Как рождаются Темные Боги

Когда-то давно, когда он был еще совсем мелким дракошкой-недолеткой, едва-едва добравшимся до Озера Полумесяца и еле сумевшим выплыть из него, он задал Матери Всех Драконов Вопрос. Тогда для него он не был Вопросом — просто искрой праздного любопытства, вызванной информационным голодом и знакомством с всемогущей божественной сущностью. В Вопросе, как ему тогда казалось, не было ничего необычного или судьбоносного — он был продиктован прихотью и чрезмерной жаждой к знаниям, за которую его не раз и не два щелкали по носу, или же этот самый нос разбивали. Вопрос был простой случайностью. По крайней мере — в то время. — А откуда берутся Боги? Он лежал на поверхности Озера, продрогший, уставший и тощий как спичка. Мрак в его голове молчал, довольствуясь и обрабатывая поступившую в резерв силу, так что болтать Шону, кроме Матери, было не с кем. Богиня рассмеялась в его голове серебристой капелью. Пришло ощущение нежного поглаживания по голове и Шону, едва ли помнящему материнскую ласку, стало до рези в носу приятно. «Боги разные бывают» — ответила Мать и, снова рассмеявшись, кажется, над надутым шоновым лицом, продолжила, — «Человеческие Боги, например, рождаются из человеческих потребностей. Их много, потому что у людей много сфер, в которых, как они думают, они нуждаются в покровительстве. Нужно рыбаку почувствовать себя лучше, выходя в незнакомую гавань? Он молится морскому богу. Нужно магу получить больше силы? Он молится богу Магии и знаний. Нужно пекарю испечь вкусный хлеб? Он молится тому, кто ему покровительствует. Если же такого нет — он его придумывает, или самостоятельно перераспределяет сферу влияния на тех сущностей, которые ему нравятся больше. Боги людей — персонификация их мечт и веры, отбредшая, со временем волю и характер.» — Ого! А как появилась ты? Ты персонификация драконьих мечт? Шон перевернулся на живот и чуть не захлебнулся, когда рябь от его движений подняла воду до его носа. Мать хмыкнула. «Нет. Я — из редкой породы тех, кто создает себе почитателей. Я была рождена такой. Я — Мать Драконов, Шон. Я создала вас, дала вам жизнь и силу. Проходя через паломничество, драконы будто бы проходят настоящий родовой путь по второму разу.» — С потугами и эксцессами? — хмыкнул Шон. «И иногда с обвитием, да.» — Мать хихикнула, — «Я забочусь о вас и дарю вам силу. Вы же платите мне за это сыновьим и дочерним уважением. Каким — не скажу, сам поймешь рано или поздно. Таких как я — мало. В этом мире — всего лишь одна, кроме меня.» — Мать эльфов, да? Пришло ощущение щипка за нос и Шон, снова не удержавшийся на поверхности, ухнул в воду. «Ты чрезмерно любопытен, мой сын.» — голос стал чуть раздраженным, — «Впрочем, мне это нравится.» Шон хихикнул и все-таки решил плыть к берегу. — М… — задумчиво промычал он, — А остальные боги? У викингов как у людей, да? А гномьи? И орочьи? В этот раз мать долго молчала. Шон успел выбраться из воды, просушить себя и даже надеть оставленную на берегу одежду, когда она снова подала голос: «У гномьих богов своя специфика и не мне о ней рассказывать. А орки… У орков один бог и он… Неправильный. Искаженный. Он — бог тьмы, родивший сам себя.» Шон заломил брови: — Это как? — спросил он, присаживаясь на плоский темный камешек и подгребая к себе сумку с вещами. Приличной еды там уже давно не водилось, но можно хоть разжиться сушеным мясом, чтобы в животе так не бурчало. «Орочий бог не был рожден демиургом, как я и моя сестра. Он не был придуман, как боги людей. Он… Появился сам. Темный, полный злобы и отчаянья, он ворвался в небесный пантеон, как вихрь и смел все, что смог. Я не скажу тебе, почему он родился и, надеюсь, ты никогда не сможешь узнать этого сам.» Голос матери был тогда суров и печален, так что Шон не решился продолжать спрашивать. Его увлекла жизнь — учеба в Галарене, знакомство с Тиану, потом опыты, потом знакомство с Бель и Арденом, приключения, интриги, войны, герцогство, забота о детях и прочее, прочее, прочее, закружили его, заставив забыть о Вопросе. До этого дня. Шон стоял и смотрел на изломанное, пустое, лишенное даже искорки жизни, тело Тим и думал, что теперь он знает. Знает откуда, почему и как берутся Темные неправильные боги. Сила, оставшаяся от развоплотившегося на век Хашурга, не найдя выхода, плотным черным туманом обвивала его ноги. Ярость пополам с ненавистью к миру, который не смог уберечь его ученицу, его друга, его любимую девушку, жгли грудь. Шон глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Обернулся к друзьям, стоявшим рядом и смотрящим на него испуганными глазами. Он не видел себя. Не видел горящие красным глаза, не видел разошедшиеся по лицу черные реки вен, не видел побелевшей кожи и заострившихся черт лица. Не видел, но чувствовал, как чужая порочная магия притягивается к его собственной, пузырящейся от боли и горя, и понимал, что сдерживать долго накатившие эмоции не получится. Он снова вдохнул, выдохнул и не удивился пару, пошедшему изо рта. Вокруг стремительно все леденело, соответствуя температуре его сердца. Мир хрустел и лопался, принимая на место старого бога зла — нового. Пусть мнее кровожадного, но зато гораздо более опасного, знающего слабые места тех, кто отправил любовь всей его жизни умирать. Умеющего убивать не магией, не ордами, не оружием — силой мысли. — Бегите, — прошептал он им, загораживая тело Тим и не давая никому подойти близко. Навязчивые мысли — жестокие, неправильные, чуждые, лезли в голову, заполняя ее и изгоняя из нее все, что им не соответствовало. Добро? Зачем оно, когда его не ценят, когда им пользуются, чтобы принести вред? Честь? Она ничего не стоит в мире, полном крови и боли. Дружба? Что такое дружба против силы? Против ярости, против страданий? Любовь? Он всегда знал, что любовь — глупость. Знал, остерегался, и все же, глупец, попался. И где он теперь? Что ему теперь, любившему так глубоко, так сильно, так беззаветно делать? Стоять у трупа любимой и жалеть себя? Нет. Нет, он не такой. Он никогда не останавливался, никогда не отступал, почему же должен сейчас? Это ведь они виноваты. Все. И Аскани, до последнего изводившей Тим ревностью и контролем, и Бель, в желании защитить Империю, закрывшая глаза на одну — ничтожную по сути — жизнь, отданную в жертву, и Арден, и Ти, и Мать, и Лариша, и все, все, кто возложил на хрупкие плечи ответственность за спасение мира. Они виноваты. Эльфы, драконы, люди. Самолюбивые твари, покусившиеся на то единственное, что заставляло его чувствовать себя живым. В глубине души он знал, что вина, прежде всего, лежит на нем. На бестолковом учителе, прозевавшем момент, когда ученица решила ступить на скользкую дорожку самопожертвования. На плохом друге, не заметившим блеска в чужих глазах. На мужчине, отпустившем свою возлюбленную в пекло. Но за это уже выставлена цена — вечность в мучениях и невозможности забыть, ведь боги — пусть даже такие молодые как он — не забывают. И он не забудет тоже. Никогда не забудет и не простит. — Бегите, — голос сорвался на рычание, драконья чешуя выступила, разорвав кожу, темные крылья распахнулись за спиной. — Бегите и никогда не возвращайтесь. Не вставайте на пути. Не лезьте сюда. Никогда. Иначе… «Иначе» — подумала та часть его, что еще не успела заполниться темнотой, — «Я не смогу сдержаться. Я не хочу убивать, не хочу делать больно. Вы — семья, я помню, но… Не подходите. Не приближайтесь, потому что безумие для гения — самая страшная кара, а у меня оно вот, на ладони. Бегите, пока я держу себя в руках, спасайтесь и… " Взвыла потоком тьма. Поднялась к груди. Где-то за пределами святилища мертвого ныне бога, гасли одна за одной жизни орков. Геноцид целой расы — неплохой вступительный аккорд для будущего Властелина Тьмы. Ах, как иронично то, что он всегда любил черный цвет. «Они заслужили» — шептала сила, сливаясь и усиливая его горе и боль- «Они все должны умереть» Он уже не был собой — тот человек, тот дракон, которым он был, не поступил бы так. Не убивал бы сотни и тысячи невинных, не кромсал бы чужую землю, не… Он был теперь тьмой. Сосудом и инструментом извечного зла. Отражением добра, призванным бороться со светом веками и раз за разом проигрывать. Пешкой, ставшей ферзем, но поменявшей цвет. Первородной Тьмой. Люди… Друзья? Враги? Ничтожества, не сравнимые по силе? Он теперь не помнил их имена и лица — не уходили. Что-то кричали ему, что-то говорили, о чем-то просили, но он их не слышал. Сила ревела в ушах, сжигая человечность и на ее пепле строя костяк нового бога. Он махнул рукой — рукой ли? Разве у него есть руки? разве у него есть тело? — и они исчезли. Не умерли, но переместились далеко и навсегда. Отлично. Они не помешают ему, не победят, не в этот раз. Чаша весов качнулась — ныне больше не время для драконов. Время для новых существ, для тех, кого придумает он сам. Совершенных в своей безжалостности и уме, бессердечных, потому что сердце — слишком уязвимый орган, опасных… — Сын? Он обернулся. Перед Алтарем, на котором погас последний лучик света, что держал его душу, стояла его Мать. Он впервые, кажется, видел ее всю. Могущественную, сильную, прекрасную и грустную. — Шар’риоран, — прошелестел он чужим незнакомым голосом, — Чего ты хочешь? Ты сама все это выдумала, подстроила и сделала. Хотела показать мне любовь? Хотела выиграть спор? Поздравляю — ты победила. Наслаждайся этим, пока можешь. Я полюбил. Полюбил так сильно! А вы лишили меня ее. Убили ее. Убили… Меня. Мать всех драконов грустно улыбнулась. Тьма забулькала, подступила к горлу. — Я не желала этого, — тихо сказала богиня и, протянув руку, погладила бледную щеку мертвого тела, — И она бы не желала этого тоже. Он усмехнулся — кому теперь какое дело? Она мертва, а он… Он потерялся, исчез, растворился, сметенный мощью, неподвластной смертному. Она извратила его, изменила, сломала и лишила разума. Кажется, раньше он любил жизнь? Какой глупец — теперь жизнь казалась ему мучением, язвой на теле, костью в горле. Он убьет жизнь. Любую. Уничтожит, чтобы не было больно. — Но ты знала, что так будет. — Предполагала. — Мать кивнула и обошла алтарь. Встала рядом, лицом к лицу, — Но наделась, что она справится. Надеюсь, что справишься ты. Он рассмеялся и горы вторили эхом, трескаясь и рассыпаясь. — Справлюсь? С чем?! Я мертв, Мать, мертв с того мгновения, как умерла она! Захвачен, убит, искурочен! У меня нет выхода, нет выбора, нет даже возможности сбежать! Если есть Свет, то будет и Тьма! Теперь я это понимаю… Вы уготовили мне эту суть! Вы! Ты! Столько лет обмана, столько… Ты поэтому меня растила, учила — стобв вырастить нового бога тьмы? Послушного. Подвластного. Ручного. Это было весело, не так ли Шар’риоран? Любимый сын, ха. Свобода воли для того, кто идет на заклание! Домашняя зверушка. Ненавижу. Мать не отшатнулась, хотя прекрасное лицо искривила гримаса боли. — Никогда, — твердо сказала она, — Никогда я не желала тебе или ей зла. Ты — мой любимый сын, Шон. Был им и останешься, даже если сейчас станешь тем, во что тебя обращает первородная Злоба. Я выбрала тебя, потому что верила, что ты справишься. Что из всех драконов, эльфов и людей именно у тебя хватит силы духа противостоять. И я не ошиблась, Шон. Ты все еще можешь бороться. Шон. Его имя? Нет, его имя еще не придумано, не разгадано, он найдет его сам и вместе с ним обретет истинное могущество. Оно понадобится ему для того, чтобы наказать всех, кто причинил боль его любимой. Чтобы отомстить. — Зачем мне, — пробормотал он, продираясь сквозь плескавшуюся уже к глаз Тьму, — Бороться? Мать не ответила, а просто перевела взгляд за его спину. Он обернулся. Там, вися в двух локтях над полом и светясь бледно-голубым свечением, стояла Тим. Не живая, но и не мертвая. Полупрозрачная, наполненная внеземным, светом. Светом столь же ярким, сколь черна была его тьма. Светом новорожденного божества, что, как и он, вознеслось, подстегнутое мощью, магией и чувствами, что не могли уместиться в хрупкой человеческой оболочке. — Потому что боги Тьмы, — тихо сказала она, — Рождаются, когда умирает любовь. А я люблю тебя. И я уже не умру никогда. Он подошел к ней вплотную. Протянул руку и тронул когтистыми черными пальцами светящуюся голубым морозным свечением щеку. Он ответила на прикосновение, наклонилась к нему и мягко улыбнулась. — Теперь мы свободны, Шон, — шепнула она, — По-настоящему свободны. У него перехватило дыхание. Тьма завизжала и отступила — не исчезла, она теперь никогда не оставит его, но подчинилась воспрянувшей воле того, кто смог вспомнить свое имя. — Воробушек? Девушка улыбнулась ярче, подошла вплотную и прижала руки к его груди. — Вообще-то, уже дракошка, — доверительно сообщила она, — Или ты забыл? Шон не забыл. Шон помнил, как вылетела Ази’даль, как Мрак, наплевав на все, первым сорвался в небо за ней, оттеснив Аскани, как кружил в потоках воздуха, как создавал портал за порталом, предлагая ей полетать во всех уголках Драконьей Империи и всего себя заодно. Он помнил, как они, оторвавшись от всех и, приземлившись у Озера Полумесяца, обнялись. Помнил их первый, вызванный эйфорией и восторгом поцелуй. Помнил её любовь и её нежность. Шон помнил — вспомнил — себя. — Не забыл, — пробормотал он и наклонился к ней. Она подставила губы, и сама прижалась к нему. Сладкая, искрящаяся светом. Любимая. За спиной ее выросли и распахнулись серебряные, как и чешуя её драконицы крылья, зеркаля его собственные. — Мы — сказала она, чуть отодвинувшись, — Новые боги этого мира. Мы пришли, чтобы заменить Хашурга, но не чтобы повторять его судьбу и решения. Мы можем уйти с Гелианы, можем исследовать космос, можем придумать и вырастить новую расу. Только давай у них будет сердце? Без него сложно устроить круг кровообращение. Хотя, это было бы интересно. А еще… А еще мы можем, — она хитро усмехнулась, — отказаться от своей силы и вернуть человечность. Теперь мы правда свободны, Шон. Чего ты хочешь? Ты так много помогал другим, так долго забывал про себя. Теперь — твое, наше время. Чего хочет твоя душа? Он закрыл глаза, ткнулся носом в её волосы и рассмеялся.