Морозный зверь

Ротков… Это место, где суровый климат бросает вызов всем, в ком еще теплится жизнь. Именно там, среди кривых сосен и вечного холода, стоит поместье Романовых, точно извлеченное из полузабытой легенды, которые так сильно любят рассказывать местные.  Сам же Борис Романов - родня моего отца. «Настоящий Романов, - говорил папа, - хоть и немного... растерянный, как для нашего времени».  Меня, Лэйн Ветрову, отправили туда, скажем так, «на смотрины». Только я знала, что никто не спрашивал моего согласия. "Ты должна быть рядом с ним. Ему одиноко. А тебе пора бы задуматься и о замужестве". И хотя мне всего двадцать , я уже знала, что мужчины, которым "одиноко", редко ищут просто приятной компании, им подавай благовоспитанных молоденьких барышень с точеными фигурками, большими невинными глазками и прелестными носиками. Таких, которые своей красотой могли бы поспорить с Афродитой.  Я прибыла в Ротков под вечер. Снег хрустел под ногами, а изо рта вырывался густой пар. Мне стало ужасно холодно и я сильней закуталась в муфточку. Внезапно я уловила движение - старый слуга, мрачный и молчаливый, открыл передо мной тяжелые дубовые двери. Было видно, что поместью Романовых уже много веков - все резные дверные ручки были потерты множеством рук, а золотые узоры, украшавшие её, уже исцарапалась и потемнели.  Я зашла в просторную гостиную, где у камина сидел он - хозяин поместья Борис Романов. На нем была длинная шуба из бобра с пышным воротником, а на руке мужчины красовался тяжелый перстень (на котором, увы, я так и не распознала, изображался: то ли козел, то ли баран, то ли какой-то мертвый олень). Рука Романова лежала на подлокотнике, а хозяин поместья всем своим видом напоминал своим величием царя. - Рад приветствовать Вас. Вы, полагаю, моя троюродная сестра? - спросил он, глядя на меня глазами, в которых сверкнуло безумие. Они были голубые, бездонные и с каким-то детским отчаянием в глубине.  Признаться, я засмущалась.  - А вы... настоящий князь? - ответила я, слегка приподняв глаза так, что ресницы дрогнули, словно испугавшиеся ночные мотыльки. - Или граф, или прекрасный принц… - Я больше, чем князь или граф. Я последний, кого не сломало время. - взгляд его сделался невеселым. - Но где же мои аристократические манеры, моя родная! Очень рад вас видеть, чувствуйте себя как дома. - сказал он это с легкой улыбкой на губах, но выглядел он почти угрюмо. Что-то тревожило его. Его губы, пухлые, влажные, будто налитые медом теми пчелками-труженицами, которые собирают мед на таких далеких цветочных полях. Его внешность и подходила под суровость Роткова, и в то же время контрастировала. Борис облизывал губы часто, иногда цокая языком, пребывая в задумчивости. Его уши - достаточно большие, будто слушали не этот мир, а другой, более темный и зловещий. Что-то в нем было загадочное, тайное… удастся ли мне проникнуть в его душу, изведать ее глубины?  - Любушка, - сказал он женщине, появившейся из глубины дома, - подайте Лейн свои знаменитые щи. Она, наверное, проголодалась с дороги. И не забудьте про чемодан нашей путницы. Люба - пожилая женщина, похожая на крестьянку, с руками, пахнущими хозяйственным мылом и луком, быстро кивнула и исчезла в проходе.  -Борис, а где ваш слуга, который открыл мне дверь? Почему бы ему не занести мои вещи? Борис посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом, а затем ответил: -Здесь живем только мы с Любой, больше слуг у меня нет, - он мрачно ухмыльнулся,- но не переживайте. В этом доме происходит много странных вещей… Вы в этом убедитесь, но не стоит переживать. Я всегда вас защищу. А теперь, пожалуй, хорошенько поужинаем.  Ветер стучал в окна и печально завывал - разразилась снежная буря. Борис сидел за дубовым столом, всё так завернутый в свою шубу - блестящую и тяжелую. Вот где богатство. Перед ним стояла глубокая тарелка дымящихся щей. Кислый дух квашеной капусты и мясного бульона наполнял комнату, поселяясь на оконных рамах, шторах и самом Борисе.  - Люба, хозяюшка моя, - восторженно воскликнул он, не поднимая от тарелки глаз, - ты сегодня превзошла себя. Эти щи... они пахнут как такое далёкое детство. Как… - он умолк. - Ешь, пока горячо, - буркнула Люба из угла, где стирала какую-то старую тряпку в миске с холодной водой. Борис погрузил ложку в тарелку. Наклонился и еще раз вдохнул. - Ах... - выдохнул он. - Этот аромат. Капуста здесь как серый кардинал... Первые несколько ложек он поглощал с удовольствием, жуя со звуками, напоминавшими сочетание благодарности и приближающейся катастрофы. Его глаза блестели, губы сияли жирным блеском, а шуба уже слегка парила - супчик-то был горячий. Но на шестой ложке он внезапно замер. - О... - сказал он тихо, - Что-то... пошло не так. - его лицо исказилось чуть ли не в агонии. - Что? Боренька?- подняла голову Люба. - В моих внутренностях... что-то заговорило. Будто там... организовали тёмный тайный совет. И все принятые решения - против меня. Он положил ложку, схватившись за живот. - О, Господи! Люба, мой желудок, в нём ревёт буря! Это... заговор! Я же просил - не заливай так много рассола! - он скорчился в ужасной агонии. - Это кислые щи, Боря. Они должны быть кислыми. Он встал, взмахнул шубой так, что со стола слетела салфетка. Борис молча  впопыхах вылетел из столовой. Позже в тот вечер, когда я уже лежала в своей комнате под старым гобеленом с изображением охотничьих псов, я услышала пение. Это был Борис. Он ходил по коридору, распевая какую-то грустную песню. Я подумала , что эта песня вполне могла бы принадлежать какому-то грустному и одинокому привидению, которое испускает заунывные трели и не даёт людям спать. Мне вдруг стало жутко. Но не потому, что он был странный. А потому, что в его голосе была тоска, которую я узнала. О, как же мы похожи… Внезапно пение прекратилось и Борис зашел в мою комнату без стука. Его пшеничные волосы были взъерошены - от пения или, возможно, от размышлений о величии собственной личности, сказать не берусь. В руках он держал пустую чашку с позолотой, и на его лице читалось нечто среднее между торжественностью и нервным спазмом. - Лейн, - сказал он, осторожно закрыв за собой дверь, - мне нужно с Вами поговорить. - Садитесь, - ответила я. - Если это о щах - я ни при чем. К тому же… - Нет. Не в этот раз. Это... серьезно. - он сел на кровать и задумался. - Простите мне мою выходку за ужином, я слаб на желудок и… Вы можете ходить где угодно в доме, - начал он, - трогать портьеры, листать эти бесчисленные пыльные книги, смотреть на мои охотничьи трофеи... Можете даже... м-м... полюбоваться моим ружьем, но только аккуратно. - он рассмеялся. Я кивнула. - Но есть одно место. Одна комната. Там, на втором этаже и слева от лестницы. Туда... туда не заходите. - Почему? - Потому что это моя особая комната. Она... содержит вещи. Очень старые.  И... они не готовы к гостям. - он умолк. Я долго смотрела на него. В его глазах мелькало что-то тревожное - и не только страх разоблачения, а будто сама боль от осознания того, что там спрятано. - Вы что-то прячете? - спросила я тихо. Он вздрогнул, как будто я прикоснулась к нему раскалённым добела железом. - Я прячу тишину, милая Лэйн. И спокойствие. Если Вы откроете эту дверь, они… убегут.  В тот момент я знала: Я зайду в тот кабинет. Не сегодня, но зайду.