Проклятие и надежда

***

Поезд шумел, вибрируя под их ногами. Ларри сидел рядом с Салом, смотря в окно на пролетающие пейзажи. Сал смотрел в пол. Он не говорил почти весь путь. Ларри знал, что это момент. Это было важно. Он понимал, что Салу нужна поддержка, но не давил. Просто сидел рядом, иногда кладя руку ему на плечо, но в основном молчал. Когда они вышли из поезда в Нокфелле, воздух был холодный и мокрый. Маленький город, тихий, унылый. Совсем не похож на то, где они жили. Квартира Генри Фишера была на третьем этаже дома, который выглядел так, как будто забыл, что такое свежая краска. Сал постучал в дверь. Они ждали. Долго. Потом дверь открылась. Генри Фишер был похож на Сала, но... как будто жизнь выкачала из него всё. Его глаза были безжизненные, плечи согнуты под весом чего-то невидимого. Он был одет в старый свитер, который явно не стирался уже несколько недель. — Сал, — сказал он, и в его голосе не было радости. Только... узнавание. — Привет, пап, — ответил Сал тихо. Генри посмотрел на Ларри с недоумением. — Это мой друг, — сказал Сал. — Ларри. Он со мной. Генри кивнул, но ничего не сказал. Он просто отступил в сторону, пропуская их в квартиру. Квартира была... ужасной. Грязь везде. На диване валялась одежда, на столе — грязная посуда, в углах пыль так густо лежала, что казалось, там живут привидения. Запах был спёртый, влажный, как будто комнаты давно не проветривались. Ларри почувствовал, как Сал замёрз рядом с ним. — Папа... когда ты последний раз уборку делал? — спросил Сал. Генри пожал плечами. — Не помню. Зачем? Я один живу. Ларри посмотрел на Сала. Сал смотрел на отца так, как смотрел бы на призрака. — Ладно, — сказал Сал. — Мы уберём. Генри не возражал. Он просто сел на диван, отодвинув одежду, и смотрел в стену. Они начали с окон. Ларри открыл их настежь, впустив холодный воздух. Сал молчал, но двигался методично. Как он всегда делал. — Так, слушай, — сказал Ларри, открывая шкаф с тряпками. — Только что мы отремонтировали нашу студию. Откупались в ванной с "Белизной" и хлоркой. А теперь тут? Это как Босния и Герцеговина уборки. Сал не улыбнулся, но его плечи чуть расслабились. — Не совсем, — сказал он тихо. — Ладно, Босния без Герцеговины. Всё равно кошмар. Они работали часов пять. Выбросили половину содержимого квартиры (Генри не возражал). Помыли полы, стены, окна. Открыли шкафы и реорганизовали всё. Постирали вещи Генри, которые нашли разбросанными. Ларри готовил на маленькой кухне — макароны с чем-то вроде соуса. Ничего сложного, но свежее и нормальное. Во время ужина Генри наконец заговорил. — Ты... ты хорошо выглядишь, Сал, — сказал он, глядя на своего сына. — Лучше, чем я думал. Сал положил вилку. — Я живу хорошо, пап, — ответил он. — У меня есть квартира. Я работаю. Учусь на психолога. И... Он посмотрел на Ларри. — И у меня есть он. Генри посмотрел на Ларри. Долгий, тяжёлый взгляд. — Он хороший парень? — спросил Генри. — Лучший, — ответил Сал. Генри кивнул. Это было всё, что ему было нужно услышать. — Я рад, — сказал он. — Я... я давно не был рад ничему. Но я рад за тебя. Ларри посмотрел на Сала. На его маску, которая казалась немного менее напряжённой. На следующий день они пошли на кладбище. Генри не пошёл. Он сказал, что не может. Сал понял. Могила матери Сала была в углу кладбища, под большой сосной. Надгробие было из серого камня, с именем: "Диана Фишер. Любящая мать. 1948-1984". Трава выросла вокруг, надгробие было покрыто мхом и грязью. Это выглядело заброшенным. Потому что оно было заброшено. Сал стоял перед могилой и не двигался. Ларри стоял рядом, в нескольких шагах. Он понимал, что это не его момент. Это был момент Сала. Сал встал на колени и начал очищать надгробие. Руками, тряпкой, которую он принёс. Медленно, аккуратно. Как он делал с окнами. Когда он закончил, надгробие было чистым. Видны были буквы, видна была дата смерти. Сал сел рядом с могилой. — Мам, — сказал он тихо, — я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли там что-то после. Но я хотел бы, чтобы ты слышала. Ларри почувствовал, как его горло сжимается. — Я... я долго винил себя, — продолжил Сал. — Я думал, что это моя вина. Что я был причиной твоей смерти. Что если бы я был осторожнее, если бы я не гулял в парке, если бы я не был рядом... Его голос дрожал. — Но я был ребёнком, мам. Я был просто ребёнком. И ты... ты защищала меня. Потому что любила меня. Потому что матери так делают. Слёзы начали стекать по его лицу. — Прости меня, что я не ходил сюда. Прости, что я боялся. Прости, что я... что я пытался уйти. Ларри услышал эти слова и понял, что это было признание. Признание всего, что Сал пережил. — Но я не уходу, — сказал Сал, и его голос стал тверже. — Я живу. Я живу с тем, кого люблю. Я спасаю цветы. Я учусь помогать людям. И я... я надеюсь, что ты гордишься мной. Сал положил руку на надгробие. — Я прощаю себя, мам. За то, что я был ребёнком. За то, что я не смог тебя спасти. За то, что я так долго винил себя. Но это не моя вина. Ты просто любила меня. И я буду жить. Для обоих нас. Ларри вышел вперёд и сел рядом с Салом. Не говоря ничего. Просто взял его руку. Они сидели так долго. Когда они вернулись в квартиру, Генри был на диване. Но он встал, когда они вошли. — Спасибо, — сказал он Салу. — За всё. За то, что ты приехал. За уборку. За... за то, что ты жив. Сал обнял отца. Это был короткий, неловкий обнимок, но он был. Первый за много лет. — Я люблю тебя, пап, — сказал Сал. — И я тебя люблю, сын, — ответил Генри. Когда они ехали назад поездом, Сал спал, положив голову на плечо Ларри. Ларри смотрел в окно на пролетающие деревья и понимал, что Сал изменился. Не драматично. Просто... освободился. Когда они вернулись в студию, Гизмо встретил их, издав громкое "мяу" обиженного кота. Сал взял его на руки. — Привет, красавец, — сказал он. — Мы вернулись. И впервые после поездки в Нокфелл, Сал улыбнулся искренней улыбкой. Ларри знал, что это улыбка того, кто наконец отпустил груз, который нёс всю жизнь.