Семь пятниц на неделе

      Он был как черновик — разорванный, смятый, с зачёркнутыми и подчёркнутыми словами, с остатками влажных поцелуев и выжженный в некоторых местах сигаретным пеплом. Он был как пустой стакан из-под виски — хранящий тёплый отпечаток губ, эхо разговоров на самом дне и аромат алкоголя, который дурманит голову. Он был человеком со своими ошибками, мнением, возможно, ошибочным, жизнью, которая не сочетала в себе чёрные и белые полосы — была сплошной тьмой. И я понимала, что таким образом мы лишь убиваем друг друга, прикрываясь благодетелью и любовью, а не живём.       У Глеба Викторова семь пятниц на неделе не потому, что он ветреный, менял решения и мнения, а потому что он каждый день заливал в себя алкоголь, пускай решения он тоже менял часто. Он не мог остановиться, сделать паузу, вдохнуть и подумать о чём-то, кроме удовлетворения, удовольствия и музыки. Он вечно пишет: когда запирается в ванной, когда лежит в кровати, даже во сне он напевает строчки. Я в это время лежу рядом, так и не сомкнув глаз за всю ночь, и слушаю хиты, не выходя из дома, зная, что Глеб их никогда не запишет.       Алкоголь для него равен отдыху, а я — просто приятное приложение к бару, потому что вовремя налью, улыбнусь и ничего не скажу.       Мы познакомились в баре на Рубинштейна, когда я сводила концы с концами, работая семь дней в неделю от звонка до звонка в баре, который по рейтингу не дотягивал даже до пяти звёзд из десяти. Глеб появился там как солнце среди разгара вечеринки, где в уголках изо рта в рот передавали кислоту, а в туалете нюхали соль, попросил у меня один из наших авторских коктейлей и выпил почти залпом, хотя такую концентрацию водки, джина и текилы я бы не стала вливать в себя быстро. Он даже не закашлялся, просто вытер губы от остатков напитка и улыбнулся мне, опуская глаза на бейджик. Старый, засаленный, с наклейкой в виде кошачьей лапки — я надеялась, что это поможет завсегдатаем довериться мне, но зачастую все лишь косились на это и не заговаривали. Один только Глеб заговорил.       — Многое умеешь смешивать, Вика? — он потянулся ладонью ко мне через стойку, и я неосознанно отошла на шаг назад — был плохой опыт до этого.       — Вся наша барная карта, — кивнула я. — На эту ночь я ваш бармен.       — А что будет, если смешать меня, тебя и одну кровать? — я рассматривала неприкрыто татуировки на его лице, а как услышала вопрос, так и застыла. — Представляешь, какой это будет коктейль?       — Нет, — сказала я резко.       Я рассталась со своим бывшим парнем примерно с месяц назад и не нуждалась в человеке рядом. Не хотела разбирать паутину тьмы в тёмных глазах, распутывать слипшиеся от пота волосы и чувствовать, как язык скользит по груди, животу и достигает бёдер. Я мечтала лишь выжить, ведь перебралась в Петербург, город своей мечты, всего полгода назад и не обрела нужных связей до сих пор, хотя меня уверяли, что я смогу это сделать. Так и получилось, что пришлось работать на износ, дабы прокормить себя и любимого кота, а перспектив как не было, так и нет. Женя появился в моей жизни быстро, резко, как праздник, и ушёл так же красиво, не оставив от себя ничего, что могло бы мне о нём напоминать. Спасибо, что кредит не повесил, а просто забрал золотое кольцо, подаренное отцом, отделалась малой кровью.       — А я представляю, — тем временем говорил Глеб, заискивающе протягивая мне руку. Потом он всё же перехватил моё запястье, привлёк к себе и тут же поцеловал его. Кожу обожгло, как пожаром, я задохнулась и отдёрнулась. Говорят, что если от человека бабочки в животе порхают, то это организм предупреждает об опасности. Я не считала этот знак. И поплатилась. — Когда заканчиваешь?       — После закрытия, — невозмутимо сказала я, — я единственный бармен на смене, так что придётся очень долго ждать.       — Я подожду.       Подсознательно я надеялась, что ему надоест и он уйдёт. Смотрела, когда он сидел у края барной стойки, так пристально, чтобы он понял — тут ловить нечего. Меня часто пытались склеить, закадрить, поиграть на одну ночь и выбросить, но я поняла, что не сдамся, ведь сделана не из этого теста и смогу разрушить любые попытки затащить меня в постель. Но после смены, когда я записала, какой алкоголь нужен в следующую поставку и выбросила пустые бутылки и разбившиеся стопки со стаканами в мусорный бак на заднем дворе, Глеб меня уже ждал. Ему был путь заказан в грязную подворотню, где запах мусора перемешивался с блевотой у нас под ногами, а я, уставшая, пропахшая по́том, алкоголем и бессмысленным гневом, вписывалась тут как своя. Он был воплощением величия, в то время как я могла рассчитывать лишь на остатки с его стола.       — Ну так что, хорошо подумала? — он поджёг сигарету, втянулся. Утренняя улица не спешила просыпаться, хотя с Невского проспекта слышалась визгливая сирена скорой помощи.       — Над чем? — я устало выдохнула — была более двенадцати часов на ногах и очень хотела уехать в сторону Мурино, где и снимала небольшую квартиру-студию на первом этаже, где разрешили проживать с котом. Остальные сказали своё категоричное «нет», поморщившись, увидев старого Персика — персидского котика, давно умудрённого и в сознании преисполнившегося, но никогда не поднимающего лапу на обои или плинтуса. — Я в принципе стараюсь на сменах ни о чём не думать, чтобы коктейли получались хорошими и гости не жаловались лишний раз.       — Над тем, чтобы провести этот день, — Глеб оглянул дворик, чёрный, затасканный временем, — со мной. Возможно даже, в одной кровати.       — Пойди сними себе проститутку, я домой, — я покачала головой и решила, что проще будет дойти до Маяковской, оттуда пересяду на первую линию и доеду до Девяткино. А оттуда пешком около получаса до дома, тёплой кровати и милого сердцу Персика, которого я притащила с собой из умирающей Воркуты.       Глеб перехватил мою руку, и организм сработал незамедлительно — я развернулась, схватила его за лицо и коленом ударила в живот, сразу же ощущая свободу и бросаясь прочь из проулка. Добежала до Пяти углов, повернула на Загородный, перебежала дорогу на красный сигнал и устремилась к Кузнечному переулку. План поменялся — добегу до площади Восстания и оттуда поеду до Девяткино. В тот день Глеб меня не догнал — я потерялась в центре для него, растворилась в белых ночах и попыталась стать воспоминанием, но он, упёртый, словно баран, вбил себе в голову, что я однозначно в его вкусе и мне точно нравятся его ухаживания. Потому на следующую мою смену, когда я попросила в срочном порядке оформить мне напарника, он пришёл с букетом клубники в шоколаде и сразу сунул его мне.       — Ты что творишь? — зашипела я. От страха и злости я перешла с «вы» на «ты» и поняла, что меня могут выгнать с работы за устроенное шоу и грубость по отношению к гостю. — Проваливай, пока я не вызвала охрану!       — Нет, — хмыкнул Глеб, — нет у вас тут никакой охраны, так что никого не вызовешь. После смены ты поедешь со мной. Это не обсуждается.       Многие девушки любят такое отношение к себе: «Тронешь её — ты труп», «Ты моя» и многое другое. Я же была самостоятельной в свои двадцать три и не принимала к себе такое отношение. Я любила, когда меня мягко добиваются, а не так настойчиво, как Глеб, что за ночь выпил десять шотов с текилой, несколько стаканов виски и бокал с хорошим вином. Под конец смены и я влила в себя сто грамм водки, чтобы не было так страшно за себя, клубнику в шоколаде отдала официанткам, потому что у самой была аллергия, и вышла из разбитой чёрной подворотни, пропахшей мусором, с надеждой, что этот мужчина меня не увидит. Кстати, на тот момент я не знала его имени, признался он мне только тогда, когда всё же затащил в машину такси, прижал к себе и мы поехали в сторону Крестовского острова.       — Так вот, я бы хотел познакомиться с тобой поближе, но ты не хочешь этого делать почему-то, — сказал Глеб, сжимая мои запястья до боли. Я в это время волновалась лишь о Персике: как он? Поел ли? Ждёт меня? — Впервые мне попадается такая несносная девчонка, которая не хочет нормально знакомиться.       — Так и иди к своим шлюхам, я тут при чём? — разозлилась я и постаралась вырваться из хватки, но Глеб не дал. Ему было привычно применять в сторону девушек насилие, а я понимала, что на следующей смене у меня руки будут в синяках и дрожать. — Я тебе уже несколько раз сказала и показала: ты мне не интересен! Я не понимаю, чего ты хочешь добиться!       Нас высадили, и Глеб за руку повёл меня на закрытую территорию с камерами, где я попыталась подать знак о помощи, но не получилось. Через пару минут я оказалась в его квартире. А ещё через минут двадцать — в машине, что везла меня домой.       Он пытался добиться своего — просто переспать со мной без обязательств, ведь думал, что я буду куплена дорогим десертом и вниманием, но не учёл того, что я не такая. Я чётко дала ему понять, что без боя не сдамся, что перед постелью ещё должны быть этапы, для меня нет любви только для удовлетворения физиологической потребности. Я плакала, вытирала слёзы и считала оставшиеся деньги, потому что такси — дорогое удовольствие, а попросить Глеба вызвать мне машину просто уже не хватило ни сил, ни смелости. Он и так в тот день наслушался о себе так, как никогда раньше, отпустил без слов, а я лишь воспользовалась лазейкой и выбежала на свободу, помня о том, что могу быть пойманной в любой момент.       Я плакала, обнимая Персика, как только задёрнула шторы, плакала во сне и проснулась к вечеру с гудящей головой, опухшими глазами и котом, что смотрел на меня вопросительно. Говорят, что кошки могут смотреть лишь с презрением на своих хозяев, но у Персика в глазах было лишь добро и волнение за меня. Я погладила его по рыжей шерсти, поцеловала приплюснутую мордочку и прошептала, будто рядом был кто-то, кто мечтал услышать из моей квартиры хоть звук:       — Я люблю тебя, Персик. И очень надеюсь, что этот ненормальный больше не придёт в наш бар. А то мне придётся сменить работу, а только там я получаю хорошие деньги за смену и чаевые в полном объёме.       Этот ненормальный снова пришёл, но я не обращала на него внимания и отдала в руки стажёра, что широко улыбался и надеялся, что понравится гостям. Те же больше доверяли мне, здоровались, улыбались, пили за моё здоровье и предлагали выпить с ними. Пара стопок оказалась в моём организме, но это никак не сказалось на работоспособности и настроении, хотя я склонна уходить в себя, когда выпиваю. Политика нашего заведения располагала к лояльности по отношению к барменам, и я безнаказанно пользовалась тем, что могла пригубить что-то вкусное, не отходя от рабочего места. И как раз когда я смешивала кофейный ликёр с виски, Глеб наклонился ко мне:       — Пришёл извиниться, потому что не хотел тебя пугать, Вика. И очень надеюсь, что ты дашь мне шанс.       И если на работоспособности выпивка не отразилась, то на настроении — да. Я вставила трубочку, передала стакан и, опираясь на стойку, сказала прямо в лицо мужчине, чувствуя, как задрожали губы:       — Какой шанс я могу дать после того, как подумала, что ты меня прямо сейчас изнасилуешь? Поставь себя на моё место!       Но именно потому, что Глеб видел моё негодование и испуг, он и пригласил меня на свидание, решив добиваться по-другому. Только была одна загвоздка — мои смены были расписаны на полгода вперёд, а это значило, что ему нужна была машина, чтобы как можно скорее привозить меня домой. А уж там я буду добрее. Возможно. Хотя так оно и вышло — я действительно стала добрее, как только он по-человечески открыл передо мной дверь и покатил в сторону Мурино.       Мы гуляли по бульвару Менделеева, взяли себе кофе навынос, разговаривали, а потом он отвёз меня до дома, замирая на пороге квартиры. Он как вампир — без приглашения не войдёт в помещение, где уже мяукает старый кот и разбрасывает рыжую шерсть, которую я старалась раз в неделю собирать по стенам и полам. Я и не рискнула пригласить Глеба, а когда он нагнулся, чтобы оставить поцелуй на моих губах, я и вовсе прямо перед его лицом захлопнула дверь. Он постоял немного и ушёл. А я в этот момент поняла, что мой поцелуй не стоит клубники в шоколаде и кофе. Я стою намного больше.       Так как он знал мой адрес, около четырёх вечера, когда я собиралась на работу, курьер привёз корзину цветов, а в них обнаружилась открытка: «Для самой огненной девушки на планете». Я улыбнулась. Да какой огонь? Я сама с севера, не с юга, могу лишь заморозить, а не согреть, но цветы полила, открытку оставила на видном месте, наложила коту есть и ушла из дома.       Так продолжалось несколько дней: Глеб забирал меня с работы, катал на машине по кольцевой, когда мы слышали его треки, записанные в демо, потому что он не хотел их толком выпускать и продвигать, посылал цветы и доставку еды, и в конце концов всё же поцеловал меня. На прощание. Но я не смогла его отпустить, схватила за воротник куртки, прижала к себе и втащила в квартиру, закрывая дверь и опирая о неё Глеба. Он не сопротивлялся. Не сопротивлялась и я. А дальше всё произошло само собой: я оказалась под ним, его руки — под моей одеждой, а потом он во мне. Не было ни разговоров, ни предупреждений ни с одной из сторон. Была лишь страсть, снятая одежда и неприкрытые чувства.       Потом он курил. Курил и гладил Персика, который стал к нему внезапно ластиться. Я в это время лежала в постели, завёрнутая в одеяло, и отчаянно старалась не заснуть. Смогла прикрыть глаза лишь тогда, когда Глеб прилёг рядом, обнял меня и сказал:       — Ты хороша, Вика. Неужели я тебя так до этого пугал?       — Я не люблю, когда ухаживания сводятся к одному — к постели, — сказала я и вдруг вздрогнула: на данном этапе мы никто друг другу, просто он забирает меня с работы, привозит домой, гуляет… — Ну, мне это сложно.       — То есть ты сейчас не отрицаешь, что мы близки?       Близки.       Очень.       — Не отрицаю, — прошептала я, и прокуренные уста опустились на мою щёку, протянувшись линией к губам. Я ответила на поцелуй. — Я стала тебе доверять. Я захотела, чтобы ты был со мной.       — И я буду с тобой.       Глеб Викторов — концентрат, который не станешь пить даже для того, чтобы умереть в следующую секунду. Он — не вода, не воздух, он — отрава, яд, который растворяется в лейкоцитах. Он — морозная Воркута, от которой я пыталась сбежать, не зная, что лёд промёрз до самого сердца, а Герды, что спасёт, в моей жизни никогда не появится. Его губы были на вкус как холод, пускай он говорил множество раз, что любит меня, но слова не достигали глубин души. Я ему не верила.       Потому что уже на следующей неделе я увидела, как он стал смотреть на официанток, которые работали вместе со мной. Да, действительно, они будто были лучше меня, улыбчивее, милее, у них не было никаких проблем, как у меня, а я — комок заботы, обиды, проблем. И потому я не удивилась, когда Глеб сказал «я такой, какой есть, меня не переделаешь».       — У тебя семь пятниц на неделе и полное отсутствие совести, — выдохнула я, понимая, что не прощу его никогда. Я доверилась. Впервые. Хотела если не семьи, то тёплых отношений, романтики. Он просто один из множества, что добился своего и ушёл. Всё, что было между нами, было правильным, но недолго.       — У меня семь пятниц на неделе, потому что я бухаю, как чёрт, — и действительно, я посчитала, сегодня ночью он выпил целую бутылку виски и шлифанул всё пивом. До этого, вчера, был джин с какой-то дрянью.       Действительно.       Что я ожидала от человека, который до этого привёз меня к себе домой, на Крестовский, и думал, что поступает правильно.       Что я ожидала от человека, который затем пользовался мною в квартире, что я снимала.       Что я ожидала? Что его душа растопит вечные снега Воркуты? Успокоит воды Карского моря? Югу не понять север и наоборот, и стужа пускай лучше закуёт навсегда мою душу во льды, но не отпустит.       А у меня после Глеба Викторова не осталось ничего, кроме ледяной стужи.       Зимой, прожив в таком темпе непонятных чувств полгода, я уехала обратно в родной город — поняла, что не смогу быть в том месте, что мне надоело, жить там, где мне не радостно. Персика забрала с собой, оставила в Петербурге всё, не надеясь на будущее. Найду работу в родном городе. Смогу жить без ощущения, что люди мною только пользуются.       Не все такие, как Глеб Викторов — я знала. И я обязательно встречу такого человека, который исцелит меня.