Наша весна так и не пришла.

Мин Юнги сидел на широком подоконнике, прижав к себе подушку, и лениво прокручивал ленту инстаграма. Экран мягко светился в темноватой комнате, отражаясь в его рассеянном взгляде. Снаружи шёл мелкий весенний дождь. Серый, но не холодный. Дождь, который хочется слушать, а не прятаться от него. На улице прохожие спешили кто куда: кто-то держал чужую ладонь, кто-то нёс кофе в бумажном стакане, кто-то улыбался — возможно, сейчас у них первое свидание. Лента напоминала ту же улицу. Всё живое, красивое, немного наигранное. Парочки. Поцелуи. Уютные завтраки. Пальцы Юнги остановились на новом посте. Снимок от Тэхена. Париж. Эйфелева башня. Вечер, как из открытки. Тэхен и Хосок, прижавшиеся друг к другу, светятся от счастья. У Тэхена яркий шарф, у Хосока — слегка взъерошенные волосы и тёплая улыбка, будто только что прошептал что-то нежное. Юнги поставил лайк и, не задумываясь, написал комментарий: «Люблю, когда человеки человечатся» Он усмехнулся своей же глупости. Но усмешка быстро растворилась. Потому что у него тоже были такие фото. Такие подписи. Такие глаза, светящиеся от любви. На одном снимке он прижимался к крепкому плечу. На другом — улыбался, пока кто-то целовал его в висок. Подписи были наивные и настоящие: “Люблю его до безумия.” “С ним — как в доме, где всегда тепло.” Теперь эти фото скрыты. Их больше никто не лайкает. Они — как письма, забытые в ящике. Любовь закончилась тихо. Холодной осенью, когда листья с деревьев падали так же бесшумно, как и чужие слова. Он просто сказал: — Я не для тебя. Без объяснений. Без криков. Без “прости”. И что это значило? Кто тогда для него?А главное… для кого был он сам? Звонок в дверь вывел Юнги из размышлений. Резкий, будто требующий: «Очнись». Он спрыгнул с подоконника, на ходу поправляя рукава своего мягкого свитера, и пошёл к двери. — Курьер? — пробормотал он вслух, хотя ничего не заказывал. Открыв, он увидел молодого парня с коробкой суши в руках. Тот улыбнулся. — Доставка от Кима Тэхена. Он просил передать: «Жри, душнила, пока меня нет». Юнги невольно улыбнулся. Даже через тысячи километров, Тэхен умел быть рядом. Он подписал чек, забрал еду и вернулся в квартиру. На коробке была записка, написанная знакомым почерком: “Ты не один. Даже если тебе так кажется. Я скучаю. Мы с Хосоком передаём тебе поцелуи из Парижа. Не грусти. И не смей пересаливать рис, как в прошлый раз!” — , Тэхен. Юнги уткнулся лбом в коробку, сжал её в руках, как будто в ней было что-то большее, чем просто роллы. — Придурок, — прошептал он, но голос дрогнул. Он поставил коробку на стол и включил музыку. Тихо. Фоново. Чтобы не быть в тишине. И всё же, когда он снова сел у окна, дождь звучал громче. И тишина внутри казалась только глубже.

***

Утро началось с запаха дождя. Он снова шёл. В этой весне дождь был постоянным спутником, как будто небо тоже не могло отпустить. Юнги шёл по тротуару, держа зонт в одной руке, а в другой — картонный стакан с кофе. Горячий, но не крепкий. Он специально просил слабый. Чтобы не бодриться. Он не хотел чувствовать себя бодрым. Он хотел просто… присутствовать. На перекрёстке он остановился, дождался сигнала. Рядом пробежала пара. Тот легко приобнял его за плечи и что-то сказал на ухо. Омега рассмеялся, и Юнги машинально посмотрел вниз. Как будто если не видеть, то и не чувствовать. Сегодня у него были пары с утра и лекция по педагогической этике. Тема — “Роль эмпатии в работе с детьми”. Как иронично. Ему бы самому сейчас педагог. Или хотя бы кто-то, кто скажет, что чувствовать себя плохо — это нормально. Он зашёл в корпус, стряхнул капли с зонта и вошёл в аудиторию. Она была полупустой — он пришёл раньше всех. Любил приходить первым. В тишине легче дышалось. В тишине можно быть собой. Он занял привычное место у окна. Положил тетрадь, ручку. Смотрел на доску, но не видел её. Мысли были где-то далеко. Там, где пахнет вином. Там, где чьи-то руки держат тебя за затылок, чтобы поцеловать медленно, с нажимом. Там, где голос шепчет: — Лилия моя. Он сжал ручку в пальцах, словно хотел раздавить воспоминание. — Мин! — весело окликнул его Тэхен, вбегая в аудиторию. — Ты как всегда самый первый! — Я просто слишком люблю тишину. Почему так рано вернулись? — Это ты слишком не любишь опаздывать, а не тишину. А вернулись, потому что Хосока вызвали в компанию. — Понятно, — усмехнулся Юнги, отводя взгляд. Тэхен сел рядом, достал ноутбук, нацепил наушники. На экране мелькнули фото с Парижа. Юнги краем глаза видел: Хосок обнимает Тэхена, на фоне какая-то галерея, залитая солнечным светом. Он не завидовал. Не так. Просто чувствовал, что они живут, а он — играет. — Ты сегодня как? — тихо спросил Тэхен, сняв наушники. — По шкале от “улыбаюсь” до “не могу дышать”… где-то посередине. — Середина — это уже неплохо. — Знаешь, что смешно? — Юнги повернулся к нему. — Мы же, по сути, актёры. Омеги в этом мире — будто обязаны быть нежными, тонкими, лучащимися. — А альфы — сильными и безэмоциональными, — продолжил Тэхен, кивая. — Но в итоге все одинаково разбиты. Лекция началась, и они затихли. После пары Юнги пошёл в библиотеку. Не потому что нужно — просто там пахло книгами и пылью, а этот запах успокаивал. Он бродил меж стеллажей, ведя пальцами по корешкам. Иногда открывал, вдыхал запах страниц. Как будто и правда искал что-то. Может, себя. На одном из стеллажей он нашёл старую книгу о педагогике 80-х. Внутри лежала старая закладка — лист с детским рисунком. Солнце, дом, палка-человек. Подпись: “папа”. Он долго смотрел на него. У него не осталось ни одного рисунка, который он когда-то дарил своему дедушке. Всё сгорело. Вместе с домом. Вместе с детством. Он закрыл книгу и пошёл на выход. — Ну вот и всё, день завершён, — Тэхен растянулся в полный рост, выходя из корпуса. Весеннее солнце пробивалось сквозь облака, придавая его лицу мягкое сияние. — Можно жить дальше. Юнги молча кивнул. Он шёл рядом, опустив руки в карманы. Тот редкий случай, когда он не пытался шутить или скрываться за маской. — Хосок уже едет? — спросил он, вытягивая телефон. — Угу. Писал, что минут через пять будет. Ты с нами поедешь? — Почему нет, — пожал плечами Юнги. — Лучше, чем идти под моросящим дождём. Они остановились у входа, сели на бетонное ограждение и замолчали. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то жаловался на задания. Весна пахла свежей травой и мокрым асфальтом. И ещё чем-то. Чем-то знакомым. Юнги оторвался от экрана. Лилии. Он уловил слабый аромат — это был он сам. Но ассоциации были чужими. Стало неуютно. Машина притормозила прямо перед ними. Чёрный седан, блестящий от дождя. Из окна показалась улыбка: — Ну что, цветы мои весенние, садитесь, пока вас не смыло, — сказал Хосок, наклоняясь, чтобы открыть заднюю дверь. — Только не начинай с поэзии, — усмехнулся Тэхен, садясь на переднее сиденье. — Прости, я просто слишком счастлив снова видеть родные лица. Париж — чудо, но ваше бурчащее нытьё — моё всё. Юнги забрался сзади, перекинув рюкзак через плечо. В салоне было тепло, уютно, играла фоновая музыка — старая джазовая композиция, лёгкая, как дыхание после смеха. — Как учёба? — спросил Хосок, глядя в зеркало на Юнги. — Как всегда. Словно ты идёшь по воде, а под ней — камни. Но пока не утонул. — Это поэтично. Тэхен, ты что, заражаешь всех своими стихами? — Он давно уже был поэтом, просто грустный, рыжий поэт, — протянул Тэхен и повернулся к Юнги. — Кстати… я вчера случайно нашёл старое видео. С нами. С университетского фестиваля. Юнги напрягся. — Какое именно? — Там ты был в белой рубашке, и рядом.. — Тэхен не успел договорить как его перебил Юнги. — Не продолжай, — тихо сказал рыжеволосый. — Пожалуйста. — Извини, — тут же откликнулся Тэхен, поникнув. — Всё в порядке, — Юнги посмотрел в окно. — Просто не сейчас. Хосок взглянул в зеркало. Лицо Юнги стало будто тоньше, тише. Он знал это выражение. Оно появлялось всегда, когда касались того, чьё имя в их компании произносили всё реже. Чонгук. — Знаешь, — вдруг сказал Хосок. — Он спрашивал о тебе. — Кто? — голос Юнги звучал ровно, почти безжизненно. — Чонгук. Тишина упала в салон, как густой туман. — Когда? — спросил Юнги, медленно. — Недели две назад. У нас было собрание по проекту, он задержался после всех. Просто… спросил, как ты. — И что ты сказал? — Что ты жив. — Хорошо. Больше ему ничего и не нужно знать. Тэхен нервно тронул прядь волос. — Он правда спрашивал? — обратился Юн к Хосоку. — Почему вдруг? — Не знаю. Его лицо не менялось. Говорил, как будто это просто пункт в списке дел. “Спросить, как Юнги. Подписать контракт. Уехать.” Юнги опёрся лбом о холодное стекло. За окном тянулись улицы, мокрые, серые, как его мысли. Он не хотел чувствовать. Но чувства были уже в нём, как ток в проводах. — Он никогда не спрашивал “почему”. Только “как”. А мне так хотелось, чтобы спросил, почему я тогда плакал, почему ждал, почему верил, — прошептал он. — Но, видимо, он и правда не для меня. Хосок не ответил. Лишь включил другую песню. Спокойную. Без слов. Они приехали к дому Юнги. Он поблагодарил, вышел. — Ты приедешь вечером? — крикнул ему Тэхен. — Позже напишу. Юнги закрыл за собой дверь квартиры, сбросил куртку, прошёл вглубь и рухнул на кровать. Он хотел тишины. Но вместо этого пришли воспоминания. Flashback Тёплый вечер. Юнги в белой рубашке. Они стоят за сценой, перед университетским выступлением. — Я волнуюсь, — сказал Юнги. — Ты будешь прекрасен, — ответил Чонгук, обняв его за талию. — Я с тобой. Всегда. — Лжец, — прошептал Юнги.

***

В квартире пахло кофе и черешней. Последнее — это, конечно, от Тэхена. Он только что вышел из душа, волосы в беспорядке, полотенце на плечах, и что-то наигрывал на губах, подпевая под музыку из колонки. — Я сварил нам кофе, но предупреждаю — я опять переложил корицу, — крикнул он из кухни. — Ты просто ненавидишь традиции, — усмехнулся Хосок, листая блокнот с набросками. — Обычный кофе для тебя слишком скучный. Он сидел на полу, в рубашке и широких брюках, босиком. Рядом — карандаши, полураскрытая коробка с акварелью, чашка с подсохшими следами чая. Окно было приоткрыто, и сквозняк трепал уголок страницы, на которой были нарисованы чьи-то руки — изящные, будто забытые. — О чём думаешь? — спросил Тэхен, подходя и присаживаясь рядом, подавая кружку. Хосок сделал глоток. И закрыл глаза. — О Юнги. Тэхен затих. Он посмотрел на него долгим взглядом — не удивлённым, не осуждающим. Понимающим. — Он так и не написал мне, — пробормотал Тэхен. — Обычно всегда скидывает что-нибудь дурацкое: мем, фото, голосовое. А тут — тишина. — Он опять в себе. — Да. Пауза. Только пар от кофе поднимался в воздух, и вдалеке звучали звуки улицы — лай собак, щелчок чужих каблуков, звон колокольчика на двери лавки внизу. — Ты знаешь, — начал Хосок, не глядя на Тэхена. — Мне иногда кажется, что он держит в себе не только боль. Он будто держит его. — Чонгука? Хосок кивнул. — Как будто он его не отпустил. Не совсем. Знаешь, это как… Песок в ботинке. Небольшой, но мешает идти. — А может, это не он не отпустил, а Чонгук не ушёл? Эти слова прозвучали слишком правдиво. Хосок посмотрел на Тэхена. В глазах омеги было странное спокойствие. Не ревность, не злость. Скорее жалость. Но не к себе — к Юнги. — Я видел, как он смотрел на него, — сказал Тэхен. — Я не глупый. И не слепой. Но я тогда подумал… “А если это навсегда?” — А потом было “я не для тебя”, — тихо добавил Хосок. — Да. А потом был декабрь, и он не ел целую неделю. А потом дедушки не стало. А потом… он начал улыбаться. Только слишком сильно, знаешь? — Как будто это щит. Тэхен поставил кружку на пол, обнял колени и уткнулся в них подбородком. — Мне страшно. Иногда он так улыбается, что я не понимаю, где он сам. Где настоящий Юнги. И я боюсь, что однажды мы проснёмся, а он — всё. Исчез. Выгорел. Хосок накрыл ладонью его пальцы. — Пока он дышит — он есть. И мы рядом. Мы не дадим ему исчезнуть. Он говорил спокойно. Но внутри ныло — особенно после той встречи с братом. Чонгук. Он был спокоен, как камень. Даже когда спросил о Юнги, его голос не дрогнул. Только глаза… в них что-то мелькнуло. Тень, похожая на сожаление. И Хосок не знал — то ли это было позднее раскаяние, то ли просто глупое любопытство. — А если он вернётся? — вдруг спросил Тэхен. — Кто? — Твой брат. — Он уже вернулся. Он в городе. Он в компании. Он на улицах, в запахе вина, в трёх секундах молчания. — Ты поэтичный стал. — Я живу с поэтом, — Хосок усмехнулся. — Заражаюсь. Они замолчали. Потом Тэхен встал, взял кисть, макнул в воду и повернулся к холсту. — Я хочу нарисовать Юнги, — сказал он. — Таким, каким его видят те, кто его любит. — Это будет очень светлая картина, — прошептал Хосок. Позже вечером Юнги всё-таки написал. Рыжик брата: У вас осталась пицца со вчера? Умру, если не съем что-нибудь солёное. Хосок улыбнулся. Ответил быстро: Осталась. И ты не умрёшь, пока мы рядом, ясно? Жду через 10 минут. Он встал, достал пиццу из холодильника, включил духовку. Тэхен вышел из комнаты с пледом. — Что ты делаешь? — Готовлю землю для приземления звезды, — ответил Хосок. — Рыжей. Уставшей. Дверь открылась прежде, чем Юнги успел достучаться. — Я услышал твои шаги, — сказал Хосок, стоя в проёме. Юнги сморщился. — Я не настолько тяжело топаю. — Просто ты часто топаешь с таким видом, будто идёшь драться с жизнью. Юнги прошёл внутрь, скинул куртку и ботинки, принюхался. — Это… базилик? — Это «Хосок не умеет готовить, но пиццу разогреть может». — Чувствую себя королём. — Ты всегда был королём, — прокомментировал Тэхен из комнаты, завернувшись в плед до самого носа. — Только с разбитой короной. Юнги усмехнулся, присел рядом с ним и ткнул пальцем в макушку: — Ты в курсе, что выглядишь, как черешневый рулет? — И пахну так же. — Прекрати, — простонал Хосок с кухни. — Я и так с утра хочу десерт, а вы тут шутите над моей силой воли. Они сидели вместе за столом — обычный, квадратный, с небольшими сколами на краях. Юнги жевал молча, сосредоточенно, как будто еда могла стать якорем в реальности. Хосок не спрашивал. Он просто положил ещё кусок. Тэхен тихо включил музыку — та самая старая мелодия, которая звучала у них ещё осенью, когда всё только начиналось и всё уже болело. — Хосок, — сказал Юнги вдруг. — Твой брат… он ведь не говорил о своей любви ко мне, да? — Нет. Только «как ты». — Значит, всё правильно. Он никогда меня и не любил. — Юнги… — Нет, серьёзно. Просто скажи. Ты ведь видел нас. Слышал. Чувствовал. — Он не показывал любви. Но это не значит, что её не было. Юнги опустил глаза. — Я просто хочу понять. Почему он был таким тёплым, когда держал меня за руку. Почему говорил «всегда рядом», а потом просто исчез. Без ссоры. Без объяснений. Без крика. — Он ушёл по-тихому. — Самое страшное — по-тихому. Потому что ты остаёшься со всем этим шумом внутри себя, и не с кем его разделить. — Теперь ты делишь его с нами, — тихо сказал Тэхен, положив голову на плечо Юнги. Хосок молчал. Но он знал: сейчас нельзя ничего говорить. Только быть рядом. Они сидели в тишине, словно трое потерянных мальчиков, оказавшихся в одной лодке. Один — раненный. Второй — обнимающий. Третий — тихий якорь, который держит обоих на плаву. Позже Тэхен заснул прямо на диване. Юнги подошёл к окну, закутался в одеяло и уставился в ночь. Хосок подошёл сзади. — Не спишь? — Не хочу. Как только закрываю глаза — вижу нас. На том фестивале. В гримёрке. Он меня целовал так, будто… — …будто боялся потерять, — закончил за него Хосок. — А потом всё равно потерял. Добровольно. Юнги прижался лбом к холодному стеклу. — Ты когда-нибудь терял себя? — посмотрев на Хосока спросил омега. Хосок задумался. — Когда отец впервые назвал меня «настоящим сыном». Я понял, что никогда не стану им для него. Я чужой, даже когда улыбаюсь. И тогда я себя потерял. — Прости, — сказал он. — Мне так стыдно жаловаться, когда рядом вы… — Перестань. Твоя боль — не меньше. Не меньше чьей-то. Она просто твоя. — Спасибо, — прошептал Юнги. — Я, наверное, остался бы жив. Даже если бы вы ушли. Но без вас я бы просто стал… пустым. Хосок обнял его за плечи. Молча. — Если он вернётся… — начал Юнги. — Он уже возвращается, — спокойно ответил Хосок. — Не в дверь. В воздух. В память. В тебя. — Но я не хочу, чтобы он вошёл обратно. Хосок не стал спорить. Он просто был рядом. И это было важно, два важных друга не ушли, как это сделала его любовь, они остались рядом.