Мы разные ZV

      Веня       Я устал от своих тупых одноклассников и учителей.       «Вениамин, выйди к доске».       «А на этот вопрос у нас ответит Вениамин».       «А вот Вениамин написал на пять».       «Равняться надо на Вениамина»...        Для учителей я лучший ученик, а для одноклассников я всего лишь жалкая подлиза. Для родителей я предмет гордости и надежды на лучшее. Для бабушки...       — Ты делаешь недостаточно! У тебя уже какой год четвёрка эта по физкультуре? А в пятом классе во второй четверти у тебя и вовсе тройка была. Вениамин, если и в этом году будет так же... Это будет полным разочарованием.       Я молча выслушиваю то, что слышу далеко не впервые. Передо мной стоит тарелка с надоевшей овсянкой и стакан компота. И бабушку не колышет, хочу не хочу — я должен сожрать эту овсянку так же, как и её постоянные придирки.       — Родион Александрович никогда не поставит мне пятёрку.       Я не смотрю в её сторону, потому что не хочу видеть её бешеный взгляд и сжатые губы.       И знал бы этот Родион Александрович, как же сильно я ненавижу его в такие моменты. А такие моменты... происходят каждую грёбаную неделю.       И я боюсь представить, что будет в сентябре. Наверное, я опять буду жить у неё. Папа уезжает на вахту, а мама обдумывает предложение тёти Нелли. И если мама всё-таки действительно примет его и решит поехать в город, чтоб мыть толчки и убирать номера гостиной... я не уверен, что выдержу этот год. И даже то, что он последний, не успокаивает меня. Может быть, потому что я знаю, что это полная ложь. И бабушка не успокоится никогда. Ведь я потом опять пойду куда-то учиться, и у бабушки уже есть планы на моё будущее. У неё, не у меня...       — Значит, сделай так, чтоб поставил! — орёт так громко, что я непроизвольно вздрагиваю. — Умственно ты умный мальчик — весь в меня пошёл, а вот физически, Веня, ты просто ноль. Худой, как палка. Ещё и зрение это садится. Прыщи какие-то повылезали... Ужас просто. По сравнению с твоими одноклассниками, становится понятно, почему с тобой никто не общается. Вот посмотри на этого, прости Господи, Пашу Зайцева: дебил дебилом, каких ещё поискать надо, а лидер класса, между прочим. И вот я почему-то уверена, что по физкультуре у него стоит пятёрка.       Да, у Зайцева действительно стоит пятёрка. Он вообще с Родионом Александровичем на «ты» общается. И да, он в каком-то смысле лидер нашего класса, хоть и учится ужасно.       — Баб, пожалуйста, давай закроем эту тему. Каникулы же...       — Закроем тему?! Я о тебе переживаю. О твоей дальнейшей жизни. У тебя ни друзей, ни девушки — никого. Ладно друзей нет — это понятно, в классе у тебя одни дебилы — но общаться-то надо с людьми. Ты зажатый! Тебе когда грамоты выдают, ты выходишь не гордой походкой, а так, будто тебя на расстрел ведут.       Делаю ошибку и смотрю на неё. Она впивается в меня своим недовольным взглядом, как клещ.       — Тебе необходимо прокачать свою самооценку, Вениамин. Если в первой четверти всё будет так же, как и обычно, мне придётся предпринять меры, раз простые разговоры на тебя не действуют.       — Какие ещё меры?       — Что-нибудь придумаю, — бабушка тоже принимается за овсяную кашу давая понять, что разговор окончен.       И мы сидим в полной тишине, едим дурацкую овсяную кашу и пьём вишневый компот.       Меня тошнит от этого всего, но сделать я ничего не могу.       Я не могу встать и уйти домой, потому что бабушка позвонит маме, и мама встанет на её сторону. Так было всегда. Никто и никогда из моей семьи не был на моей стороне в полной мере. Никто...       Бабушке всегда что-то не так. Она человек советской эпохи, интеллигентная женщина, которая всю жизнь проработала и работает учителем младших классов. Она рано родила маму, потому что в то время делать аборт было позором. Да и дедушка был очень хорошим мужчиной — профессор биологических наук.       Тогда они с мамой жили в небольшом городе, но после смерти дедушки бабушке пришлось переехать в родную «Землянку» — посёлок. У нас одна-единственная одноэтажная школа, один детский сад и один более-менее большой магазин.       Здесь мама уже встретила папу, но бабушке он никогда не нравился, да и сейчас тоже. Отзывается она о нём, мягко сказать, недоброжелательно, но терпит ради мамы.       Мама моя тоже пошла по стопам родителей и отучилась на учительницу русского и литературы. Вы не представляете, как это неловко, когда урок ведёт твоя собственная мать и все об этом в курсе. Даже если я перед всеми рассказывал стихотворение без запинок, чётко, не забывая не единого слова и ударения, все всё равно считали, что моя оценка незаслуженна.       «А вы чё, не знали, что ли? Его мамаша завышает ему оценки и других учителей подговаривает», — случайно услышал я как-то после ещё одной вот такой «незаслуженной» оценки.       И им было совершено плевать на то, что рассказать стихотворение на публике даётся мне очень тяжело. И я заучивал это чёртово стихотворение недели три вместе с бабушкой и мамой.       После этого со слезами на глазах я умолял маму, чтоб она отказалась от нашего класса. У мамы, конечно же, был вопрос: «Почему?». И я по глупости рассказал ей, кто и что. У меня даже в мыслях не было, что это как-то может обернуться против меня.       А вот когда мама пошла к директору... Это был разнос. Об этом знал весь посёлок. Шилова, которая больше всех тогда меня задирала, получила в наказание школьные работы. И извинение передо мной перед всем классом. И я снова умолял, чтоб не было этого дурацкого публичного извинения. По сути Шилову таким образом хотели пристыдить, только вот унижался тогда перед доской я один.       Шилова в глазах ребят была тем самым вестником правосудия и справедливости. А я стукач, крыса, жополиз и так далее по списку.       После этого инцидента надо мной почти в открытую начали издеваться. Зайцев, Шилова, Грачёв — главные хулиганы класса. На меня выливали компот, плевали мне в еду, бросали жёваные жвачки в волосы. Пихали, толкали, рвали учебники — чего они только не делали.       Мама не замечала открытую травлю, списывая всё на мою врождённую неуклюжесть. А я... боялся признаться. Боялся сделать ещё хуже, хотя, вроде бы, куда уж хуже-то, если даже дошло до избиения за гаражами.       Бил Грачёв. Зайцев равнодушно курил в стороне, а Шилова противно орала: «Бей, бей, бей его!». Может, если бы она так не орала, то никто бы об этом и не узнал.       Именно после этого закончился этот открытый буллинг Вениамина Сегаева.       И начался закрытый.       Никто меня больше не бил и жвачки давно на волосы не лепят. Всё в прошлом. Кроме постоянных насмешек. Столько лет прошло, а я для всех как был, так и остался подлой крысой, с которой дружить это полный... если выражаться на сленге подростков, то зашквар.       Это постоянное давление от бабушки, от одноклассников, от чужого мнения довели меня до этого. Бабушка, наверное, преследует хорошие цели, говоря мне пускай и грубую, но правду.       Я совершенно не социализированная личность, боящаяся каждого случайно обращённого взгляда в свою сторону. Я мечтаю стать уверенным. Таким, как мои обидчики. Например, Зайцев. Он-то уж точно полностью социализированная личность. Он, конечно, дурак, но уверенный дурак. И людям этого достаточно, чтобы хотеть с ним общаться. Впрочем, я упускаю самого главного: Зайцев сам тянется к этим людям, в отличие от меня.       Мне комфортно в своей зоне дискомфорта — именно в этом моя проблема. Я привык. Может быть, мне даже нравится эта роль жертвы, которую все должны пожалеть.       И я не знаю, как вырваться из этого круга. Не имею ни малейшего понятия, как стать таким вот, как Зайцев. Может, мне тоже нужно начать курить электронные сигареты, употреблять алкоголь и ходить на секции по баскетболу?       Что-то я не уверен, что мне это поможет.       Иногда мне кажется, что мне вообще ничего не поможет. Всё, что я могу в своей жизни, — это учиться и ещё раз учиться. Мне необходимо быть умным, потому что ничего другого я... не умею.