Десять из десяти

Чимин кряхтит, когда пытается повернуться на бок — поясница тянет неприятно, но не настолько, чтобы это испортило утро. Скорее наоборот: тупая ноющая боль будто бы напоминает о том, насколько прекрасной была прошедшая ночь. Он тихо выдыхает, зарывается лицом в подушку, а потом медленно поворачивается и открывает глаза. Рядом, всего в нескольких сантиметрах, на соседней подушке — Юнги. Мужчина спит на спине, одна рука откинута в сторону, волосы немного растрепались и мягко падают на лоб. Губы приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. Он выглядит так… трогательно. Нежно. Почти по-детски. Чимин замирает, просто глядя на него, не смея даже дышать громко. Где-то глубоко внутри него, будто бы в животе, поднимается волна тепла. Урчание. Настоящее. Будто внутренний зверек довольно тянется и ворчит от удовольствия, что это утро начинается именно так — с этого вида, с этого мужчины рядом. Он хочет дотронуться до него — провести пальцем по щеке, убрать прядь со лба, может быть, коснуться плеча. Но не делает этого. Боится разбудить. Боится разрушить этот идеальный кадр, эту кинематографичную тишину, в которой даже дождь за окном кажется фоновым сопровождением к их истории. Чимин улыбается. По-настоящему, широко. Внутри всё кипит от эмоций, но снаружи он — спокойное воплощение утреннего счастья. Чимин прикрывает глаза, не в силах удержаться от нахлынувших воспоминаний. Тело отзывается лёгкой дрожью, будто в нём до сих пор живёт та ночь, что осталась за спиной. Он вспоминает, как всё начиналось — с поцелуев на кухне, с несмелых прикосновений, которые быстро переросли в нечто большее, куда более жадное, требовательное. Юнги оказался тем, кто чувствует не только своё тело, но и чужое. Его руки — крепкие, тёплые, знающие — скользили по телу Чимина так, будто изучали каждую клеточку, оставляя за собой невидимые метки. На талии, на лодыжках, на шее… и там, ниже, где кожа горела сильнее всего. Эти прикосновения до сих пор ощущаются — словно призраки удовольствия, оставшиеся на утро. Он вспоминает, как Юнги входил в него — сначала медленно, будто пробуя, смакуя, растягивая каждую секунду, заставляя Чимина извиваться и тянуться навстречу. А потом — быстрее, резче, когда дыхание сбивалось, а сердце грохотало где-то в горле. Всё это было не просто телесным актом — это было как искусство. Как симфония, в которой Юнги знал каждую ноту, каждый такт. И Чимин… он отдался полностью. Без остатка. Не потому что хотел секса, а потому что хотел его. Юнги. Именно этого мужчину. С его взглядом, с его грубостью в голосе, с его нежностью в движениях. Модельер выдыхает, прикрывая рот ладонью, чтобы не хихикнуть вслух от накатившего смущения. Нет, это было нечто большее, чем просто «провести ночь». Это было — настоящее. Живое. И запоминающееся до мурашек. — Ты полные десять из десяти, — шепчет Чимин, не сводя взгляда с лица Юнги. Слова едва слышны, почти теряются в утренней тишине, но в них вся суть. Он не может оторваться от мужчины рядом. Лежащий перед ним Юнги будто соткан из тепла, силы и покоя — и вместе с тем будоражит всё внутри. Чимин втягивает воздух, будто пытается впитать запах ночи, прикосновений, дыхания, шепотов в полутьме. Его тело еще откликается на воспоминания. Каждое движение Юнги, каждое касание — всё вспыхивает в памяти, как искры, будто запечаталось где-то под кожей. Он закрывает глаза, откидывается на подушку и глубоко вздыхает. Теплая тяжесть внутри — от нежности, от восторга, от ощущения, что он не один. Не просто любим, а замечен. Принят. Небольшой, стеснительный смех срывается с его губ. Он тянет руку вниз, под одеяло, где сейчас горит сильнее всего. Он касается оголенной кожи, ведет снизу вверх, стараясь не шуметь. Глаза застилает дымка возбуждения и Чимин кончает быстро. Модельер тяжело дышит и смотрит на Юнги, который даже не подозревает, что происходит рядом с ним прямо сейчас. Чимин аккуратно откидывает одеяло и медленно сползает с кровати, стараясь не потревожить Юнги. Тот продолжает спать, укрытый до плеч, и модельер задерживает взгляд на его лице чуть дольше, чем нужно. Улыбка мелькает на губах — спокойная, довольная. Но затем приходит реальность: тело ноет, волосы в беспорядке, а на бедрах и внутренней стороне ног ещё ощущаются чужие прикосновения, лёгкие следы, воспоминания, отпечатки ночи. Он тихо втягивает воздух и поднимается. Шаг за шагом, едва сдерживая кряхтение — поясница отзывается не самыми приятными ощущениями, — он доходит до ванной. Пол холодный, и это только подстёгивает желание оказаться под теплым, обволакивающим потоком воды как можно скорее. Дверь за ним захлопывается, оставляя за спиной спальню, в которой спит самый красивый кошмар и одновременно самый добрый сон. Чимин включает душ. Вода сначала льётся прохладная, потом постепенно теплеет. Пар начинает подниматься вверх, размывая отражение в зеркале и окутывая пространство мягкой вуалью. Он встает под струи, позволяя теплу стекать по коже, по шее, по спине. Ощущения контрастные: усталость, легкое жжение в мышцах — и какое-то неожиданное внутреннее спокойствие. Он проводит рукой по груди, по животу, стараясь смыть остатки ночи — как физические, так и ментальные. Но на коже всё ещё остаются воспоминания. Их не смыть так просто. Да он и не хочет. Он закрывает глаза, позволяя воде литься на лицо. Только бы не думать. Только бы не вспоминать, как Юнги дышал в шею. Как шептал имя. Как держал так, будто отпустить — значит разрушить что-то важное. Чимин делает глубокий вдох и остаётся под водой. Тепло. Тихо. И внутри уже не так тревожно. Накинув полотенце на голову, Чимин вытер с лица остатки пара и, босыми ступнями легко ступая по полу, вышел из ванной. Домашняя рубашка свободно спадала с плеч, мягкие шорты чуть приминались под каплями воды, не до конца стершимися с кожи. Волосы, растрёпанные и влажные, прятались под полотенцем, придавая ему вид немного потерянного, но довольного кота. Квартира по-прежнему окутана тишиной. Только слабое тиканье часов и редкий шум дождя за окном. Чимин, щурясь от света, подходит к кровати, в которой всё еще лежит Юнги. Простыня чуть сползла с его плеч, обнажая гладкую линию ключиц и тёплую, но светлую кожу. Он спит на боку, лицом к пустому месту рядом — словно всё это время знал, что тот, кого он ищет, вот-вот вернётся. Чимин присаживается, краем бедра касаясь матраса. С минуту просто смотрит на него — на то, как чуть подрагивают ресницы, как ровно поднимается и опускается грудная клетка, как губы едва заметно приоткрыты. Сердце предательски щемит. Тишина уютная. Мягкая. Почти волшебная. Он медленно поднимает руку и нежно, подушечками пальцев, касается волос мужчины. Те мягкие, слегка сбившиеся после ночи. Поглаживает, осторожно, словно боится разбудить. Но не успевает отдернуть руку, как Юнги вдруг хрипло и сонно кряхтит, втягивает воздух сквозь нос — с громким, почти театральным вдохом — и, наконец, открывает глаза. На несколько секунд он моргает, привыкая к свету и размытым формам, а потом взгляд фокусируется на лице рядом. Улыбка медленно расползается по губам, такая тёплая, по-настоящему живая — будто солнце в середине серого дня. — Доброе утро, — хрипло произносит он, и голос у него как будто ещё во сне — низкий, чуть охрипший, уютный. Чимин улыбается в ответ и мягко отвечает: — Доброе. Юнги тянется чуть вперёд, едва касаясь пальцами руки Чимина. Его прикосновение мягкое, почти невесомое, будто он трогает лепесток или дуновение воздуха. Но в этом движении уверенность — он больше не сомневается, не отталкивает, не держит дистанцию. Он тянет Чимина ближе, как будто тому и место — здесь, рядом, на его груди. Чимин без слов поддается, позволяя уложить себя, удобно устроившись поперек подушки и половины Юнги. Его щёка ложится туда, где медленно и ритмично стучит сердце. Руки мужчины обвивают его спину, укрывая, защищая. Пальцы медленно скользят вверх и вниз, мягко, размеренно, будто убаюкивают. А сам Чимин, склонившись, глядит вверх, прямо в глаза Юнги. Те — слегка припухшие ото сна, всё ещё с отпечатком подушки в уголке, но от этого не менее прекрасные. Чистые. Глубокие. Настоящие. В тишине между ними нет напряжения. Только спокойствие и что-то светлое, тёплое. Почти родное. — Прекрасно помирились, — шепчет Юнги, уголки его губ чуть подрагивают от едва сдерживаемой улыбки. — Сто из десяти. Чимин тихо хихикает, глаза блестят, и прежде чем успевает придумать ответ, он быстро тянется вперёд и целует мужчину в самый кончик носа. Нежно, легко, почти по-детски. Юнги фыркает и моргает, будто притворно возмущён, но губы его вновь трогает та самая тёплая улыбка. И он лишь сильнее обнимает Чимина, не отпуская. — Я хотел кое-что предложить тебе, — неожиданно нарушает тишину Чимин, слегка приподнимая голову с груди Юнги. Тот, не теряя ни секунды, ухмыляется и тут же бросает: — Что-то извращеннее позы шестьдесят девять? Глаза Чимина расширяются, а лицо моментально заливается краской. Он поражён не столько словами, сколько тем, с какой лёгкостью и наглой невозмутимостью Юнги это произнёс. Не задумываясь, он шлёпает мужчину по груди открытой ладонью, с таким видом, будто тот сказал величайшую пошлость века. — Юнги! — простонал он, отворачиваясь в сторону, чтобы хоть как-то спрятать покрасневшие щеки. — Замолчи, пожалуйста! Юнги смеётся. Тихо, хрипловато, как-то по-утреннему уютно. Он ловит пальцами локон Чимина и завивает его, пока тот глубоко вздыхает, собираясь с мыслями. Ему явно не так просто выговорить то, что он хочет сказать. — Ладно, — наконец уступает Юнги, и взгляд у него делается серьёзнее. Он слегка приподнимает бровь и смотрит в упор. — Говори. Я слушаю. Чимин ловит этот взгляд, будто падает в него. Вот он — момент. И даже если сердце колотится, он не отступит. — После этой ночи… — начинает Чимин, а голос его звучит мягко, но уверенно. Он закусывает нижнюю губу, будто обдумывает, стоит ли продолжать, — …у меня слишком много идей. Юнги чуть приподнимает бровь и слабо улыбается. Он уже видел, как после сильных эмоций Чимин будто загорается — в нем вспыхивает вдохновение, и он почти не может усидеть на месте. Юнги рад, что всё не зря, что ночь, наполненная чувствами и откровенностью, оставила такой отпечаток. — В общем… — Чимин на секунду замолкает, вглядываясь в лицо напротив. — Показ через неделю. И я бы очень хотел… — он делает вдох, — чтобы ты вышел в качестве модели. Представил мою коллекцию. Тишина накрывает их, будто кто-то нажал на паузу. Юнги замирает. Он не моргает, не дышит — просто смотрит на Чимина, будто тот только что попросил его слетать на Марс. — Что? — наконец выдыхает он. — Ты, — подтверждает Чимин, кивая. — На подиум. В центре внимания. В одном из самых красивых образов, которые я когда-либо создавал. Юнги тут же мотает головой и хмурится. Он садится, натягивая на себя край одеяла, будто это даст ему хоть немного уверенности. — Чимин, я не модель, — говорит он прямо, спокойно, но с явным непониманием. — Я официант. Я ношу подносы, а не костюмы за тысячи евро. Я не умею… ну, не знаю, ходить, позировать, быть красивым «профессионально». Ты ошибся адресом. Модельер не отступает. Наоборот, его глаза вспыхивают, будто в них загорается новая идея. Он слегка приподнимается, кладёт ладонь на оголённую грудь Юнги и аккуратно проводит пальцем по ключице. — Ты ошибаешься, — шепчет он с затаённой уверенностью в голосе. — У тебя потрясающее телосложение, выразительное лицо, уверенная походка… — пальцы опускаются чуть ниже, — ты рождён для этого. Юнги хочет возразить, но не может. Не потому что не знает, что сказать, а потому что Чимин сейчас смотрит на него так, будто видит в нём нечто большее, чем он сам в себе когда-либо видел. — Тебе просто нужно попробовать, — произносит Чимин, — только один раз. А дальше — ты сам решишь. И в этот момент между ними снова возникает та же самая искра, что была на танцполе, что вспыхнула при первом поцелуе. Только теперь в ней не просто страсть — в ней вера. — Я даже не знаю, что тебе сказать… — тихо произносит Юнги, будто сам к себе. Он действительно не знает. Подиум? Это ведь… огромный зал, вспышки камер, аплодисменты, взгляд сотен — а может, и тысяч — глаз. Это не просто шаг вперёд, это прыжок в совершенно другой мир. И как бы Чимин на него сейчас ни смотрел, каким бы вдохновением ни горел, Юнги не может забыть: он — обычный парень. Официант. В потёртых кроссовках, с потрёпанной нервной системой, с двадцатью пятью долларами за смену. Юнги опускает глаза на простыню, машинально теребит край. Словно пытается найти в нём ответ. Он не привык к вниманию, не привык быть в центре чего-то большого. Там, на подиуме, он будет как на ладони. Обнажённый. Не телом — душой. — Ты справишься, я уверен, — с неожиданной твердостью говорит Чимин. Юнги поднимает на него глаза. И снова — та же искренняя вера. Та, от которой невозможно отмахнуться. Модельер садится ближе, кладёт ладонь на его бедро и слегка сжимает, как бы подтверждая свои слова прикосновением. — Тот, для кого всё будет сшито, должен выйти на подиум, — продолжает он, — потому что никто другой не сможет передать это так, как ты. Это не просто одежда. Это ты — в каждом шве, в каждом изгибе, в каждой детали. Юнги чувствует, как грудную клетку будто распирает изнутри. Его затапливает странное ощущение: смесь страха, волнения и какого-то почти детского восторга. Чимин говорит о нём так, будто он — больше, чем он сам. И он почти готов поверить. — А насчёт походки… — Чимин вдруг улыбается озорно, — Хосок научит. Он жёсткий, но терпеливый. Уж поверь, если кто-то может вылепить из тебя модель — это он. Юнги хмыкает, немного нервно. Всё это звучит… нереально. Как будто его только что позвали сниматься в кино. Но Чимин всё ещё рядом. Его взгляд не отводится. Его рука — тёплая и поддерживающая. И может быть… только может быть… стоит попробовать. — Я подумаю, — наконец выдыхает Юнги, опуская взгляд, но потом всё-таки бросает на Чимина неуверенный, почти мальчишеский взгляд, как будто ждет — не давления, а поддержки. — Я буду очень надеяться на твоё согласие, — мягко, без принуждения говорит Чимин, при этом его голос обволакивает, как тёплый плед. Он не давит, не требует. Просто… верит. И это пугает даже больше, чем возможный провал. Он тянется вперёд медленно, как будто дает Юнги возможность отступить, но тот даже не двигается — просто смотрит, как Чимин приближается, и затем его губы мягко касаются губ Юнги. Короткий поцелуй, обжигающий своей нежностью, без намёка на страсть, но с таким количеством чувства, что у Юнги будто всё внутри замирает. — Пойдём, позавтракаем, — чуть хрипло говорит Чимин, отстраняясь, — и, если ты не занят, поехали со мной в офис? Мне нужно закончить пару моделей и начать отшив. А то Хосок один не справится, он уже глаза закатывает. Юнги тихо усмехается, поднимает одну бровь, театрально: — Ты всё ещё платишь мне двести баксов в день? Чимин на это только щёлкает его по носу, хмыкая: — Нет. Теперь твоя зарплата — это мои объятия и поцелуи. И, быть может, кусочек круассана. — Согласен, — без раздумий кивает Юнги, резко тянет модельера к себе и целует. На этот раз — с жаром, с улыбкой на губах и уверенностью, что даже если он выйдет на подиум и упадёт посреди сцены, Чимин поднимет его. И поцелует. Прямо там, на глазах у всех. И это будет стоить любого риска. Завтрак, как и следовало ожидать, достался Юнги. Чимин, хоть и был хозяином квартиры, предпочёл остаться в роли восхищённого наблюдателя. С самого утра, едва они выбрались из кровати и поздоровались с миром, Юнги деловито направился на кухню. Без суеты, спокойно — будто варил себе кофе в кафе, где всё под рукой, знакомо и надёжно. Только вот вместо фарфоровых чашек — домашняя кружка с улыбающимся котом, а вместо шефа — полураздетый Чимин, сидящий на барном стуле и жадно наблюдающий за каждым движением. Как оказалось, Юнги не просто умел готовить — он делал это с каким-то почти интимным вниманием. Всё, что он трогал — нож, яйцо, ломтик хлеба — поддавалось ему с лёгкостью. Он ловко разделил булку бриошь, подрумянил на сливочном масле, и вскоре на тарелках появились аппетитные французские тосты, увенчанные идеальными яйцами пашот. Жидкое золото желтка мягко стекало по поджаренной корочке, и Чимин, глядя на это, едва сдерживал слюнки. — Ты издеваешься, да? — простонал он, подтягиваясь к столу. — Я думал, что это я тебя должен удивлять. — Повара в ресторане хороши были, — спокойно отозвался Юнги, подавая тарелку. — Приходилось учиться. Чтобы не травить клиентов. И себя. Чимин уселся напротив, глаза светились, но не столько от еды, сколько от человека, который её приготовил. Он взял вилку, наклонился над тарелкой… а потом вдруг остановился. Встал, обошёл стол, и прежде чем Юнги успел удивиться, поцеловал его — тихо, тепло, со вкусом благодарности и чего-то домашнего. — А я подаю на завтрак только поцелуи, — шепнул он, склонившись к мужчине. Юнги хмыкнул, не отводя взгляда: — Неплохо. Довольно питательно. Чимин рассмеялся, снова занял своё место. И в кухне воцарилась лёгкая, уютная тишина. Только звяканье приборов, аромат сливочного масла и яйца, и невидимое, но осязаемое чувство: между ними растёт что-то настоящее.

***

Когда они добрались до офиса, над Мадридом уже светило солнце — робкое, чуть приглушённое утренними облаками, но всё равно тёплое и ласковое. Мелкий дождик, который ещё утром барабанил по стеклам, остался позади, уступив место ярким бликам на мокром асфальте. В воздухе стоял свежий запах лета и дождя, и Чимин, выйдя из машины, улыбнулся — как будто сам город поддерживал его в этот момент. Хосок уже был на месте. За столом в углу он методично шевелил швейной машинкой, в наушниках, сосредоточенный и немного взъерошенный, как всегда, когда работа шла особенно хорошо. Его пальцы двигались с отточенной точностью, будто не ткань, а струны музыкального инструмента. Он даже не сразу заметил, как в комнату вошли Чимин и Юнги. — О, звёзды прибыли! — прокомментировал он, сняв один наушник. — Я уже половину коллекции успел отстрочить, между прочим. Где кофе? — На кухне. И да, ты герой, — отозвался Чимин, проходя к своему столу, — но сейчас я должен сам кое-что сделать. Юнги, не мешая, устроился на диванчике в углу. Он оглядел студию: здесь всё было залито светом, каждая деталь — от пробковых досок с эскизами до рулонов ткани в углу — говорила о креативности и жизни. Он вытянул ноги и устроился поудобнее, наблюдая, как Чимин будто сливается с пространством. Модельер взял в руки карандаш, лёгкий, как дыхание, и сразу же ушёл в работу. Что-то явно случилось внутри него — может, разговор за завтраком, может, сам факт присутствия Юнги. Вдохновение накрыло с головой. Он двигался быстро, но точно, будто в голове уже давно сложился образ, и ему нужно было только перенести его на бумагу. Это должен был быть последний лук. Финальный штрих всей коллекции, венец, завершение. Но в то же время — и начало чего-то. Потому что этот наряд он создавал не просто ради показа, не ради восхищённых отзывов модных критиков или постов в Instagram. Он создавал его исключительно для Юнги. Чимин рисовал плавные линии силуэта, представляя, как ткань ляжет на его плечи, как будет драпироваться при ходьбе, как рассыплется свет по фактуре. Каждый стежок, каждая складка, каждый декоративный элемент — всё подбиралось с мыслью о нём. Этот костюм не продавался. Ни за какие деньги. Он принадлежал только Юнги. Чимин склоняется над планшетом, держа в руке тонкий карандаш, который едва касается бумаги. Рядом — чашка с остывающим кофе и рассыпанные по столу образцы тканей: жемчужно-белый шёлк, гладкий, как стекло, и матовый хлопок с легким сатиновым отблеском. Он почти не мигает — настолько сосредоточен. Он видит Юнги. Видит, как тот идёт по подиуму в этом костюме. Каждое движение рисуется в воображении, как на плёнке, и он переносит образ на бумагу — аккуратно, вдохновенно, с лёгкой дрожью в пальцах. Он начинает с силуэта: высокий воротник, подчёркнутая линия плеч — ровная, статная. Приталенный жилет, который идеально садится по фигуре, не сковывая, а подчеркивая изгиб талии. Спереди — двойной ряд декоративных пуговиц, закреплённых золотыми цепочками. Они не просто функциональны — это ювелирная деталь, акцент, напоминание о классике, но с оттенком дерзости. Всё говорит о силе и благородстве. Пальто — главное. Длинное, летящее сзади, с высоким разрезом по подолу. Оно будто создано для движения: при шаге оно должно разлетаться, словно крылья. Рукава идеально облегают запястья, а на одном из них — тонкая золотая пряжка, скрепляющая манжету. Он добавляет лёгкую подкладку с холодным голубым отливом — только при движении её можно будет заметить, как вспышку молнии. На лацкане — брошь в виде золотой птицы, переплетённая с лентой и ещё одной цепочкой. Под ней — цветок, белый, почти невесомый. Всё это — символ: свободы, чистоты, решимости. Завершает образ сложная композиция из цепей и украшений на груди. Несколько нитей, соединённых с воротником, спускаются к пуговицам жилета и обратно — всё в золоте, тонком, утончённом, без лишней вычурности. Это акцент на сердце — центр, с которого началась вся коллекция. Чимин долго смотрит на готовый эскиз. Ему даже не нужно ничего править — это именно тот образ, который он видел с самого начала. Этот костюм — не просто одежда. Это дань уважения. Это его чувство. Это Юнги. — Хосок-и, — мягко тянет Чимин, не поднимая глаз от эскиза, но его голос звучит почти с благоговением, как будто зовёт на молитву. — Посмотри. Чон Хосок, увлечённо сидящий за швейной машинкой, моргает, отрываясь от очередной детали, и выпрямляется. Снимает очки, потирает глаза и подходит ближе. Его волосы растрёпаны, руки в мелких уколах от булавок, но он всё ещё несёт ту энергию, что всегда сопровождала его в ателье — лёгкую, живую. Чимин протягивает ему планшет с эскизом. Хосок прищуривается, поднимает лист ближе к свету, чуть наклоняет голову, рассматривая каждую линию, каждый мазок. На его лице возникает выражение уважения, даже восхищения, и затем он выдыхает: — Вау… — он почти шепчет. — Это что-то невероятное, Чимин. Честно. Очень живо. Это… это целый образ, не просто костюм. Чимин улыбается, слегка смутившись, хотя именно такого он и ждал. Со стороны раздаётся голос Юнги: — Могу я посмотреть? Он всё это время лежал на диванчике, наблюдая, не вмешиваясь, но в голосе теперь звучит заинтересованность. Возможно, и тень нетерпения. Чимин смотрит на него, мягко, но уверенно качает головой и медленно прикрывает планшет рукой. — Прости, — вздыхает он, но в тоне нет укола вины, — но ты увидишь этот костюм только если согласишься на моё предложение. Юнги выпрямляется, садится, опираясь локтями на колени. Он смотрит на Чимина, а затем на Хосока, и снова на Чимина. — Это нечестно, — стонет он, полушутливо, но без раздражения. Он понимает — Чимин не пытается манипулировать. Он просто бережёт то, что создал с особым смыслом. Это не про упрямство. Это про веру. Юнги хмыкает и откидывается на спинку, закрывая глаза. Он всё больше чувствует, что у него нет выбора. Или, наоборот, что он его уже сделал.