его сердце билось неровно, то ускоряясь, то замедляясь. Одри, видя, что состояние сына постепенно улучшается, но он всё ещё находится в полуобморочном состоянии, мягко подвела его к раковине. Майкл, всё ещё дрожащий и потерянный, напрягся всем телом, когда мать приблизилась к нему с мокрыми руками. В его сознании промелькнула мысль, что сейчас произойдёт что-то страшное. Его глаза расширились от страха, хотя он сам не понимал почему. В тот момент, когда холодная вода коснулась его лица, Майкл резко втянул воздух, словно его ударило током. Его тело дёрнулось, но вместо ожидаемого ужаса он почувствовал, как постепенно возвращается осязание, как проясняется сознание, как воздух наконец-то свободно проходит в лёгкие. Одри аккуратно провела рукой с водой по его лицу, умывая его, и каждый её жест был наполнен заботой и нежностью. Одри, наблюдая за сыном, не могла понять причины его внезапного приступа. Её длинное округлое лицо с россыпью веснушек выражало глубокую озабоченность. Изумрудно-зелёные глаза, обычно тёплые и заботливые, сейчас казались пронзительно-серьёзными, словно пытались заглянуть в самую глубину души Майкла. Она внимательно следила за каждым его движением, за каждым изменением в выражении лица. «Что могло вызвать такую реакцию? — размышляла она. — Что послужило триггером?» Её мысли метались, пытаясь найти ответ. Внезапно её осенила догадка — а что если триггером стала она сама? Этот вопрос не давал ей покоя. Когда Майкл испуганно посмотрел на неё, увидев серьёзное выражение её лица, изумление отразилось на её собственных чертах. Она не была глупой — сразу поняла, что, возможно, именно она является тем самым триггером. Но почему? Где она допустила ошибку? Почему сын боится её? Или дело не в ней? Эти вопросы терзали её сознание, заставляя чувствовать себя виноватой. Майкл, заметив растерянность и тревогу на лице матери, решил её успокоить. Он тихо произнёс, что с ним всё в порядке, и отошёл от раковины, присаживаясь рядом с сестрой. Его голос звучал хрипло, но уже более уверенно. Элизабет, всё это время наблюдавшая за происходящим, облегчённо вздохнула, увидев, что брат пришёл в себя. Одри понимала, что им с сыном предстоит серьёзный разговор. Она должна узнать, что тревожит его, какие демоны преследуют в его сознании. Она чувствовала, как внутри неё растёт тревога за его душевное состояние. Пока же она молча наблюдала за сыном, стараясь запомнить каждую деталь его состояния, каждый жест, каждое движение. В её душе росло твёрдое решение сделать всё возможное, чтобы помочь ему справиться с его страхами и тревогами. Она больше не могла допустить, чтобы её сын страдал в одиночку. А сам Майкл сидел за столом, рассеянно водя ложкой по тарелке с яичницей. Его разум постепенно прояснялся после недавнего приступа, но он не замечал, как в глубине сознания что-то неуловимо менялось. Воспоминания словно перестраивались, но он не придавал этому значения, поглощённый текущими мыслями. Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на своих чувствах, они словно ускользали, превращаясь в нечто более светлое и приятное. Он продолжал смотреть в тарелку, и вдруг его внимание привлекло нечто необычное — яичница была оформлена в форме улыбающегося смайлика. Майкл на мгновение задумался, но тут же отмахнулся от странной мысли — мама всегда старалась готовить с любовью, и такие милые детали были для неё естественны. Он вспомнил, как в детстве она часто делала подобные сюрпризы, хотя сейчас эти воспоминания казались немного размытыми. Тёплое чувство разлилось в груди, когда он посмотрел на этот простой, но значимый жест. Мысли плавно перетекли к отцу — Уильям всё так же оставался тем ещё мудаком, но теперь это словно отходило на второй план. Главное — что Элизабет отдалилась от него и начала проводить больше времени с семьёй. Майкл всегда обожал сестру. Она была похожа на маму — те же веснушки, те же зелёные глаза, та же доброта. Она никогда не отвергала его, всегда находила время для брата. Он с удовольствием разрешал ей красить себя, рисовал для неё разные картинки, помогал с уроками. Их связь всегда оставалась крепкой, и сейчас, глядя на неё, сидящую рядом, он чувствовал, как внутри разливается тепло. Постепенно он начал осознавать, как сильно изменилась их семейная динамика. Именно благодаря Элизабет между ним и мамой восстановилось то тепло, которого так не хватало раньше. Теперь их отношения напоминали настоящую связь матери и сына. Он вспомнил, как раньше они почти не разговаривали, а теперь делились всеми новостями и переживаниями. Майкл улыбнулся, глядя на улыбающийся смайлик из яичницы. Возможно, эти изменения к лучшему. Пусть не всё идеально, но семья становится крепче, а это главное. Он не замечал, как с каждым мгновением его воспоминания подстраивались под новую реальность, делая её более светлой и тёплой. В голове промелькнули обрывки старых воспоминаний, но они быстро растворялись в новых, более приятных образах. Он вспомнил, как мама раньше редко проявляла заботу, но сейчас эти воспоминания казались лишь плодом его воображения. Вместо этого он видел, как она улыбается, как нежно смотрит на него, как старается сделать их жизнь лучше. Элизабет, заметив его задумчивость, легонько толкнула его локтем: — О чём задумался, братишка? Майкл встрепенулся и посмотрел на сестру: — Да так, ни о чём. Просто думал о сегодняшнем дне. Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько понимания, что он почувствовал, как последние остатки тревоги растворяются в воздухе. Может быть, всё действительно будет хорошо. Может быть, их семья наконец-то обретёт то счастье, о котором они так долго мечтали. А главное — они научились ценить моменты, проведённые вместе, и поддерживать друг друга в любой ситуации. Но почему-то Майкл продолжал сидеть за столом, погружённый в странное, двойственное состояние. Что-то неуловимо менялось в его сознании, словно невидимый художник переписывал старые картины его памяти, но не все мазки ложились ровно. В голове клубились противоречивые мысли, будто фрагменты разных реальностей пытались ужиться вместе. Он замечал, как некоторые воспоминания становились ярче и чётче, а другие, напротив, тускнели и размывались. Вместо мрачных картин прошлого всплывали новые образы: мама, улыбающаяся ему; Элизабет, играющая с семьёй; его собственные добрые поступки по отношению к младшему брату. Но где-то на задворках сознания всё ещё жили тени прежних воспоминаний, не желающие исчезать окончательно. Майкл чувствовал странное раздвоение. С одной стороны, ему становилось легче — будто панические атаки будут случаться реже, а вот страхи заметно отступали. С другой — его не покидало ощущение неправильности происходящего. Он ловил себя на мысли, что что-то важное ускользает от его понимания, словно пазл не складывается до конца. В его сознании всё ещё жили обрывки старых воспоминаний — моменты, за которые он чувствовал вину, события, которые не мог забыть. Они словно сопротивлялись изменениям, пытаясь сохранить свою реальность. Но постепенно их становилось меньше, а новые, светлые воспоминания занимали их место. Он понимал, что что-то происходит с его памятью, но не мог объяснить природу этих изменений. Словно невидимая сила аккуратно переписывала страницы его жизни, убирая острые углы и делая историю более цельной. Особенно это касалось последних лет — с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Майкл замечал, как меняется его отношение к брату. Те горькие чувства, которые когда-то разъедали его душу, постепенно растворялись. Страх перед аниматрониками, преследовавший младшего брата, тоже исчезал — ведь теперь не было той трагедии, что породила этот страх. Но даже в этом новом, более светлом мире, он не мог полностью избавиться от тяжести прошлого. Вина за то, чего, возможно, никогда не было, всё ещё давила на плечи. Осколки старых воспоминаний, словно острые осколки стекла, иногда ранили его душу, напоминая о чём-то важном, что он почти забыл. Мир вокруг него словно подстраивался под новую версию реальности, аккуратно стирая несоответствия. Но Майкл чувствовал: это не его выбор. Что-то большее, чем он сам, переписывало его судьбу, меняя не только воспоминания, но и саму ткань реальности. И хотя ему становилось легче, он не мог избавиться от ощущения, что платит за это спокойствие слишком высокую цену — ценой собственной памяти. Майкл поднял глаза на семью, собравшуюся за столом. Мама что-то негромко рассказывала, Элизабет смеялась, а младший брат с интересом слушал их разговор. Всё выглядело так, будто ничего плохого никогда не случалось. Но внутри него по-прежнему жила тревога, словно маячок, указывающий на то, что реальность не так проста, как кажется. Он машинально потрогал карман рубашки, где обычно хранил небольшой блокнот с записями. Странно, но сегодня блокнота там не оказалось. Может, оставил в комнате? Или просто забыл взять? Майкл не придал этому большого значения — сейчас его больше занимали собственные мысли. Что-то подсказывало ему, что перемены только начинаются. Эти странные трансформации в памяти, ощущение раздвоенности — всё это было лишь началом чего-то большего. Он чувствовал, как тонкая грань между реальностью и воспоминаниями становится всё более зыбкой, словно туман, который может рассеяться в любой момент, обнажив истинную картину происходящего. Майкл решил, что нужно быть внимательнее. Записывать всё, что кажется странным, отмечать малейшие несоответствия. Возможно, это единственный способ сохранить связь с реальностью и не утонуть в море чужих манипуляций с его памятью. Он незаметно достал телефон и открыл заметки, собираясь зафиксировать свои мысли, но экран остался чёрным. Батарея разрядилась. Майкл нахмурился, убирая телефон обратно в карман. Мелочь, но она добавила ещё одну каплю в чашу его растущего беспокойства. «Нужно будет разобраться со всем этим позже», — подумал он, снова обращая внимание на семью. Сейчас важно было оставаться частью этого момента, этой новой реальности, какой бы искусственной она ни казалась. Когда все закончили есть, Одри, как обычно, взялась за уборку. Она методично собрала всю посуду и отнесла её в раковину, где принялась мыть, напевая себе под нос незатейливую мелодию. Её движения были плавными и привычными, словно она выполняла этот ритуал сотни раз. — Дети, нам всем нужно принарядиться для сегодняшнего праздника, — объявила она, не оборачиваясь. — Бреннан, иди ко мне, мой хороший, мама поможет тебе одеться, — с этими словами она подхватила младшего сына на руки и направилась с ним наверх, бормоча что-то ласковое. Когда она обратилась к старшим детям, её голос стал чуть строже: — Майкл, Элизабет, наденьте что-нибудь приличное и чистое. Особенно это касается тебя, Майкл. Майкл понял намёк. Он знал, что в его шкафу вряд ли найдётся что-то подходящее для «праздничного наряда». С тяжёлым вздохом он побрёл вслед за сестрой, которая уже убежала в свою комнату, чтобы выбрать наряд. Поднявшись на второй этаж, он остановился перед своей дверью. В голове проносились мысли: «Бля, ну вот какого хрена? Опять этот чёртов праздник. И что мне надеть? В моём шкафу, наверное, вообще нет ничего приличного». Он вошёл в комнату и направился к шкафу. С очередным вздохом открыл дверцы, готовясь к худшему. И действительно — внутри царил полный бардак. Вещи были свалены как попало, некоторые свисали с вешалок, другие валялись на полу. «Твою ж мать, как в этом вообще что-то найти?» — пронеслось в голове у Майкла. Он начал медленно перебирать содержимое шкафа, пытаясь отыскать что-нибудь подходящее. Старые футболки, рваные джинсы, пара выцветших рубашек... Ничего из этого даже близко не подходило под определение «праздничного наряда». Майкл продолжал копаться в своих вещах, чувствуя, как нарастает паника. Времени оставалось всё меньше, а решение так и не находилось. Он понимал, что придётся как-то выкручиваться, но пока что в голову не приходило ни одной толковой идеи. Майкл продолжал копаться в шкафу, чувствуя, как время неумолимо тикает. Паника нарастала, но он понимал — нужно действовать. Решительно вздохнув, он начал методично перебирать вещи, выбрасывая неподходящее на пол. Куча на полу росла, но это его не беспокоило — сейчас главное было найти что-то приличное. Среди вороха старых вещей его взгляд зацепился за белую футболку. Она выглядела чистой, и, что самое удивительное, от неё исходил знакомый аромат — отцовский одеколон. Майкл улыбнулся, вспомнив, как тайком брал его флакон и брызгал на свои вещи. Тогда это был его секрет успеха — девушки сходили с ума от этого запаха, а парни уважительно кивали, считая его настоящим мачо. Футболка оказалась с принтом — яркая надпись «JUST DO IT» красовалась на груди. Такая мода была очень популярна среди американских подростков в восьмидесятых, и эта вещь была настоящим сокровищем. Майкл повесил её на спинку стула, решив, что наденет именно её. Продолжая поиски, он обнаружил клетчатую рубашку — тёмно-синюю, в классическом стиле. Она была немного мятой, но вполне пригодной для ношения. Майкл вспомнил, что такие рубашки были очень популярны среди подростков в их время — их часто носили расстегнутыми поверх футболок, иногда добавляя подтяжки для создания модного образа. Наконец, его взгляд упал на джинсовые шорты — не самые модные, но вполне приличные. Они были из плотной ткани с заклёпками на карманах — типичный атрибут подростковой моды восьмидесятых. Рядом нашлись и носки — не новые, но целые, без дырок, что уже было неплохо. Майкл начал одеваться, чувствуя, как постепенно успокаивается. Может, этот праздник не будет таким ужасным, как он думал. По крайней мере, теперь у него было что надеть — настоящая модная комбинация: футболка с культовым слоганом, клетчатая рубашка, шорты и аккуратные носки. Он посмотрел на себя в зеркало и, хотя не был в восторге от своего вида, решил, что сойдёт. В конце концов, главное — что он постарался. Майкл оглядел себя в зеркале и вдруг понял — что-то не так. Его образ казался незавершённым, будто чего-то не хватало. Того самого, что делало его настоящим подростком восьмидесятых. Его взгляд упал на тумбочку. Да, именно там должно быть то, что дополнит его облик. Подойдя ближе, он машинально бросил взгляд в сторону, где всего несколько часов назад выбросил маску Фокси. К его удивлению, сломанная маска всё ещё лежала там. Майкл нахмурился, но быстро отвёл глаза, возвращая внимание к тумбочке. Присев на корточки, он выдвинул верхний ящик. Внутри царил беспорядок — какие-то безделушки, мусор, старые записки. Среди этого хаоса, в самом дальнем углу, он заметил свёрнутые и смятые листы бумаги. Это были его рисунки и зарисовки — некоторые почти раздавлены под тяжестью других вещей. Майкл мельком взглянул на них, но сейчас было не время вспоминать о своём творчестве. Первым делом его руки нащупали кожаный ремень. Шорты действительно немного спадали, и это было неудобно. Быстро надев его, он отрегулировал так, чтобы шорты держались надёжно, но не впивались в тело. Далее его взгляд упал на россыпь массивных браслетов — чёрных, украшенных звенящими металлическими вставками. Рядом лежали цепочки, которые нужно было надеть на шею. Майкл поморщился — как он мог носить всё это раньше? Эти украшения казались ему сейчас нелепыми и вычурными. Порыв было сбросить всё это с себя был почти непреодолимым. «Зачем мне эта мишура?» — пронеслось в голове. Но он понимал — нельзя. Любой необычный поступок может разрушить хрупкое равновесие этой реальности. Скрепя сердце, он надел все эти аксессуары. Браслеты звякнули, цепочки скользнули по груди. В зеркале отражался типичный подросток восьмидесятых — с головы до ног соответствующий моде того времени. Его лицо, с тёмными кругами под глазами и усталым выражением, только дополняло образ. Это было типично для подростка, который, вероятно, засиживался допоздна за рисунками или другими занятиями. Единственное, что всё ещё казалось неправильным — его причёска. Слишком аккуратные, ухоженные волосы никак не вязались с образом бунтаря. Майкл запустил пальцы в волосы, старательно взъерошивая их. Он пытался создать ту самую небрежную укладку, которая была так популярна среди парней в восьмидесятых — с начёсом на лбу и слегка растрёпанными прядями на затылке. Теперь он выглядел как настоящий подросток своего времени. Даже слишком настоящий, если задуматься. ***** Майкл оделся и провёл следующие десять минут в странном состоянии. Его разум был сильно запутан, мысли кружились, как вихрь, не давая ему сосредоточиться. Он пытался собрать воедино обрывки воспоминаний, но они ускользали, словно песок сквозь пальцы. В какой-то момент он решил, что нужно зафиксировать свои мысли — написать или нарисовать то, что терзало его сознание. Он взял блокнот и ручку, но вместо чётких записей на бумаге появлялись лишь хаотичные линии и символы. Его рука дрожала, а разум метался между реальностью и воспоминаниями. Спустя несколько минут он застыл, пялясь в одну точку. Его глаза были широко открыты, но он не видел ничего вокруг — только образы и сцены, проносившиеся в его голове. Разум пытался соединить разрозненные фрагменты, но чем больше он думал, тем сильнее запутывался. «Что со мной происходит?» — прошептал он, сжимая блокнот так сильно, что пальцы побелели. Но ответа не было. Только тишина и гул в голове, напоминающий шум прибоя, разбивающегося о скалы. Он понимал, что должен разобраться в происходящем, иначе рискует потерять себя окончательно. Но как? Как распутать этот клубок противоречий и воспоминаний? Майкл закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, но образы продолжали преследовать его, не давая покоя. Майкл сидел на краю кровати, блокнот на коленях, ручка замерла в воздухе. Он собирался записать всё: разрозненные обрывки памяти, этот проклятый ресторан в двадцати минутах езды, но вместо букв на бумагу ложились линии. Сначала неосознанно — каракули по краю страницы. Потом чётче. Острые углы, клыки, пустые глазницы. «Чёрт...» — рука дрогнула, прочертив длинную царапину через полстраницы. Он хотел нарисовать Бреннана. Получился Фредбер. Искажённая морда аниматроника заползала на рисунок матери — её лицо, обычно мягкое, теперь было перекошено в крике. Рыжие пряди Элизабет сплетались в провода, обвивая шею маленького Бреннана на картинке. Майкл резко перевернул страницу, но пальцы уже выводили новое: он сам, с руками, залитыми красным, а вокруг — Джереми и другие, их лица стёрты, как старые фотографии. «Мы не договаривались...» — мысль билась, как муха в стекло. Он помнил смех в пиццерии, как Бреннан тянулся к Фредберу с восторгом, как они с друзьями... Нет. Стоп. Этого не было. Или было? В его голове всплывали два сценария одновременно: в одном они планировали «шутку» утром, в школьном дворе, шепчась за углом; в другом — всё произошло спонтанно, будто кем-то направляемое. Блокнот захлопнулся с глухим стуком. Майкл впился пальцами в обложку, чувствуя, как под ногтями шевелится что-то липкое — не чернила, а что-то тёплое, живое. Галлюцинация? Он резко отдёрнул руку. На странице, пропитанной воображаемой кровью, проступил новый рисунок: мать держит сумку, но из неё вываливаются не вещи, а кости. Мелкие, детские. «Хватит» — он швырнул блокнот в стену. Тот приземлился рядом с маской Фредбера, и на секунду показалось, что оба предмета слились в одно — бумажный лист с нарисованной пастью впился в пластиковую морду. Майкл зажмурился. Когда открыл глаза, маска лежала как обычно, но в горле стоял ком: на её щеке теперь была царапина, точь-в-точь как та, что он оставил на стене. Шаги в коридоре. Голос матери: «Майкл, ты готов? Мы скоро выезжаем». Он не ответил, подбирая блокнот дрожащими руками. На последней странице, там, где должен был быть список «странных моментов», красовался автопортрет: он сам, с пустыми глазницами, а изо рта у него торчала рука Бреннана. «Это не я. Это не я...» — он вырвал лист, смял, сунул в карман. Но даже через ткань бумага жгла кожу, будто напоминала: память — тоже бумага. Её можно порвать. Переписать. Или сжечь. Когда он вышел в прихожую, мать улыбалась, поправляя воротник Бреннану. Тот сиял, сжимая в руках новую игрушку — миниатюрного Фредди. «Не подходи к Фредберу» — Майкл схватил брата за плечо, слишком резко. Бреннан взвизгнул. — Ты чего, Майкл? — Одри нахмурилась. Он отпустил, бормоча что-то про «осторожность». В кармане смятый рисунок шевелился, как живой. Майкл понял: чтобы спасти свою семью, придётся не просто изменить прошлое. Придётся разорвать то, что сшивает лоскутное одеяло его памяти. Даже если под ним окажется бездна. Майкл стоял в прихожей, всё ещё сжимая в кармане смятый рисунок. Его разум крутился, как заржавевший механизм, не в силах сложить воедино обрывки воспоминаний. Где правда? Где ложь? Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, но нужно было держаться. Одри внимательно наблюдала за сыном. Её материнский инстинкт кричал об опасности. С самого утра Майкл был не в себе — бледный, дёрганый, говорил невпопад. Элизабет, заметив это, тихонько подошла к брату и взяла его за руку, словно пытаясь передать свою поддержку. Майкл наклонился и ободряюще улыбнулся младшей сестре, но тут же снова погрузился в свои мысли. — Майкл, ты точно в порядке? — в её голосе проскользнула тревога. Он кивнул, но слишком резко, выдавая своё состояние. Одри закусила губу. Позже. Она поговорит с ним позже. Сейчас главное — праздник. Семья вышла из дома и направилась по знакомой тропинке к пиццерии. Всего пара минут ходьбы — и они окажутся на месте. Майкл машинально считал шаги, пытаясь сосредоточиться на чём-то конкретном, но мысли всё равно разбегались в разные стороны. Элизабет весело подпрыгивала рядом, рассказывая какую-то историю про своих кукол, но её слова до Майкла доносились словно сквозь туман. В двух минутах ходьбы показалась знакомая вывеска пиццерии. Одри напряжённо молчала. Её раздражала необходимость сообщать Уильяму об их планах. Этот человек... Когда-то она была влюблена в него без памяти. Выходя замуж, она была на седьмом небе от счастья, верила каждому его слову, восхищалась им. Но потом... потом он изменился. Или, может, он всегда был таким, просто умело притворялся хорошим? «Проклятый Уильям», — мысленно выругалась она, крепче сжимая руку Бреннана. Ей претило отчитываться перед ним, как перед каким-то начальником. Но правила игры требовали этого. Хотя в глубине души она мечтала однажды высказать ему всё, что думает. В пиццерии было шумно и людно. Элизабет уже заметила своих друзей и радостно помахала им рукой. Она часто бывала здесь и знала многих детей, с которыми играла во время визитов. Одри глубоко вздохнула, готовясь к неизбежному разговору. Уильям всегда появлялся здесь в это время — его своеобразная проверка, как будто он имел право контролировать каждый их шаг. «Ничего, — подумала она, — сегодня мы сделаем этот день особенным для Бреннана. А потом... Потом я разберусь со всем остальным». Майкл всё ещё молчал, погруженный в свои мысли. Его мать это заметила, но сейчас не время. Сначала праздник. А потом... Потом она вытрясет из него всю правду, чего бы ей это ни стоило. Ради своих детей она была готова на всё. Даже терпеть присутствие человека, который когда-то был её миром, а теперь стал её кошмаром. Когда семья вошла в пиццерию, контраст между ними сразу бросался в глаза. Одри выглядела как воплощение элегантности восьмидесятых: строгое платье-футляр приглушённого синего цвета, подчёркивающее её фигуру, аккуратные туфли на невысоком каблуке. Её волосы были собраны в простой, но изысканный пучок, ни одна прядь не выбивалась из причёски. Минимальное количество украшений — лишь тонкие золотые серьги и изящное кольцо с небольшим камнем. Элизабет, словно маленькая принцесса, порхала рядом в нежно-розовом платье из лёгкой ткани. Платье было простым, без лишних деталей, но выглядело очень мило. Её любимый красный бант украшал макушку, а на ногах поблёскивали лакированные туфельки в тон. Девочка специально выбрала не слишком яркий наряд, чтобы не затмевать именинника. Бреннан выглядел как настоящий маленький джентльмен. Его обычная футболка и шорты были идеально выглажены, носки аккуратно заправлены в кроссовки. Волосы, как всегда, были немного растрёпаны, но сегодня это казалось частью его очарования. В руках он крепко держал своего верного друга — игрушку Фредбера, с которой не расставался ни на минуту. И только Майкл резко выделялся на фоне этой идиллической картины. На нём были джинсовые шорты и футболка с броским принтом, поверх которой небрежно накинута клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Металлические цепочки на шее и ремне, кожаные браслеты с металлическими вставками позвякивали при каждом движении, создавая раздражающий звук. Его растрёпанные волосы и свободный стиль одежды словно кричали о бунте против той идеальной картинки, которую пыталась создать семья. Официанты, привыкшие к этой семье, всё же не могли не заметить, насколько разным было настроение каждого члена семьи. Пока Элизабет радостно здоровалась со знакомыми, а Бреннан с нетерпением ждал своего праздника, Майкл продолжал погружаться в свои мрачные мысли, чувствуя себя чужим среди родных людей. Майкл постепенно приходил в себя. То, что происходило с ним в комнате, казалось теперь далёким кошмаром. В помещении, где он находился сейчас, воздух был другим — более реальным, осязаемым. Галлюцинации, терзавшие его в спальне, отступили, оставив после себя лишь неприятный осадок и смятый листок в кармане. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собрать разрозненные мысли в единое целое. Некоторые воспоминания словно растворились в тумане, но оставшиеся наконец-то выстроились в более-менее понятную цепочку. То, что исчезло, больше не тревожило его — мозг словно стёр ненужные фрагменты, оставив лишь то, что имело значение. Опершись о стену, он наблюдал за семьёй. Элизабет весело болтала с подругами, Бреннан, сияя от счастья, крутился возле сцены с другими детьми, где выступали аниматроники. Спринг Бонни и Фредбер, как всегда, исполняли свои незатейливые песенки, пытаясь развлечь немногочисленных посетителей. Майкл знал — пиццерия держится на плаву лишь по инерции. Случившиеся здесь происшествия должны были давно закрыть заведение, но Freddy Fazber company уже выкупила компанию и наняла владельцев этой пиццерии(его отца и Генри). Впрочем, сейчас это мало его волновало. Его взгляд то и то возвращался к Фредберу, и каждый раз по телу пробегала неприятная дрожь. Аниматроник на сцене казался безобидным — пел, двигался, развлекал детей. Но Майкл помнил свои видения, помнил искажённые лица в своих снах, помнил кровь, пролитую Бреннаном по его вине. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать эти образы, но они, словно назойливые мухи, кружились перед внутренним взором. Глубокий вдох, медленный выдох. Мысли постепенно успокаивались. Он больше не чувствовал того всепоглощающего хаоса, что царил в его голове совсем недавно. Теперь он просто стоял в стороне, наблюдая за праздником, который старался испортить своими мрачными мыслями. «Может, это просто нервы?» — промелькнула слабая надежда. Но всё гораздо сложнее. Значительно сложнее.