Под водой

Айзава действовал на чистом автомате. Лезвие скользило по мокрым канатным нитям, резало их короткими, злыми рывками. Он сам не верил, что делает это — и уж точно не хотел верить глазам. Мозг сопротивлялся, выстраивал десятки объяснений: галлюцинация, усталость, морская болезнь, случайное совпадение… Но ни одно не подходило. Ничто, кроме самого факта: он резал сеть, в которой билось что-то живое, и это «что-то» выглядело слишком человеческим. Наконец последние нити поддались, и Айзава резко поднялся, будто обжёгшись. Пятился назад, глядя на расползающиеся в разные стороны остатки сети. Сердце бухало где-то в горле, дыхание сбивалось. Он сунул нож обратно в карман и выхватил арбалет — привычный, родной вес в руках немного вернул контроль. Существо зашевелилось. Оно само, тяжело и неловко, выпутывалось из оставшихся петель, и каждое движение сопровождалось болезненным хрипом. Когда сеть окончательно соскользнула, оно, будто сорвавшись с крюка, всем корпусом рухнуло на доски. Грудь вздымалась, будто после долгого бега, а губы, влажные и бледные, судорожно ловили воздух. Оно не утягивалось назад. Вода больше не тянула его вниз. Но стрела в плече торчала всё так же мерзко, запекшаяся кровь расплывалась тёмными пятнами по коже. Айзава застыл, прижав приклад арбалета к плечу. Он нацелился прямо в лицо. Мозг орал: добей, пока оно слабое. Но руки не слушались. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что он понятия не имел, что сейчас делает. «Русал…Сирена.», — мелькнуло. Он всегда считал сказки мусором для идиотов. Но вот оно лежит перед ним. Мужчина. Почти человек. Изумрудные глаза, золотистые волосы, хвост, сверкающий в лунном свете. И стрела, торчащая из плеча. — Чёрт… — выдохнул Айзава, скривив губы, когда вспомнил о последнем. Он сделал шаг назад, готовый рвануть к дому. Лучше запереться, закрыться на все замки, пусть эта дрянь сдохнет тут сама, без его участия. Так было бы проще. Так было бы правильно. Он уже почти развернулся, когда за спиной услышал тихий, но отчётливый звук. Не мелодия, не урчание — стон. Глухой, прерывающийся, почти жалобный. Айзава замер. Арбалет оставался наготове, но дыхание снова сбилось. Существо, всё ещё лежа грудью на досках, пыталось пошевелиться. Руки дрожали, вцепившись в край причала, будто только эта деревяшка отделяла его от гибели. Из груди рвался сиплый, болезненный выдох. Шота стиснул зубы, резко дёрнув арбалетом, будто готов был спустить тетиву. Но не сделал этого. В голове не осталось ни одного адекватного аргумента. Только тягучее, неприятное ощущение: если уйдёт сейчас — потом не простит себе. Он тяжело выдохнул, косо глянул на тварь и прошипел: — Ну и что, блять, с тобой теперь делать? Он стоял, стиснув арбалет так, будто это был единственный якорь, удерживающий его на месте. Приклад давил в плечо, спина будто онемела от напряжения. В голове гремело: уйди. закройся. забудь. Но ноги стояли вросшими в доски. Существо медленно подняло голову. Лицо оставалось бледным, глаза — чересчур яркими в лунном свете. Оно тяжело дышало, губы чуть приоткрылись, и в этом дыхании был глухой свист — словно лёгкие сами сопротивлялись воздуху. Плечо, где торчала стрела, дёрнулось, и мужчина зашипел, сжав зубы. Айзава скривился. Видеть, как тварь мучается, он мог спокойно — но это зрелище было другим. Слишком похоже на человека. Слишком реально. Слишком… Он втянул воздух, прижал арбалет крепче. Выдернуть стрелу? Мысль промелькнула как удар молнии. Но вместе с ней — десятки вариантов того, как всё может пойти по одному сказочному месту. Если он подойдёт ближе, тварь может схватить его, вцепиться в горло, утащить вниз, сожрать. Он видел этот хвост, длинный, гибкий, сильный — стоит ему ударить, и кости переломаются, как спички. Но и бросить его здесь тоже было невозможно. Эта мысль сидела, как заноза. — Да чтоб тебя… — процедил Шота, хмурясь сильнее. Он чуть опустил арбалет, но не убрал. Левой рукой полез в карман, где всё ещё был нож, и в этот момент взгляд сам собой поднялся. И наткнулся на изумрудные глаза. Они снова встретились. Неожиданно и слишком близко. Тварь смотрела прямо на него, не моргая. Губы её дрожали от боли, но брови были расслаблены, и в выражении лица не было ни угрозы, ни страха. Только… тишина. Какая-то странная, непостижимая тишина, от которой становилось хуже, чем от крика. Айзава почувствовал, как что-то в груди неприятно сжалось. Зрачок у существа был широким, нереально чёрным на фоне этой зелени. Оно будто впивалось взглядом в его лицо, стараясь не дать отвернуться. — Хватит так пялиться… — буркнул он, но не отводя глаз. Ни звука в ответ. Лишь медленный, тяжёлый вдох сквозь жабры. И снова эта вибрация в груди, от которой хотелось прыгнуть за борт и выбить холодной водой всю дурь из головы. Арбалет в руках потяжелел. Шота вяло вздохнул и чуть опустил приклад. Его мозг бил тревогу, но в движениях уже чувствовалась усталость. Он сам не понял, когда сделал шаг ближе. — Ладно… — Слово прозвучало грубо, почти раздражённо, но внутри оно отзывалось тревогой. Рука потянулась к ножу. Айзава колебался: как ему выдернуть стрелу? А если он сделает слишком больно ему? Его убьют. Любое решение казалось идиотским, но выбора не было. Секунды тянулись слишком медленно. Айзава подошёл ещё ближе — так, чтобы чувствовать влажный солёный запах прямо у лица. Существо не шевельнулось. Оно только смотрело, не отрывая этих изумрудных глаз, и в них не было ни мольбы, ни угрозы — только какое-то глубинное, почти животное терпение. Он положил ладонь на плечо. Касание было холоднее, чем он ожидал. В голове щёлкнуло: кожа вроде бы и кожа, но под пальцами — лёгкий рельеф, мелкая пластичная текстура, которая напоминала чешую. На взгляд ничего не проглядывалось, всё выглядело как тонкая человеческая кожа, ровная и бледная, но на ощупь — будто тонкие пластинки соприкасались одна с другой. Айзава дернулся от самой мысли и тут же отмахнулся от неё, как от глупого предрассудка. Он опустил взгляд и увидел стрелу. Наконечник сидел глубоко, под углом. Кожа вокруг была натянута и запеклась кровью; следы солёной влаги сделали всё ещё более жёстким и мерзким на вид. Было видно, что наконечник, вероятно, держит эту плоть на месте — небольшой выступ, возможно с зацепами. Если дернуть резко, эти зацепы порвут всё вокруг, и рана станет ещё хуже. Выбора, по сути, два: выдернуть — и дать острую занозу пройти сквозь тело целиком, или попытаться аккуратно срезать кожу вокруг наконечника, высвободив его, не разрывая больше. Первое — быстрее, но хуже; второе — рискнее, дольше и потребует терпения, которого у Айзавы сейчас было не много. Он почувствовал, как что-то тихо заурчало — прямо у самого уха. Звук был приглушённым, как будто вибрация шла не через воздух, а через тело существа, через его кости. Он вцепился в плечо крепче. Урчание было совсем тихим, но отчётливо направленным — будто предупреждало: «не спеши», или, может, просто соответствовало боли. Он не понимал. В груди у Айзавы всё сжалось от этого звука — настолько чужого и одновременно внутренне родного. Ему не нравилось это ощущение того, что кто-то следит за ним и глазами, и какой-то неизвестной вибрацией. Но мысль о том, что он может уйти и оставить тут этого — гнилая мысль — сжала горло сильнее. Он не мог просто уйти. Не сейчас. Он опрокинул рядом с собой кусок материи — ту самую тряпку, что таскал с собой — и подумал, как бы обезопасить инструмент. Нож в кармане, конечно, был острый, но не хирургический. Всё, что у него было, — кусок стали и его собственная рука. А ещё — холодная решимость, которая появлялась в моменты, когда рвало кого-то сжать за глотку и кричать. Айзава перехватил нож лезвием вверх. Рука не дрогнула так сильно, как он ожидал; на повадку повлияла привычка делать вещи быстро и жёстко. Но сейчас нужно было медленно. Он намотал на палец тряпку, чтобы хоть как-то защитить себя от случайного скольжения и последующего ранения, и поднёс лезвие к краю раны. Существо следило, не моргая. Его грудь дергалась, оно тяжело дышало, но не отдало ни крика, ни попытки оборвать руку. Кожа вокруг стрелы была туго натянута. Айзава вонзил нож почти по касательной, и почувствовал, как лезвие срезает тонкую плёнку тканей, под которой — что-то плотнее, более зернистое, но всё равно не совсем чужеродное. При каждом движении ножа существо издавало еле слышный звук — не крик, а скорее сдержанный вздох. Урчание рядом с ухом стало чуть громче, будто вибрация поддерживала ритм его движений. Он срезал аккуратно, короткими движениями, стараясь не торопиться. Кровь, подсохшая на поверхности, приходила в движение и стягивалась тонкой тёмной лентой. Нож порой натыкался на сопротивление — на волокна, которые прорезались только с трудом. Каждое такое место требовало остановки, вслушивания и новой попытки. Айзава не думал о благородстве — он думал о контроле и минимуме ущерба. Он думал: вытащить наконечник — и чтобы существо осталось живым. Чтобы у него не было шанса вытащить Айзаву из этого причала в ответ. Его ладони стали липкими от крови. Соль, вода и железо — запахи смешались в тяжёлую вуаль. Существо, казалось, позволяло ему работать; его пальцы застыли в досках, ногти врезались в дерево всё глубже. Движения становились всё более слабые — грудь всё реже поднималась. Временами он видел, как животное (или человек?) глазами вздрагивает, как будто боль проникала внутрь всего тела. Урчание ушло в тишину, заменившись лишь редкими сдавленными вздохами. Наконец лезвие наткнулось на другой материал — тонкий, заострённый наконечник. Айзава выдохнул и, дернув ножом, подсек небольшой участок кожи по кругу вокруг основы наконечника, чтобы не рвать при извлечении. Было страшно и мерзко, но более управляемо. Он ухватился за выступающую часть стрелы и потянул ровно, по оси: ни рывка, ни закручивания. Тугой щелчок — и наконечник вышел. Существо дёрнулось, сжало доски так, что старый лак слез, а потом вдруг выдохнуло, громко, всей грудью, словно освобождение было физическим. Кровь фонтаном не хлынула — видимо, сосуды были давно запечатаны рубцами, но из раны пошла тёмная струя. Айзава приложил тряпку, надавил, и существо, наконец, издало не рыдание, а короткий звук — больше похожий на шипение боли, чем на слова. Оно не оттолкнуло его, не попыталось укусить или что-то в этом роде — только глаза, эти самые бездонные изумруды, метнули на него нечто похожее на признание. Мимолётное, почти человеческое. Урчание у его уха снова завибрировало, но теперь оно было другим — тише, не настораживающее, а как будто благодарное. Айзава почувствовал, как по телу пробежал холод. Он всё ещё держал руку на плечe существа, и эта рука вцепилась в его ногу. Слабее, чем раньше, больше как якорь, чем как угроза. — Я сделал всё, что мог, — процедил он ровно, голос едва дрогнул. — Не умирай тут. Существо попыталось приподняться. Хвост его зашевелился, золотая чешуя блеснула в лунном свете и, кажется, мешкание воды вокруг слегка изменило ритм. Грудь подёрнулась, и оно, собрав последние силы, подтянуло корпус ближе к доскам. Его лицо было искажено болью, но глаза — те самые глаза — держали Айзаву. В них читалось нечто, что трудно было назвать словом, но которое рвало оборону ещё прочнее, чем любой страх: уязвимость. Айзава поднялся и отступил на шаг, отряхнул руки от крови и, не спуская глаз, нашёл в сумке, которую всегда носил на бедре, бинты. Он не умел по-хорошему — много лет в кампании за руганью и выживанием — но умел делать ровно то, что нужно, когда всё остальное не имеет значения. Он намотал тряпку вокруг раны, туго, но не до конца, и зафиксировал её ремнём, чтобы при погружении в воду его старания не сползли. Существо развернуло лицо к морю, переворачиваясь на спину. Оно не попросило ничего вслух, не сказало спасибо даже. Оно лежало и дышало, и в этой тишине, где только кудахтанье волн и редкие скрипы досок, Айзава впервые в жизни ощутил не пустоту, а присутствие. Арбалет лежал рядом, но брюнет уже позабыл о нём. На причале, под луной, двое молчали: человек, похожий на глыбу льда, которому всегда было всё равно на окружение, но всё равно спас кого-то, и нечто, похожее на сказку, лежавшее и пытавшееся дышать. Урчание стихло. — Чёрт, — пробормотал он тихо. Не так он представлял свою жизнь от цивилизации, — ну и жесть. Он сел на край причала, зажав в кулаке нож. И впервые за долгое время дал себе разрешение просто смотреть, не думая о правилах и не сводя глаз с тех самых зелёных, почти человеческих зрачков. Айзава сидел слишком долго, уткнувшись взглядом в зелёные глаза, которые с каждой минутой теряли яркость. Мужчина думал, что вся вина в лунном свете. В груди становилось неуютно — тишина вокруг сдавливала сильнее, чем вся его недавняя паника. Обычно он любил тишину: никакой болтовни, никакой суеты, только он и пустота. Но сейчас… сейчас она была слишком тяжёлой. Он шумно втянул носом воздух, пытаясь сбить напряжение, и всё же повернул голову на лежащее рядом тело. Часть существа всё ещё была в воде — хвост прятался под поверхностью, а вот верхняя половина улеглась прямо на досках причала, и выглядело это так, словно кто-то вытащил человека из моря и бросил, не заботясь о последствиях. Айзава не выдержал. Хриплым, почти сорванным от усталости голосом спросил: — Ты ж живой, да?.. Разговаривать умеешь?.. Он сам не понял, зачем это сказал. Может, чтобы проверить — а не окончательно ли он свихнулся. Может, потому что ему действительно нужно было услышать хоть слово в ответ, кроме этих вибрирующих урчаний. Но ответом было только тяжелое дыхание. Оно не знает человеческую речь? Но нет ведь… Вроде понимал, когда Айзава обращался к нему. Мужчина протянул руку и, не особо задумываясь, коснулся чужого предплечья. Холодное… и куда более грубое, чем раньше. Он нахмурился. Под пальцами поверхность будто изменилась: не гладкая, как прежде, а шершаво-зернистая, словно кожа начала трескаться. Он провёл большим пальцем по этому участку и почувствовал — не обман зрения. Настоящее, жёсткое. — Твою ж… — выругался он себе под нос, и только тогда заметил, что глаза существа закрылись. Изумрудные, такие навязчиво сияющие глаза — спрятались за веками, будто спрятав последние силы. Оно лежало на спине, дыхание было медленным, но равномерным, словно уходящим. И тут его осенило. Вода. — Чёрт, — выдохнул он, резко распрямляясь. — Да ты же водное! Мысль ударила как молот: он сохнет. Атмосферный воздух буквально высасывал из этого тела жизнь. Не те мучения с сетью, не стрела в плече, а сама среда убивала его. И Айзава — идиот, который сидел рядом и смотрел, вместо того чтобы додуматься раньше. Шота резко нагнулся, ухватил чужие плечи обеими руками. Под пальцами снова ощутил эту странную структуру — кожа, похожая на кожу, и в то же время чужая. Сжатие было крепким, почти резким, он не собирался церемониться. — Ты чего, умираешь?! — рыкнул он, и голос его прозвучал грубо, даже злым. Но это было единственное, чем он умел перекрывать страх. Существо не открыло глаз. Грудь его слабо вздымалась, и Айзава понял: оно даже не в силах бороться. — Посмотри на меня! — выдохнул он. Веки даже не дрогнули. С силой, но осторожно, он потянул тело ближе к краю причала. Доски заскрипели, под его ногами вода тихо плеснула. Существо казалось тяжелее, чем ожидалось, но Айзава держал его уверенно, не давая выскользнуть. Он сжал пальцы ещё крепче и рывком потянул вниз, опуская чужую грудь ближе к поверхности моря. Вода встретила тело мягким всплеском. Солёные брызги ударили Айзаве в лицо, но он не обратил внимания. Он продолжал держать за плечи, медленно опуская мужчину пониже — так, чтобы вода накрыла его до самой груди. Влажные волосы прилипли к бледному лицу, и дыхание стало чуть громче, словно лёгкие благодарно наполнились новым воздухом. Айзава всё ещё держал его, не отпуская. Сам же сидел на коленях. Пальцы будто сами вцепились в чужую плоть. Он наклонился ближе, скрипнув зубами, и выдохнул: — Вот так. Лучше? Существо не открыло глаз, но его жабры, заметные у ушей, мелко дрогнули, раскрылись и вновь сомкнулись. Айзава заметил это движение и поймал себя на том, что выдыхает вместе с ним, синхронно, будто проверяя — а точно ли тот всё ещё здесь, не ушёл ли окончательно. Шота медленно отпустил плечи, но не ушёл, оставшись стоять на коленях у кромки причала. Вода тихо омывала чужую кожу, и с каждым мгновением бледность на лице чуть уходила. Айзава стиснул зубы и ударил кулаком по доске рядом, тихо, чтобы только самому сбить напряжение. — Сука… — выдохнул он, всматриваясь в неподвижное лицо. — Ещё скажи спасибо, что я не ушёл. И тут он понял, что впервые за долгое время ему не хотелось вставать. Он сидел на коленях у самой воды и смотрел на того, кого сам же чуть не убил. И впервые его тишина не казалась спасением. Айзава держал глаза прикованными к лицу существа. Волны с тихим плеском накатывали на причал, и в этом звуке было что-то неестественно убаюкивающее. Он, конечно, понимал: ночь, усталость, нервы, но мозг упорно продолжал гонять одну и ту же мысль. «Если ты можешь дышать воздухом… зачем, чёрт возьми, полез на сушу?» Логика говорила: оно могло зацепиться за сваи, удержаться внизу, даже нырнуть глубже, чтобы избежать пересыхания. Но вместо этого — вцепилось в доски, вылезло на причал, где кожа трескалась на глазах. Айзава нахмурился сильнее. «Зачем?» Ответ подкрался неприятно быстро: «Чтобы я увидел. Чтобы я помог.» Он скривился, отводя взгляд в сторону, будто так можно было избавиться от мысли. — Да ну… — пробормотал он. — Я точно двинулся. Но картинка не уходила. Изумрудные глаза, полный отчаяния взгляд — это ведь не было случайностью. Тварь искала его. Или звала. Иначе зачем так подниматься к поверхности, когда каждая секунда на воздухе убивает? Шота провёл ладонью по лицу, нервно выдохнул, и в этот момент что-то изменилось. Он почувствовал движение рядом. Чужие руки, белые, длинные пальцы с чуть потемневшими ногтями, медленно поднялись и легли на самый край причала у его коленей. Они будто обнимали дерево, удерживая голову хозяина на поверхности. Айзава дёрнулся было к арбалету, но остановился: в движении не было агрессии. Скорее наоборот — желание остаться, удержаться, не уйти обратно в глубину. Шота выдохнул, чуть опустив плечи. — Значит, жить хочешь, — тихо сказал он, почти с хриплым смешком. — Ну, и сиди тут. Ты ж не собираешься утащить меня, верно? Существо не ответило, но жабры у ушей чуть дрогнули. И это движение стало для Айзавы странным знаком — будто кто-то действительно услышал его слова.

***

Время тянулось. Луна медленно клонилась к горизонту, море меняло оттенок с чёрного на глубокий синий. Айзава так и не ушёл. Он сидел на том же месте, то и дело бросая косые взгляды на существо. Проверял дыхание, смотрел, не теряет ли оно сознание снова. С каждым часом бледность уходила. Лицо оставалось чужим и слишком красивым, но уже не смертельно хрупким. И всё же напряжение в груди Айзавы не исчезало. Он не привык сидеть рядом с кем-то так долго. Обычно его одиночество — его крепость. Но сейчас стены словно треснули, и сквозь щель проникало что-то другое. К рассвету глаза начали слипаться. Он сопротивлялся изо всех сил: держал спину прямо, прикусывал губу, даже сжимал арбалет в руках, будто оружие могло удержать его в реальности. Но усталость взяла верх. Голова кивнула вниз, потом резко дёрнулась вверх — и снова вниз. В конце концов он боком уткнулся в борт причала, устроившись как попало, и глаза сомкнулись. Последнее, что он почувствовал, было слишком неестественным, чтобы не запомниться. Тёплая ладонь. Она легла на его плечо так осторожно, будто боялась разбудить. И медленно, почти убаюкивающе, провела по ткани, оставляя после себя странное тепло. Шота вздрогнул, но уже не имел сил открыть глаза. Ладонь повторила движение, и в голове стало тихо, впервые за долгое время.