Afton's Countdown/Обратный отсчёт Афтона

Время текло медленно, словно густой мёд. Прошло около получаса, прежде чем атмосфера в пиццерии была нарушена резким звуком хлопнувшей двери. Из кабинета Уильяма выскочила взбешённая Одри. Её лицо пылало от гнева, а губы были плотно сжаты. Она громко выругалась, не стесняясь в выражениях, чем заставила обернуться нескольких посетителей. Майкл, всё это время стоявший у стены и наблюдающий за всем происходящем, заметил, как резко изменилась обстановка. Элизабет продолжала беззаботно болтать с подругами, не подозревая ни о чём, а Бреннан, заворожённый выступлением аниматроников, крутился возле сцены. Одри, не теряя ни секунды, метнулась к сыну. Она подхватила Бреннана на руки и быстрым шагом направилась в сторону Майкла, который стоял в компании своих друзей. Её движения были резкими, выдавая внутреннее напряжение. По пути к выходу она схватила за руку ничего не понимающую Элизабет. Дети, почувствовав неладное, притихли. В машине, припаркованной возле дома, воцарилась гнетущая тишина. Одри, усадив детей на заднее сиденье, не смогла сдержать эмоций — её рука с силой опустилась на руль. Майкл, Элизабет и Бреннан переглянулись, обеспокоенно глядя на мать. Но уже через мгновение Одри взяла себя в руки. Она глубоко вздохнула, поправила зеркало заднего вида и, взглянув в него, привела в порядок свой внешний вид. Слабая улыбка коснулась её губ, когда она обернулась к детям. — Простите меня, — тихо произнесла она. — Сегодня просто очень тяжёлый день. Стартер заурчал, и машина плавно тронулась с места, увозя семью подальше от места конфликта. Дети, хоть и не понимали до конца, что произошло, почувствовали, как напряжение постепенно покидает их мать.

## Десять минут назад.

В кабинете Уильяма царила атмосфера напряжённости. Одри стояла напротив мужа, её голос дрожал от сдерживаемого гнева: — Мы собираемся поехать в ресторан, чтобы отпраздновать день рождения Бреннана. — подчеркнула она последние слова, надеясь, что это наконец-то привлечёт внимание мужа. Но Уильям, погружённый в свои чертежи и расчёты, лишь мельком взглянул на неё. Он был поглощён новым проектом — масштабным предприятием, которое финансировала Fazber. Его холодные глаза оставались безразличными к словам жены. — Следите за своим поведением и не портите мою репутацию, — произнёс он ледяным тоном, не отрывая взгляда от бумаг. Его рука небрежно указала на открытый сейф: — Деньги на ресторан можете взять там. Одри почувствовала, как внутри закипает ярость. Ей хотелось что-нибудь швырнуть, разнести эту комнату, которая столько лет была свидетелем их несчастливого брака. Она сжала кулаки, борясь с желанием схватить стул и запустить им в мужа. Но вместо этого она подошла к сейфу. Её гордость, когда-то такая важная для неё, давно была похоронена под обломками любви к этому человеку. Она достала необходимую сумму, её пальцы слегка дрожали от сдерживаемых эмоций. Одри подошла к двери, её рука уже легла на холодную металлическую ручку. Она была готова уйти, оставить эту комнату и её обитателя позади, но тут она услышала его голос — вкрадчивый, с той самой фальшивой нежностью, которая всегда предвещала беду. Одри стояла у двери, её рука крепко сжимала металлическую ручку. Пальцы побелели от напряжения, но она не оборачивалась, зная, что даже спиной чувствует его присутствие. Каждый мускул в её теле напрягся в ожидании. — И ещё, дорогая... — его тон стал жёстче, а в словах зазвенела явная угроза. — Не смей больше появляться в моей мастерской и рыться в чертежах. А что касается подвала... Помни — ты рискуешь безопасностью собственных детей. Дыхание застряло в горле. Одри почувствовала, как кровь отступает от лица, но продолжала стоять к нему спиной, не позволяя себе обернуться. Она слишком хорошо знала эту игру — он наслаждался её страхом, её беспомощностью. Сжав зубы до скрипа, она резко распахнула дверь. Сила, с которой она толкнула створку, заставила древнюю древесину удариться о стену с оглушительным грохотом. Штукатурка посыпалась, оставляя глубокие борозды на стене. Не сдерживая себя больше, она обрушила на него поток проклятий, каждый звук эхом отражался от стен. Её голос, обычно такой сдержанный, сейчас дрожал от ярости и отчаяния. Дверь захлопнулась с такой силой, что по деревянной поверхности пошли трещины, а штукатурка вокруг ручки осыпалась, словно старая кожа. Только оказавшись в коридоре, она позволила себе сделать глубокий вдох, но ярость всё ещё кипела внутри, требуя выхода.

Настоящее время.

      Пробка словно издевалась над ними, растягивая каждую минуту в вечность. Одри нервно барабанила пальцами по рулю, поглядывая на часы. Для полного кошмара не хватало только опоздания на собственный праздник сына. Они забронировали целый зал, пригласили всех гостей, а теперь из-за этой проклятой пробки всё могло пойти прахом.       Бреннан, заметив беспокойство матери, крепче прижал к себе Фредбера. Элизабет, обычно болтливая и активная, сейчас сидела тихо, лишь иногда бросая обеспокоенные взгляды на маму. Одри то и дело поправляла зеркало, словно пытаясь убедиться, что её дети всё ещё здесь, с ней. Их присутствие давало ей силы держаться, не показывать всей глубины своего отчаяния. Внезапно она осознала, что молчание в машине стало почти осязаемым. Вздохнув, она решила нарушить эту гнетущую тишину: — Майкл, я заметила, как ты недавно о чём-то разговаривал с друзьями. О чём шла речь?       Майкл растерялся. Он не мог припомнить ничего особенного из их разговора — обычные подростковые темы, ничего серьёзного. Но под внимательным взглядом матери ему вдруг стало неловко. «Зачем она спрашивает? Там ведь не было ничего важного», — пронеслось у него в голове.       Он пожал плечами, пытаясь собраться с мыслями: — Да так, ни о чём конкретном... Просто болтали о всякой ерунде.       Но мать продолжала смотреть на него, и он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Может, она заметила что-то, чего не видел он сам? А Одри не могла больше выносить тяжёлое молчание в машине. Её взгляд в зеркале заднего вида встретился с растерянным взглядом сына. — И о какой же ерунде вы говорили? — мягко, но настойчиво спросила она, не желая больше сидеть в тишине. — Как вообще начался ваш разговор?       Майкл заёрзал на сиденье, пытаясь собраться с мыслями. Перед его глазами всплыли воспоминания о недавней встрече с друзьями.       Он вспоминает, как стоял у стены, погружённый в свои мрачные мысли. Его нога нервно дёргалась вверх-вниз, отбивая какой-то свой ритм, а взгляд был устремлён в пустоту, где, казалось, разворачивались невидимые для других картины. Он даже не заметил, как к нему подошли четверо друзей, тихо перешёптываясь и наблюдая за его состоянием.       Они поздоровались, но он не услышал. Тогда ребята решили его напугать. Медленно приблизились, переглядываясь и сдерживая улыбки, их тени причудливо танцевали на полу. Бруно достал из кармана блестящий фантик и помахал им, привлекая внимание. Джереми показал какой-то знак Джейсону, и все трое, затаив дыхание, хором крикнули «Бу!».       Майкл подскочил от неожиданности, его реакция была настолько резкой, что он споткнулся о собственную ногу. Падая, он неловко взмахнул руками, пытаясь удержаться, но всё равно рухнул на бок. Резкая боль пронзила плечо — он ударился о твёрдый керамический пол, украшенный причудливым узором. С губ сорвалось тихое ругательство, пока он потирал ушибленное место. Голова тоже пострадала — он ударился о стену, когда рефлекторно, всё ещё не отойдя от испуга и некого транса, пытался отпрыгнуть, оставив на побелке небольшой след.       Друзья, смеясь, помогли ему подняться. Только тогда он заметил, кто перед ним. Трое из них — Джереми, Бруно и Джейсон — обычно ходили в масках аниматроников, но сейчас были без них. Их лица, знакомые и родные, светились от смеха. На рубашке Джереми виднелись следы машинного масла, Бруно всё ещё держал в руках тот самый фантик, а Джейсон поправлял съехавшую набок повязку на запястье.       Джереми, тот, что обычно носил маску Бонни, весело смеялся, отряхивая пыль с друга. Его голубые глаза искрились весельем, а на щеке виднелся небольшой шрам. Бруно, всегда в маске Фредди, помогал Джереми, его тёмные волосы слегка растрепались, а на шее виднелась цепочка с необычным кулоном. Джейсон, в маске Чики, стоял в стороне, едва сдерживая смех, который был чуть больше остальных, массивнее даже, — впервые он видел Майкла таким растерянным и взъерошенным.       Четвёртым другом была девочка на год младше остальных. Блондинка с радужной чёлкой и чёрными прядями, окрашенными временной краской, по-настоящему покраситься ей бы не разрешили родители. Её яркая одежда — рваные джинсы с самодельными нашивками, футболка с психоделическим принтом, украшенная значками, и разноцветные браслеты — резко контрастировала с мрачным стилем парней. Она будто была из будущего. На шее у неё висел старый плеер, из которого едва слышно доносилась музыка.       Она не сразу стала частью их компании. Сначала просто наблюдала издалека, потом начала вклиниваться в их разговоры, а затем и вовсе стала приходить на их тайные встречи в заброшенном складе. Ребята сначала отнеслись к ней с недоверием, но её острый ум, умение постоять за себя и готовность поддержать любую безумную идею постепенно растопили их сердца. Несмотря на внешность, она была настоящей бунтаркой с сильным характером. В их компании Ванесса - это девочка, которую они называли Ванни, чтобы было легче обращаться к ней, - была как пятый парень, как их младшая сестра, та самая пацанка, но она ей не прикидывалась, а реально была, потому что хотела устроить бунт своим родителям, вот такой у неё был характер. Ну, обычный подросток. Ничего нового.       Майкл, потирая ушибленное плечо, не сдержался и выругался, бросая недовольный взгляд на друзей: — Ну и шуточки у вас, ребята! Могли бы и помягче... Какого чёрта вы вообще делаете?       Ванни, которая всегда отличалась особой чуткостью и проницательностью, сразу заметила его состояние. Она внимательно посмотрела на друга, подмечая не только тёмные круги под глазами, но и напряжённую линию плеч, и то, как он машинально теребил край своей футболки. — Майкл, что с тобой происходит? — прямо спросила она, игнорируя попытки других ребят разрядить обстановку шутками. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. И это не просто усталость — что-то серьёзное случилось.       Парни тут же поддержали её вопрос. Бруно кивнул, Джейсон переглянулся с остальными, и даже обычно весёлый Джереми стал серьёзным. В их компании Ванни и Майкл были негласными лидерами — не по должности, а по признанию остальных. Их мнение всегда имело больший вес, но они никогда не кичились этим положением, не требовали особого отношения и не пользовались своим неформальным статусом.       Майкл попытался отмахнуться от вопроса, но его голос прозвучал неестественно бодро: — Да всё нормально, просто не выспался. Неделя была тяжёлой, вот и всё. - желания рассказывать детям о своих проблемах Майкл не имел. Всё таки у него не просто проблема на уровне: "батя отстой, вечно меня ругает. Матери похуй", а куда серьёзнее. И про маму не правда, учитывая, что ей не наплевать на них.       Но друзья переглянулись — они знали, когда он врёт. Его обычная маска спокойствия дала трещину, и это не укрылось от их внимательных взглядов. Джейсон заметил, как нервно он сжимает и разжимает кулаки, а Бруно подметил, как часто Майкл оглядывается по сторонам, будто ожидая чего-то. Однако давить они не стали, уважая право друга на личное пространство.       Чтобы разрядить напряжённую атмосферу, Джер (как чаще всего называли Джереми) решил сменить тему: — Кстати, ребята, у меня появились новые кассеты! Представляете, достал редкую коллекционную! Она с автографом исполнителя!       Он достал из рюкзака несколько кассет, демонстрируя их друзьям. Его энтузиазм немного разрядил обстановку, и разговор плавно перетёк в обсуждение музыкальных новинок. Джер рассказывал о каждой записи с таким воодушевлением, будто это были настоящие сокровища. Он показывал обложки, делился историями о том, как доставал редкие экземпляры, рассказывал забавные случаи из жизни музыкантов. И вообще всегда так делал. Когда речь заходила о музыке его нельзя было остановить. Он грезил самому стать музыкантом или хотя бы писать песни для них.       Ванни, хоть и была увлечена разговором, всё равно время от времени бросала на Майкла обеспокоенные взгляды. Она видела, что его мысли где-то далеко, что он лишь делает вид, что слушает. Его пальцы нервно барабанили по колену, а взгляд то и дело становился отсутствующим.       Парни продолжали обсуждать музыку, делились впечатлениями о концертах, которые посетили(как посетили, смотрели через ограду, вечно убегали от охраников), рассказывали анекдоты. Но Майкл всё равно оставался задумчивым, погружённым в свои мысли, и даже увлекательные рассказы Джера о новых записях не могли полностью отвлечь его от тревог.       Джейсон, который лучше других чувствовал атмосферу, незаметно кивнул Ванни, и она поняла — позже они поговорят с Майклом наедине. Сейчас же нужно было поддерживать видимость нормального разговора, чтобы не смущать друга ещё больше.       Майкл стоял в сторонке, будто приклеенный к стене, пока его друзья галдели вокруг старого магнитофона. Джереми, размахивая пачкой кассет, орал так, будто нашёл клад: —Смотрите, блядь, тут и рок, и панк, и какая-то хрень с народными песнями! Кто-то выбросил — мне подфартило! Ребята смеялись,перебивая друг друга, тыкая пальцами в потрёпанные коробки.       Майкл же молчал. Его взгляд блуждал где-то между треснутым керамическим полом и собственными ботинками, будто мысли утянули его в какую-то параллельную вселенную, где не было ни кассет, ни этого гвалта. Друзья заметили его отстранённость, но решили не лезть. «Пусть торчит, как столб, — позже буркнул кто-то, — сам очухается».       Тем временем Одри, пулей вылетев из кабинета и обматерив Уильяма, поспешила к детям. Её каблуки стучали по полу, как пулемётная очередь. —Майкл! — крикнула она, даже не поздоровавшись. — Мы уходим. Сейчас же. Её голос дрожал,но не от злости — скорее, от того, что внутри всё сжалось в комок. Она уже забрала Бреннана, и теперь её чёрная длинная юбка взметнулась от резкого поворота, будто пыталась сбежать от самой хозяйки. Майкл послушно поплёлся за ней, не спрашивая. Он видел, как напряглись её плечи под тонкой блузкой, как пальцы сжимали ключи до побеления костяшек. «Не на меня, — понял он. — На него. Опять на него».       В салоне пахло мятной жвачкой и тревогой. Бреннан, ёрзая на заднем сиденье, пытался поймать взгляд Элизабет, но та уткнулась в окно, будто в пробке застыли не машины, а её собственные мысли. Одри резко дёрнула рычаг коробки передач, и двигатель взвыл, будто протестуя. —Извините, — вдруг выдохнула она, — я… сегодня не должна была….       Её голос сорвался,и она замолчала, стиснув зубы. Майкл видел, как Бреннан сглотнул, будто проглотил невысказанное «но». День рождения. Праздник. Ресторан. Всё должно быть идеально, а вместо этого — эта ебучая пробка, растянувшаяся на километры ржавых крыш и злых взглядов водителей.       Бреннан потянулся к пакету с подарком, обёрнутому в синюю бумагу, но передумал. Лучше не шевелиться. Майкл смотрел, как мать впивается ногтями в кожаную оплётку руля, оставляя полумесяцы на чёрной поверхности. Её злость была живой, колючей, как проволока. Не на них. Никогда на них. На того, кто даже здесь, в этой пробке, умудрялся занимать всё пространство её мыслей. Майкл, сидя в машине, чувствовал, как тишина между сиденьями густеет, как желе. Даже радио не решалось её нарушить.       Одри внезапно засмеялась. Резко, невесело. —Простите, — повторила она, — сегодня всё должно быть… нормально.       «Нормально»прозвучало как ругательство. Элизабет кивнула, слишком быстро, а Бреннан выдавил: «Всё хорошо, мам», неловко улыбнувшись. Майкл же просто смотрел на затылок матери, где темнела растрёпанная прядь, вырвавшаяся из заколки. Ему вдруг захотелось сказать что-то, что разгладит эту спину, снимет напряжение. Но слова застряли где-то в горле, как та пробка на шоссе.       Воспоминания на этом моменте оборвались, будто кто-то резко выдернул шнур из розетки. Яркая картинка из прошлого растворилась, уступив место настоящему. Майкл моргнул, возвращаясь в реальность. Он сидел в той же машине, всё в той же пробке, но теперь она почти не двигалась. Одри смотрела на него, ожидая ответа на свой вопрос. Она спросила, о чём он там, с друзьями, разговаривал, пока она его не забрала. Ей всегда, с того самого момента, как она решила стать к сыну ближе, узнать его получше и вообще быть нормальной матерью, было интересно каждое его слово, каждый намёк на его жизнь за пределами дома.       Её взгляд был мягким, но настойчивым. Майкл почувствовал лёгкий укол вины. Он не мог рассказать правду. Не мог сказать, что его мысли там были не о кассетах, а о том, как хрупка эта реальность, как она отличается от той, что запечатлелась в его памяти навсегда. Он решил рассказать о том, что слышал от Джереми. О кассетах, но немного, потому что он не очень хорошо слушал. Он пробормотал что-то невнятное про старый магнитофон и найденные записи, стараясь сделать вид, что это и было главным событием его дня.       Одри кивнула, но её интерес явно не был удовлетворён. Она хотела больше деталей, больше красок из жизни своего странного, отстранённого сына. — А эта девочка… в вашей компании, — продолжила она, перебирая пальцами по рулю. — Ванесса, кажется? Младше вас на год, но всегда с вами болтается. Мне всегда было интересно…ну, вроде девушка, а ошивается с бандой хулиганов, так ещё и одна из них, как будто.       Майкл сказал как-то туманно и размыто про неё, потому что мало что помнил из прошлой жизни о ней. Он опирался только на свежие, обрывочные воспоминания о ней, которые успел собрать за эти несколько часов в новом-старом теле. Сказал, что она просто их друг и они хорошо общаются с ней. И всё. Больше о ней он ничего не мог сказать. Потому что мало что помнил про друзей в принципе. Всё-таки ему пятьдесят шесть, но он находился в своём четырнадцатилетнем теле. Перерождение и возвращение в прошлое — сложная, ебуче сбивающая с толку штука. Мозг отказывался выдавать чёткие файлы из архива, предлагая лишь смазанные кадры и общее ощущение надвигающейся беды.       Одри хотела задать ещё вопрос, её губы уже приоткрылись, но тут пробка внезапно, с облегчающим душу рывком, начала рассасываться. Машины впереди зашевелились, поехали чуть быстрее. Оказалось, впереди произошла мини-авария, несерьёзное столкновение, никто не пострадал, но из-за этого пришлось вызывать эвакуатор, чтобы убирать машины с дороги, чтобы люди могли проехать. Напряжение в салоне сразу спало, сменившись тихим вздохом облегчения. Дорога расчищалась.       В итоге они доехали до ресторана и приехали вовремя в заказанный зал. Гости ещё не пришли. Зал был маленьким, уютным, потому что гостей тоже было мало. В основном друзья Бреннана и их родители. Одри знала лишь некоторых, ограничиваясь вежливыми кивками при встречах у школы. Приехали гости спустя минут двадцать-тридцать, растянуто, как это обычно и бывает. Собрались окончательно только через час. Последний приехал именно через час после прибытия семьи Афтонов.       Последним был Генри. Друг и коллега Уильяма. Одри знала его и хорошо общалась с ним. В отличие от её мужа Уильяма, Генри приходил на важные мероприятия со своей дочерью. Он не хотел оставлять её одну. Точнее, она всегда была с ним, его тенью и светом одновременно. И Генри выделил ей время, чтобы поехать на праздник её друга. Когда Генри приехал, он поздоровался с Одри, мягко ей улыбаясь. Он был настоящим джентльменом, его движения были плавными, а взгляд — спокойным. Его жена сейчас была в больнице, лёгкое отравление желудка, и Одри вежливо поинтересовалась, как она там. Генри ответил ей, что ей становится лучше, они с Чарли, — дочь Генри, — часто её навещают. Одри, как врач, знала, что даже лёгкое отравление желудка — не шутки, и кивнула с пониманием.       Но после коротких, светских разговоров о жене Генри, тот перешёл к вопросу, который висел в воздухе с момента его появления. Он окинул зал внимательным взглядом и мягко спросил: —А где… где Уильям? Это же день рождения его сына.       Одри помрачнела после этого вопроса и нахмурилась. Она выглядела раздражённой, и так же раздражённо, сцепив зубы, ответила: — Этот ублюдок решил, что работа дороже семьи. Как всегда. Не удивительно.       Генри удивился и отвёл взгляд, смущённый тем, что затронул не ту тему. Они хоть с Уильямом и были друзьями, партнёрами, но он давно видел в Уильяме что-то странное и тёмное, какую-то трещину, проходящую через всю его суть. Ещё со времён, когда у Эдвина, их третьего друга и коллеги, началась не очень хорошая полоса в жизни, Уильям стал меняться, отдаляться, становясь холоднее, расчетливе и резче.       Пока двое взрослых разговаривали, дети, что пришли на праздник, поздравляли Бреннана. Чарли быстро побежала поздравлять именинника, как только зашла в зал, оставив отца беседовать. Праздник уже шёл своим чередом, зал наполнился смехом, музыкой и звоном бокалов. Все радовались и праздновали. Когда Чарли подошла к Бреннану, она заметила девочку, что крутилась вокруг него вместе с другими его друзьями. Девочка смеялась громче всех, тыча пальцем в одну из открытых коробок с подарками. Чарли посмотрела на неё очень серьёзно и даже как-то злобно, её брови сдвинулись, а губы плотно сжались.       Но потом она тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху, и подошла к Бреннану с самой солнечной улыбкой, вручив свой аккуратно завёрнутый подарок. А после к ней сразу же подбежала Элизабет, обняв подругу на ходу, чуть ли не сбивая её с ног от напора. Чарли же обняла подругу в ответ, весело смеясь, и всё её предыдущее напряжение мгновенно испарилось.       Девочкой, на которую Чарли смотрела с нескрываемым презрением, была Кэссиди, лучшая, как она сама себя называла, подруга Бреннана. Они вместе с другими его друзьями — Джереми, Габриэлем, Фрицем и Сьюзи, — разговаривали, шутили и играли с именинником. Кэссиди с Чарли плохо ладили с самого первого дня знакомства. Они вечно прожигали друг друга взглядом, старались как-то задеть колкостью, вставить язвительное замечание и вели себя очень токсично друг с другом. Но Элизабет и Бреннан, будучи своеобразными мостами между ними, старались как-то сгладить острые углы, не дать разгореться открытому конфликту. Хотя для начала стоило бы понять, почему они так делают, что стало причиной такой взаимной неприязни.       Кэссиди дружила с Бреннаном недолго, чуть больше года. Как и вся её шумная компания. До этого у Бреннана не было друзей, он был тихим, замкнутым мальчиком, предпочитавшим книги и одиночество шумным играм. Но вдруг в их жизни появилась Кэссиди — нахрапистая, уверенная в себе, со сверкающими глазами — и буквально впихнула его в их группу, сделала своим "проектом". Со временем он стал даже смелее, проводя время с ними, перенимая их манеру поведения. Но за Кэссиди иногда замечалась некая недетская, пронзительная жестокость, особенно она проявлялась во время их словесных перепалок с Чарли. Чарли тоже вела себя странно, но по-другому. Она могла подолгу наблюдать за аниматрониками в пиццерии отца — новыми, блестящими: Фокси, Бонни, Чикой и Фредди. Она наблюдала за ними, и в эти моменты выглядела очень взрослой и... отстранённой. Иногда она с ними тихо разговаривала, что можно было списать на детское воображение, ребёнок всё-таки, но... это выглядело так, будто она действительно с кем-то ведёт диалог. Когда она замолкала, казалось, она прислушивается к ответу, который не был слышен никому другому. Эти двое были очень странными, каждая по-своему, и это не могло не вызывать вопросов.       Но вернёмся к вечеринке. Чарли и Кэссиди, поймав на себе предупреждающие взгляды Бреннана и Элизабет, одновременно, будто по негласной договорённости, решили, что не будут портить праздник имениннику и не станут сталкиваться друг с другом. Они заняли противоположные концы общего стола, погрузившись в беседы с другими гостями.       Во время всего этого веселья Майкл сидел за тем же столом, но в стороне, в самом углу. Он медленно жевал угощения и запивал сладким газированным напитком, погружённый в свои тяжёлые мысли. Думал он отнюдь не о празднике. Его мозг, старый, изношенный мозг пятидесятишестилетнего мужчины, лихорадочно пытался обработать нестыковки. Он думал о том, какого хрена вообще эти шестеро детей — Джереми, Габриэль, Фриц, Сьюзи, Кэссиди — живы? Они должны были быть мертвы. По крайней мере, в его воспоминаниях всё было именно так. Их не должно было быть здесь, они должны были быть всего лишь призраками, тенями, шепчущими из вентиляционных шахт. Чарли — понятно, она жива, потому что жива Элизабет. В его времени отец убил Чарли позже, движимый больной завистью к тому, что у Генри была живая дочь, а у него — уже нет. Но вот другие... Да и они, в его прошлом, вроде не дружили с Бреннаном. Они были просто посетителями пиццерии, размытыми лицами на старых фотографиях. Но в этой новой, переписанной реальности они дружат с его братом и все живы-здоровы. Майкл был в полном, оглушающем недоумении от такого поворота. Что ещё изменилось? Что он упустил?       Но его мрачные раздумья прервал лёгкий, но настойчивый детский топот, раздавшийся совсем близко. Это была Чарли. Она оторвалась от общей весёлой кучи детей и подошла к его уединённому углу. Она была одна. Она подошла вплотную и смотрела на него пристально и изучающе, не мигая. Он смотрел на неё в ответ взглядом, полным удивления и недоумения, отложив в сторону кусок пиццы. Он неловко, сипло поздоровался с ней, пробормотав: «Эм, привет, Чарли». А она молчала и продолжала изучать его, будто пытаясь прочитать текст, написанный на незнакомом языке.       Чарли наконец-то открыла рот, и сказала то, от чего Майкл застыл, будто его окатили ледяной водой. Её голос был тихим, но абсолютно чётким, без тени детской игры. — Ты другой. Совсем. Не тот, которого я тут помнила. Не этот Майкл, а тот.       Сердце Майкла пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью, отдаваясь глухим стуком в висках. Он занервничал, по спине пробежали мурашки. Как она это узнала? Что это, чёрт возьми, значит? Какого хрена? Паника, острая и липкая, сжала ему горло. Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застряли комом.       И тут Чарли улыбнулась ему, но улыбка её была какой-то старой, усталой, не по-детски знающей. И она подмигнула, наклонившись так, чтобы слышно было только ему, и прошептала: — Ну, наконец-то. Адекватный человек тут появился. А не только эта… Кэссиди.       А после развернулась и утопала обратно к Элизабет и Бреннану, что веселились с друзьями, легко вливаясь в их игру, будто ничего и не было. Она присоединилась к веселью, оставив Майкла со своими мыслями наедине, с его нарастающей паникой и миллионом вопросов.       И весь оставшийся праздник он думал над её словами, не слыша музыки, не видя улыбок. Он механически ел, пил, кивал в ответ на обращённые к нему реплики, но его ум был полностью занят этим. Неужели и Чарли, и та девочка, которую она назвала Кэссиди, тоже переродились? Вернулись в прошлое после того финального пожара, что должен был всё уничтожить? Они тоже помнят? Они знают? Мысль была одновременно пугающей и… обнадёживающей. Он был не один в этом аду.       Когда праздник закончился и все начали расходиться по домам, он хотел было откликнуть Чарли, поймать её взгляд, попытаться поговорить, но та, будто почувствовав его намерение, резко повернула голову и однозначным, запрещающим жестом руки показала ему: нет, не стоит этого делать сейчас. И тут же, улыбнувшись на прощание Элизабет, ушла вместе с отцом. А Кэссиди, проходя мимо него к выходу, лишь на секунду задержала на нём свой взгляд — такой же изучающий, проницательный, как у Чарли, — зыркнула на него, и ушла, не сказав ни слова, растворившись среди маленькой толпы родителей и детей, уходящих по домам.       После этого праздника ночью его тревожили тяжёлые, путаные мысли, и он не мог уснуть, ворочаясь на кровати и обдумывая всё произошедшее. В голове крутились обрывки фраз, лица, вопросы без ответов. В конце концов, он, как часто бывало в такие ночи, сел за стол, включил настольную лампу и принялся рисовать. Он водил карандашом по бумаге, не думая, выводя невнятные картинки, линии, спирали, что приходили на ум. Но вместо успокоения из-под его руки выходили лишь кошмары. Искажённые лица, пустые глазницы, металлические клыки, тени, тянущие щупальца. Он с отвращением отшвырнул карандаш, скомкал листы и швырнул их на пол. В комнате повисла гробовая, давящая тишина, нарушаемая только его собственным тяжёлым дыханием.       Он не смог этого выносить, эту тишину, эти образы у себя в голове. Ему нужно было движение, вода, что угодно, лишь бы отвлечься. Он встал и пошёл вниз, на кухню, чтобы выпить воды и успокоиться.       Спустившись вниз, он зашёл на кухню, залпом выпил стакан холодной воды, чувствуя, как она ледяной дорожкой стекает внутрь, ненадолго очищая сознание. И тут он услышал его. Слабый, но отчётливый звук. Детский плач. Он насторожился, замер на месте, прислушиваясь. Звук был приглушённым, шёл откуда-то из глубины дома. Он вышел из кухни и пошёл на звук, крадучись, как вор. Звук исходил из дальней комнаты — комнаты Элизабет.       Он тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к двери и прислушался. Да, Элизабет действительно плакала. Не рыдала в голос, а тихо, удушливо всхлипывала, словно пыталась заглушить себя, но не могла. Без долгих раздумий, движимый внезапным порывом, Майкл резко открыл дверь.       Элизабет подскочила на месте, испугавшись и застыв, с ужасом смотря на вошедшего. Её глаза были наполнены слезами, опухшими и красными, а по щекам текли мокрые дорожки. Рядом на одеяле лежал раскрытый дневник, в котором немного корявым детским почерком было что-то написано. Что именно — Майкл не разглядел, его внимание сразу привлекло перекошенное от испуга и горя лицо сестры.       Он сразу подошёл к ней и крепко, по-взрослому обнял её, опустившись на корточки перед её кроватью, чтобы ей было удобно его обнимать. Элизабет, узнав его, даже не думая ни минуты, сразу принялась вновь рыдать, уже уткнувшись лицом в плечо брата, её маленькие ручки вцепились в его футболку. И пока он её обнимал, укачивая и тихо шипя «тссс, всё хорошо, я тут», он взглянул на раскрытый дневник, что лежал на кровати. Он был весь исписан, страница за страницей, в разных вариациях одних и тех же словосочетаний, выведенных с разным нажимом, будто в состоянии аффекта: «кто я?» — гласила первая надпись, «почему именно я?» — уже вторая, и её было больше всего, она повторялась снова и снова, «зачем? почему? за что?» — и много подобного, беспомощного, отчаянного.       Майкл крепче обнял Элизабет, начав говорить ей тихие, успокаивающие слова поддержки, какие только приходили в голову его пятидесятишестилетнему «я». Говорил, что всё будет хорошо, что он всегда рядом, что она может ему рассказать всё что угодно. Во время этого Элизабет постепенно утихала, её рыдания перешли в прерывистые всхлипы, а потом и вовсе затихли. Она прижималась к нему всё ближе, чувствуя, как потихоньку засыпает, истощённая слезами и эмоциями.       Когда она окончательно уснула, её дыхание стало ровным и глубоким, Майкл аккуратно, чтобы не разбудить, положил её на кровать, укрыл одеялом и убрал дневник в её прикроватную тумбочку, на самый низ, прикрыв его какими-то игрушками. После этого он вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и вдруг задумался, остановившись в коридоре.       Как мать вашу он услышал этот плач, будучи на кухне? Причём он слышал его отчётливо, сквозь закрытую дверь, как набат. Но раз так, то почему остальное семейство не услышало это? Почему не проснулась мать? Почему не пришёл Бреннан?       Майкл помотал головой, пытаясь логически осмыслить этот факт, и решил прислушаться к ночной тишине дома. Он замер, вслушиваясь. И к своему удивлению, он действительно услышал. Сначала тишина была абсолютной, но потом его слух, обострённый тревогой, уловил очень тихий, ровный звук. Дыхание Бреннана. Оно доносилось из-за закрытой двери его комнаты. Оно было тихим, ровным, спокойным — он спал без кошмаров, глубоким сном уставшего ребёнка. Майкл выдохнул, осознав это. Он понял, как услышал плач Элизабет. Всё было просто, без всякой мистики.       Дверь в комнату Бреннана была закрыта, но он услышал его потому, что шумоизоляции в этих комнатах на первом этаже не было от слова совсем. Стены были тонкими, как бумага. Двери — лёгкими, полыми внутри. Звук распространялся свободно. Но вот на втором этаже, где была комната родителей, не было слышно почти ничего. Там шумоизоляция была отличной, капитальной. С чем это было связано? С тем, что второй этаж был надстроен позже, когда семья переросла из двух родителей и одного ребёнка в двух родителей и двух детей. Строили быстро, экономя, и про шумоизоляцию между комнатами на первом этаже Уильям просто не задумался. Почему? Без понятия. Ему, наверное, было всё равно. Зато Майкл, в свои четырнадцать, был рад жить в комнате с хорошей звукоизоляцией от родителей, ведь мог делать, что угодно, не боясь быть услышанным. Хоть друзей пригласить и громить комнату. Его друзья, кстати, часто приходили через окно, пока отец как-то раз не узнал про это и… не сделал к окну прочную, стационарную лестницу. Да. Ему было настолько плевать на безопасность, что он просто облегчил им доступ. Лишь бы не шумели в коридоре и не мешали ему.       Майкл, ударившись в эти странные, бытовые воспоминания, наконец почувствовал усталость. Паника от слов Чарли и переживания за сестру немного отступили, сменившись душевным истощением. Он решил подняться обратно наверх и лечь спать, немного успокоившись. В итоге он отрубился сразу же, как только его голова коснулась подушки, провалившись в глубокий, безсновидный сон.