Сказки нашего городка

Лес был странный... Он не то чтоб много в них бывал, отец не разрешал. Но точно знал - на деревьях не должно быть лиц. И ветки не должны за тобой тянуться вслед. Может он перепил и мерещится ему? А сам он по прежнему спит с паном Птачеком у костра? Это вообще все панич виноват. Устроил тоже: кто, ну кто на кабана охотится с луком? Идиоты только и пан Ян. Ну, что одно и то же по сути. В уши вползает сиплый шепот, уговаривающий остаться - просто присесть и отдохнуть. Чужие мертвые взгляды сверлят спину. Но, если оглянуться, никого нет. А если прислушаться - только его дыхание и звук шагов нарушают мертвую, почти, тишину. Погодите... А где птицы? Почему не слышно птиц? Он останавливается резко. Лицо на ближайшем дереве почти ухмыляется ему. Он... Он вообще где и зачем? Мысли путаются, от сладкого запаха гнили кружится голова, как от крепленого вина. Наверное это просто усталость, он сейчас ляжет, отдохнёт и продолжит искать панича. - Совсем ополоумел? - Голос говорящего резкий, трещащий, как у сороки. - Ты ещё в трясине искупаться сходи. На ухмыляющемся дереве сидит тощий, странно одетый пацан. Волосы какие-то пегие, а на макушке... Нет он и правда выпил слишком много и спит, пригревшись на солнышке. Не бывает, чтоб у людей на макушке кошачьи уши росли. - Чего уставился, дурень? Бросай ты это и вали поскорее. Пока можешь ещё. Пацан свешивается с ветки вниз головой. Глаза у него совершенно круглые с узким, острым как иголка, зрачком. И хвост. - А ты... вы... Вы кто? Мама учила быть вежливым. Даже если это... ну, кот? - Мрррр воспитанный. Это хорошо. Это ты может ещё и не... На шум в подлеске они отвлекаются оба, через растительность продирается что-то огромное, шумное, хрипящее. - Бежим! Ну! - Мальчишка хватает его за руку и тащит за собой, причитая шипящим голосом - распустились тут без командира, осатанели в край. Идиоты, идиоты, идиотики мои. Тропа выносит к поляне, шум за спиной приближается, но они, перемахнув через низкий забор у странной корчмы, резко останавливаются. Нечто невнятное, с шумом и хлюпаньем догонявшее их ещё недавно, останавливается на краю леса и стоит, покачиваясь. Оно не воспринимается взглядом как нечто цельное. Мозг отказывается складывать в одно огромные шишковатые головы, перекрученные бледные руки-щупальца, необъятный колышащийся живот, словно распираемый изнутри чьими-то лицами - Ты, Кот, совсем ебанулся - Человек, сидящий на ближайшей лавке, встаёт. - Ты кого припер? Ты не видишь, что ли, что он ещё... Мужчина, с абсолютно не запоминающимся лицом, отчитывает пацана как Па его отчитывал. Кот шипит и фыркает. - Никого я не вел! Он дошел почти до болот! Сам! Я в своем праве, Кубенка! - Сам дошел до болот? Вот он? - Названный Кубенкой мужик смотрит почти уважительно. - Ну силен мальчишка. - Дадада, и это я его нашел. И теперь он мой - Кот хватает Индро за рукав. Он раздражается моментально: - Я вообще свой собственный! И это... Вы не того... Я вообще панича ищу. Он на кабана охотился и заблудился. А вы... Я теперь как найду вообще, след-то? Чего они так смотрят на него? По спине его хлопает высоченный усатый мужик, на нем зелёный кафтан и он вылитый половец. - Ты, пацан... Не спешимши. Панич твой, если не здесь, то уж не потерявшись. А вот как с тобой быть? Да о чем они все? Конечно, Ян потерялся. Он шел по следу, там была кровь. И лошадь. Ох. Воспоминания падают как неловко сложенные дрова. Там была лошадь. Мертвая Янова кобыла. И были половцы. И привязанный к столбу на поляне Ян. И... Ох... Его усаживают на лавку. Кружки не дают, говорят, что нехорошо это. Не надо ему пока. Кот скачет от стола к столу мурлыкая и приговаривая, что он нашел сокровище и все оно его теперь. Тащит из кошеля и раздает окружающим какой то мусор. - Лешек, Леееешек, мрррр, у меня подарок тебе. На! -Jesteś pieprzonym wariatem. Pozbądź się tego gówna! Блондин с отвращением отбрасывает мертвую птичку на стол. Мужики за столами ржут и бухают. Темнеет. От скрипа калитки все замирают. Мужчина, зашедший во двор, страшный как смертный грех. Высоченный, тощий, рыжий. Двигается как марионетка с провисающими нитями. Ушастый мальчишка бросается вперёд и обнимает этот ужас. - Гинек-Гинек-Гинек, ой Гинек, я такое нашел, ооооой можно мы его оставим, дадада? Я буду хорошо себя вести и сам за ним убирать! Рыжий придерживает говорливую чуму за плечо, не давая сбить себя с ног. Смотрит не на Кота, а на Индро - словно тушу оленя разделывает. - Не сегодня, Кот. - Но он же сам пришел! И до трясины почти! Ну! - У юноши ещё остались дела - верно? Рыжий завораживает, он какой-то... Как накладывающиеся друг на друга картинки. То человек, то огненный столб, то тварь с рогами и хвостом. Все они сразу и ничто из этого до конца. Протянутая рука то человеческая, с бледной кожей расчерченной шрамами, то багрово-красная с чешуей и черными когтями, то огненная плеть, обхватывающая его запястье. - Давай-ка, вернём его на место. От щелчка по лбу он падает словно в пропасть. И просыпается. - О боже, Индро, ты очнулся! Слава господу. Я так испугался. Причитаниями панича он оглушен. Тот то бросается с объятьями, то пытается напоить вином, то поправляет и без того туго затянутую перевязку на рёбрах. - Этот скот. Когда он тебя ударил и ты упал. Господи, я думал ты умер!!! Ян помогает ему сесть. Они все ещё на поляне в лагере половцев. Кругом трупы. Он перевязан неумело, но от души. Почти как младенец спеленут. Значит это все: и лес, и кот, и рыжий - это ему приснилось? Он выдыхает. Ну, бывает, ну померещилось. От удара по голове, говорят, и не такое ещё бывает. Он машинально трёт запястье там, где его касались пальцы рыжего. Никаких следов там, конечно же, нет. Да и откуда бы? Пан Птачек помогает ему встать и тащит через лес до их лагеря. Там усаживает на лошадь, а сам... Панич, сам, своей собственной сиятельной персоной, идёт пешком рядом! До Ратае они добираются почти сутки, рана, кажется, воспаляется и он бредит. - Не грусти, воспитанный, увидимся ещё. На вот тебе, подарочек. В изножье кровати сидит Кот и ухмыляется, растягивая рот, полный острых зубов, до ушей. Какой последовательный бред. - Фу! Кузнечик, у тебя на одеяле мертвая птица! Какая пакость!