Морозный зверь

На следующий день Борис предложил мне совершить культурную вылазку в Ротков. - Театр! Аристократ не может сидеть без искусства, - заявил он торжественно, хоть и сидел в дырявых валенках за столом. В столовой было тихо, как в библиотеке, не считая влажного чавканья. Окна были покрыты инеем, из-за окна на нас смотрел любопытный снегирь. На длинном столе стояли тарелки, чайник, хлеб с хрустящей коркой и баночка черной икры, пахнущая рыбой и богатством. Признаться, увидев столь роскошное лакомство, я задумалась о том, что в перспективе семейная жизнь с Борисом будет не так уж и плоха. Эта мысль подбодрила меня. Люба, с платком на голове, взглянула на нас ласковым взглядом и молча поставила на стол тарелки с горячей, густой овсянкой на молоке. - Без щей? - спросил Романов, разочарованно уставившись в кашу. - После вчерашнего - без, - быстро ответила Люба и пошла ставить чайник.  Я сидела рядом с Борисом, завернувшись в шерстяную шаль и смотрела, как он размешивает в овсянке ложку икры. - Любите новшества? - наконец спросила я. Я всё ещё слегка смущалась. - Это моя революция, - сказал он серьёзно . - Аристократ должен импровизировать. Икра смягчает текстуру каши и добавляет горечь, которой так не хватает всем нам в этой жизни! Я готовлю завтрак будущего, - с достоинством ответил он и положил первую ложку в рот. И тут же остановился: - Оххх... - Ч-что? - насторожилась Лейн. - Она... холодная. И невкусная. Очень рыбная. И солёная. Потом сладкая. И молочная. Господи, как трагично! - А с перцем, было бы веселее? - сказала я, едва сдерживая смех.  - Возможно... - он задумался. - Но это испортило бы финал. - после этих слов Борис загадочно улыбнулся и подмигнул.  В это время Люба торопливо смазывала ломти хлеба мягким сливочным маслом, а затем обильно накладывала осетровую икру- черную, блестящую и похожую на глаза вороны, увидавшей что-то страшное (чего было немало в старом поместье). - Милая Лэйн, - сказал Борис, садясь рядом, - бутерброд с икрой - это, по своей сути, протест. Против времени, против бедности, против... этой дурацкой почты, которая до сих пор не привезла мне новую шубу. Мою уже проела моль и порой мне бывает холодновато!  Я молча кивнула. Он откусил кусок бутерброда. Жевал он медленно, с театральным прищуром, смакуя каждую икринку! Затем мигом проглотил первый и ухватился за второй. За ним пошёл третий. Я уже стала волноваться, как вдруг Борис начал класть икру просто ложкой на хлеб, да так щедро, будто собирался вызвать дух какого-то дорогого прапрадеда-генерала и накормить его! - Знаешь, - внезапно сказала я, разорвав повисшую тишину, - если бы ты не был в шубе, это выглядело бы почти как обычный завтрак. Сейчас всё слишком… роскошно, не могу привыкнуть. - Аристократ не снимает шубы во время трапезы. Это связь с предками. Я чувствую, как дед Борис Акакиевич сидит сейчас во мне. Ой! - он испуганно взглянул на меня. Борис нервно вытер руки, которые были перепачканы растаявшим маслом и раздавленными икринками, о свою шубу.  - Сидит?! - удивленно воскликнула я. - Не буквально! Не подумайте ничего дурного или сверхъестественного - внезапно он посмотрел в воздух, где, возможно, что-то и мелькнуло. Меня окутал страх неизвестности. Мы замолчали. Чай парил, овсянка медленно застывала в тарелке, превращаясь в клей для обоев. Закончили мы завтракать в тишине. Это должно было стать простым событием - мы отправились в театр. Я уложила свои прямые чёрные локоны, надела длинное шерстяное платье, а  поверх него - пальто, а Борис облачился в свою любимую, слегка изъеденную молью, бобровую шубу. Собственно, это была даже не новость - он, кажется, и спит в ней. На безымянном пальце задорно сверкал увесистый перстень с изображением неизвестного животного. Мы добрались до театра, и уже на подходе я почувствовала, как у моего спутника начинает дёргаться бровь. Мне всегда казалось, что это предвестник чего-нибудь недоброго: вдруг у Бориса вновь разболится желудок или мой спутник будет пребывать в скверном настроении (которое, хочу заметить, могло быть связано и с ноющим желудком). Перед театральной кассой Борис поправил воротник шубы и, наклонившись к девушке за стеклом, прошептал: - Добрый вечер, милая барыня! Два билета на «Портрет Дориана Грея». Аристократическая скидка, будьте добры. Я - Романов! - сказав это, он выпучил и без того безумные глаза, выпятил влажные толстые губы и притопнул ногой. - Иди лечи голову, - ответила она, не отрывая взгляда от журнала «Муж, борщ и проклятие» и щелкая семечки. Я увидела, как челюсть Бориса сжалась, а большие уши покраснели. - В Париже меня уважают! Я в стольких театрах побывал, да я…  -С вас 3 тысячи рублей.- с безразличным тоном сказала кассирша.  -Я хоть и аристократ и денег не считаю, но это чистый грабёж! - Борис торопливо высыпал монетки из серого невзрачного мешочка прямо в окошко. Подсчёт занял 10 минут, и я было испугалась, что мы опоздаем. Но вот кассирша сгребла монеты, а Борис буркнул что-то себе под нос и толкнул дверь театра с таким треском, что все посетители обернулись на нас.  По моему мнению, спектакль был выбран Борисом «из-за близости с темой вечной красоты и гниения изнутри». Это романтично, трагично и ароматно! Романов не моргал в течение первого акта, но в конце спектакля, когда обезумевший Дориан яростно уничтожил собственный портрет, Борис вскрикнул и... неожиданно раздался глухой звук, напоминающий последнее слово очень старой жабы. Я обернулась к нему, а он, весь красный, прошептал: - Икра. Несвежая. Наверное, Люба перестаралась с бутербродами. Но что-то в его глазах было совсем не про икру. Это был страх - живой, Борис дрожал всем телом и в этот момент напоминал холодец. Мне показалось, что сюжет спектакля затронул в нем какую-то рану, которая давно гноилась под шубой, под перстнем, под всем его аристократизмом! Моё сердце сжалось от печали… -Что-то не так, Борис? Вы страшно побледнели, хотя минуту назад своей нахлынувшей краснотой могли бы соревноваться с помидором. -О, ничего, милая Лэйн. Право, ничего… это сущий пустяк.  Но я чувствовала, что вряд ли всё, что произошло за сегодняшний вечер - лишь жалкий «пустяк».