Наша весна так и не пришла.

Утро началось с запаха старого чая и музыки из телефона. Юнги лежал лицом в подушку, когда будильник уже второй раз проиграл свой трек. Экран мигал «07:42», но вставать всё ещё не хотелось. Он вытянул руку, схватил телефон и проверил сообщения. — Ничего. Как всегда, пусто. Он даже перестал надеяться, что кто-то напишет первым. На кухне было прохладно — он забыл закрыть окно, когда возвращался от Хосока и Тэхена. Юнги потёр руки и поставил чайник. Чай — его привычка. Одна из немногих, которая осталась с тех времён, когда дедушка каждое утро ставил две кружки. Сейчас стояла только одна. Но иногда, совсем иногда, он по привычке ставил вторую. Он быстро оделся: тёмные джинсы, свитер, кроссовки. Закинул в рюкзак пару тетрадей, телефон, наушники. Нанёс лёгкую защиту на шею — запах лилий не был сильным, но он предпочитал держать себя «в рамках», особенно в университете. Когда он вышел из дома, весенний ветер легко растрепал рыжие волосы. Мелкие капли ещё висели на ветках деревьев, и асфальт слегка блестел от влаги. В такие утренние часы город казался менее агрессивным. Он шёл привычной дорогой, мимо кофейни, мимо булочной, в которой всё ещё работала та самая женщина с уставшими глазами. Уже третий курс. Уже третий весенний семестр. Ему — девятнадцать, и он почти не помнит, как прошёл прошлый год. Как всё прошло. Но он помнит, как началось. Тот осенний день был обычным — презентация нового корпуса, куча студентов, флаеры, шарики. Он тогда даже не знал, кто он. Тот высокий, в чёрном пальто, с холодным взглядом. Чон Чонгук. Двадцать четыре года. Спонсор. Представитель компании Atlas — отцовской архитектурной империи. Слишком важный, слишком взрослый, слишком… чужой. А потом он подошёл. Сказал что-то насчёт лилии. — У вас странный запах. Мягкий, как бы… домашний. Юнги тогда не знал, как реагировать. Он просто улыбнулся. И с этого началось всё. Полгода встреч. Тайных, неловких, красивых. Они держались за руки в пустых коридорах, обменивались тихими фразами. А потом он просто исчез. Оставив только одну фразу: «Я не для тебя». Юнги вздохнул и достал наушники. Включил плейлист, тот самый, где остались их песни. Он не мог выкинуть их. Не потому что скучал, а потому что это напоминало, что всё было. Что он тоже когда-то был любим. Или хотя бы думал, что был. До университета он дошёл чуть раньше, и решил посидеть на лавке у входа. Студенты спешили, обсуждали что-то, смеялись. Он наблюдал. Внезапно рядом плюхнулся знакомый голос: — Доброе утро, Лилия. — Доброе, Черешня, — не оборачиваясь, ответил Юнги. Тэхен, с растрёпанными красными волосами и небрежно наброшенным шарфом, выглядел как поэт из книжной обложки. Он вздохнул, положил голову на плечо Юнги. — Ты думал о нём? — А ты всегда теперь начинаешь с этого? — Я просто чувствую. — Я тоже. Иногда, — тихо добавил Юнги. — И это бесит. Тэхен посмотрел на него: — Ты знаешь, что он ни с кем не встречается? — Знаю. — И он не говорит о тебе даже Хосоку. — Я и не хочу, чтобы он говорил. — А хочешь, чтобы он пожалел? — …иногда. Звонок сработал не вовремя. Они поднялись и пошли внутрь. Юнги шёл по коридору среди студентов, и чувствовал, как снова надевает свою маску: улыбка, лёгкий тон, дружелюбие. Но где-то внутри всё ещё было слишком тихо. И слишком темно. Пары начались в восемь сорок. Первая — педагогическая практика. Преподаватель, мужчина в очках и с усталым голосом, выводил на доске схемы взаимодействия учителя и ученика, рассказывал об эмпатии, о важности интонации, о том, как «достучаться до подростка, который не хочет говорить». — Всё начинается с вашего взгляда. Как вы смотрите, как слушаете, как молчите рядом.Юнги слушал. Внимательно. Слишком внимательно. Он всегда старался быть лучшим — не потому что хотел выделиться, а потому что чувствовал себя обязанным. Дедушка всегда повторял: — Ты должен быть сильным, малыш. Мир не щадит омег. И он был сильным. Или делал вид, что был. Он сидел на третьей парте у окна. Рядом — парень по имени Руми. Омега, тихая, доброжелательный. Он иногда делился с ним обедами и спрашивал, как у него дела, не настаивая на откровенности. Сегодня у него были брауни. Он положила один на его тетрадь. — Ешь, а то у тебя глаза как у того лемура из мультика. — Спасибо, — улыбнулся он. — Но, если честно, лемур милый. — Да, но у него всегда тревожный вид. — Подходит, — хмыкнул Юнги. Преподаватель вызвал его к доске. Он подошёл, собранный, уверенный, чётко объяснил, как построил бы беседу с трудным ребёнком. Голос — ровный, интонации выверенные. Все смотрели и слушали. А он будто бы смотрел сам на себя со стороны. Я ведь и с собой так разговариваю, когда остаюсь один. Как с трудным ребёнком. Уговариваю не плакать, уговариваю жить дальше. После пары Тэхен догнал его у лестницы. — Ты чё, опять весь урок был в себе? — Я всё слышал. — Это не то же самое. — Ты был с Хосоком весь Париж, хватит ныть, — улыбнулся Юнги, но уголки губ дрожали. — Ну и что, что был. Это не значит, что я тебя не чувствую. У тебя опять глаза… — Как у лемура, да-да. Они спустились в буфет. Взяли кофе в пластиковых стаканах, уселись на подоконник в конце коридора, как обычно. Тэхен рассказывал о выставке, на которую затащил его Хосок — про картину, где женщина плачет, а лицо у неё состоит из фруктов и металла. Юнги слушал, кивал, иногда смеялся. И где-то в этом смехе было так тихо, что захотелось закричать. — Эй, — вдруг сказал Тэхен, — ты не думал, что ты всё ещё в нём? — Я не в нём. — А где тогда? — Я в себе. — Он отвернулся к окну. — Где, вроде бы, тишина, но иногда я слышу, как кто-то шепчет его имя. Пары тянулись до трёх часов дня. Были ещё педагогика, методика преподавания, немного практики. Юнги отвечал, писал, вёл конспект. Даже пошутил пару раз, чтобы не вызывать вопросов. Когда преподавательница по методике сказала: — Вы, Мин, будете хорошим учителем. У вас очень чуткий подход. Он кивнул. А внутри сжалось: если бы она знала, как больно быть чутким и чувствовать всё — даже то, что уже давно ушло. Следующая пара, еще одно испытание. Лекционный зал был тёплым, пахнул мокрой доской и чуть горьким кофе из автоматов на первом этаже. Юнги сидел на своём обычном месте — у окна, ближе к последнему ряду. За стеклом лил дождь: не грозовой, а мелкий, весенний, тот, что кажется бессмысленным, но всё же мокрым. Он слушал, но не вслушивался. Смотрел в тетрадь, но не записывал. День был серый, как и весь последний месяц. — Мин Юнги? — знакомый голос вывел его из себя. Он поднял голову. Перед ним стоял альфа с курса выше. Высокий, с короткими каштановыми волосами и легким запахом дуба и мяты. Приятный, негромкий, но уверенный. Чхве Рио. Один из тех, кто всегда выглядел так, будто у него всё под контролем. — Привет, — Юнги кивнул. — Что-то нужно? — Да. Я… — Рио почесал затылок, немного смутившись. — Я собирался подойти ещё на прошлой неделе, но ты всегда так быстро уходишь после пар. Юнги приподнял бровь. — Слежка? — Наблюдение. Добровольное, — усмехнулся альфа. — Слушай… не хочу показаться странным, но… может, как-нибудь кофе? — Кофе? — Юнги наклонил голову. — А причина? — Ты нравишься мне. Прямо. Без фальши. Юнги замолчал. Сердце не стукнуло быстрее. Он не покраснел. В животе не закружились бабочки, как это бывало раньше — в другом сентябре, на другом этаже. Но… он не отвернулся. — Я давно никому не нравился, — тихо сказал Юнги. — По-настоящему. — Ну, это странно. Потому что ты… ты особенный. Юнги усмехнулся. — Все так говорят. Пока не уходят. Рио не отступал: — Я не обещаю, что останусь навсегда. Просто кофе. Без условий. — Завтра? — В 11. Я знаю классное место за углом. — Ладно, — сказал Юнги и даже сам удивился, что согласился. Когда Рио ушёл, Юнги посмотрел на окно. Дождь усилился. Люди спешили, прятались под зонтами. А он всё ещё сидел. Молча. И пытался понять, что он сейчас чувствует. Кафе оказалось действительно уютным: кирпичная стена с винтажными фото, лампы под потолком и запах ванили. Рио ждал, как и обещал. Он встал, когда Юнги зашёл. — Привет, — сказал он. — Рад, что ты пришёл. — Я всё думал, сбегать или нет. — Почему не сбежал? — Слишком лень. И любопытно. Они заказали капучино и чай. Говорили о банальном: парах, учебной нагрузке, планах на каникулы. Рио рассказывал о том, как собирается поехать к сестре в другой город, а Юнги слушал. Улыбался. Иногда по-настоящему. Но всё это было как будто в кино. Красиво, но не о нём. — А у тебя кто-то был? — неожиданно спросил Рио. Юнги поднял взгляд. — Был. — Это долго было? — Достаточно, чтобы сломать. — Он причинил боль? — Нет, — сказал Юнги и отвернулся к окну. — Он просто ушёл. Без причин. Молчание. И вдруг — тёплая ладонь Рио легла на стол. Не касаясь, просто близко. — Я не спрошу больше. — Хорошо. Когда они выходили, Рио проводил Юнги до метро. — Я бы хотел повторить, — сказал он, когда они остановились. Юнги посмотрел на него. Рио не был похож на Чонгука. Совсем. Он не был опасным, закрытым, не пах вином. Он был… тихим. Спокойным. И, может быть, слишком правильным. — Может быть, — ответил Юнги. — Только не жди, что я вдруг стану… доступным. — Я ничего не жду. Просто хочу узнавать тебя. Вечером Юнги вернулся домой, поставил телефон на зарядку и сел на пол у окна. В голове крутились слова. Руки пахли мятой. Но в груди всё было ровно. Никаких штормов, никаких приливов. Он открыл фотоархив. На одном из снимков — он, в объятиях другого альфы. Глаза закрыты, в уголке губ улыбка. Тогда он чувствовал. Тогда всё горело. Юнги выключил экран. «Просто кофе. Просто попытка. Просто я не готов.» Но он написал: Спасибо за день. Мне было… спокойно. А спокойствие — тоже чувство. Пусть и не то, которого он ждал.

***

В квартире пахло домашней едой и черешневым ароматом Тэхена. На плите что-то тихо кипело, а в колонке фоном играл любимый альбом Хосока — старый, виниловый, с хриплым голосом вокалиста. Юнги стоял в коридоре, снимая кроссовки, когда навстречу ему вылетел Тэхен в растянутой кофте. — Ты пришёл! Ну наконец-то! — омега чуть не прыгнул ему на шею. — Быстро на диван, рассказывай! Я весь день о тебе думаю! Как всё прошло? — А где твой парень? — хмыкнул Юнги, проходя в гостиную. — Хосок моет кисти, у него там очередная творческая истерика. Сказал, что цвет “слишком апельсиновый для грусти”. Понимаешь? Апельсиновый! — Тэхен закатил глаза, но с нежностью. — У тебя дома так тепло, — сказал Юнги, садясь и закутываясь в плед. — У меня как-то… тише. Вышел Хосок — в чёрной футболке, с закатанными рукавами, на щеках следы краски. Он подмигнул: — Принес какао. У меня чёткое чувство, что без сладкого ты не заговоришь. Юнги взял кружку. Поблагодарил. А потом замолчал. Несколько секунд просто смотрел на парочку — как Тэхен, сидя рядом, прижался к Хосоку. Как тот обнял его, не отрываясь от Юнги. — Я сегодня был на встрече, — наконец произнёс он. — С альфой на курс старше, Рио. Тэхен широко распахнул глаза. — Он тебя звал, и ты пошёл? — Да. — И? — оба сказали одновременно. Юнги вздохнул. Улыбнулся, но в этой улыбке была тревожная мягкость. — Он хороший. Внимательный. Тихий. Не напирает. Мне… с ним было легко. — Значит, ты понравился ему по-настоящему, — сказал Хосок. — Настоящие не давят. Юнги кивнул. Пальцы обвили кружку. Тепло. Приятно. Но всё же не то. — Я всё время ждал, что сердце стукнет сильнее. Что ладони вспотеют, что я захочу уткнуться в его плечо и забыть, где я. — Голос дрогнул. — Но ничего не было. Только спокойствие. — Это плохо? — осторожно спросил Тэхен. — Нет. И в этом вся проблема. — Юнги посмотрел на них. — Я просто не знаю, способен ли снова… по-настоящему. Или я уже сломался. — Юнги, — сказал Хосок, опираясь локтём на подлокотник. — Ты не сломался. Просто то, что было — оставило след. Не бойся, что не чувствуешь, не бойся, что не пылает. Иногда всё начинается не с огня, а с лёгкого тепла. Главное — не гасить его сразу. — Ты хочешь дать ему шанс? — уточнил Тэхен, беря Юнги за запястье. — Да. — Он замолчал, а потом добавил: — Я хочу дать шанс себе. Потому что если я не попробую, я так и буду жить прошлым. Жить им. Им. Им — значит Чонгуком. И тишина в комнате это поняла без слов. — Тогда мы с тобой, — сказал Тэхен, сжав пальцы друга. — Всегда. В любом выборе. — Только если он начнёт чудить — я покажу ему каких художники бывают в бешенстве , — вставил Хосок. — Как ты романтично угрожаешь, — усмехнулся Юнги, и на этот раз — честно. Они остались сидеть втроём, укутанные в пледы и воспоминания. И где-то в этой тишине между слов, в нотах старого альбома, в запахе черешни и ванили — Юнги чуть-чуть отпустил. Совсем чуть-чуть.