Десять из десяти

Чимин корпел над своей коллекцией так, будто в его руках не ткань, не выкройки, не пуговицы, а живое существо, нуждающееся в заботе. Он двигался по мастерской бесшумно, почти невесомо, как мать, склонившаяся над колыбелью. Каждая складка, каждая строчка, каждая бусина — всё должно было быть идеальным. Не просто красивым — идеальным, вплетённым в замысел, словно оно было там с самого начала, ещё до того, как идея пришла в голову. Эта коллекция была особенной. Не просто сезонной или очередной. Это была исповедь. Молча высказанное чувство, завёрнутое в ткань, приколотое к манекенам булавками. Она рождалась не из трендов, а из любви. Из чувств, что поселились в нём с того самого дня, как Юнги вошёл в его жизнь. Отличие от-кутюр заключалось не только в том, что всё выполнялось вручную, а в том, с какой отдачей, с каким почти религиозным усердием Чимин подходил к процессу. Он лично перекладывал выкройки, сам перешивал рукава, если те лежали недостаточно точно. Он мог сорваться на иголку, поцарапать руку, проклясть всё на свете — но никогда не допустил бы халтуры. В этом и заключалась истина от-кутюр: не в стоимости тканей, не в роскоши, а в том, что в каждую вещь была вложена душа. Настоящая. Без остатка. Рядом трудились помощники — верные, проверенные временем. Те, кто знал, когда стоит предложить помощь, а когда лучше отойти в сторону. Они уважали Чимина не просто как дизайнера, а как человека, способного вдохновлять и вести за собой. С ним было нелегко — но стоило оно того. Хосок, как всегда, был опорой. Его умение доводить детали до идеала, ловкость рук и неугасающая энергия помогали выстраивать процесс. Он мог работать всю ночь и всё равно с утра прийти с кофе и солнечной улыбкой. Иногда он дразнил Чимина, мол, «ты снова шьёшь с лицом, как будто оперируешь человека», — но и сам смотрел на создаваемое с восторгом. В мастерской пахло паром утюга, свежим муслином и сосредоточенностью. А между тихим шорохом тканей и скрипом ножниц, будто бы, звучало неторопливое дыхание чего-то большого. Коллекция оживала. Она уже почти была готова сказать миру то, что Чимин не смог бы выразить словами. Прошло пять долгих, выматывающих, но невероятно вдохновляющих дней. Пять дней, наполненных нитками, тканями, выкройками и тяжёлым, но сладким трудом. И вот — всё. Коллекция готова. В мастерской стояла почти священная тишина. Манекены, выстроенные в ряд, словно застывшие силуэты, уже были облачены в законченную одежду — каждое изделие дышало своей индивидуальностью, но всё вместе складывалось в целую историю. Нити, цвета, текстуры — всё сливалось в единую мелодию, сыгранную сердцем Чимина. Он прошёлся вдоль ряда, касаясь подолов, поправляя лацканы, едва заметно усмехаясь от лёгкого чувства гордости. Да, он доволен. Впервые за долгое время он чувствовал это — удовлетворение, внутреннюю завершённость. Но вместе с этим и ожидание. Пульсирующее, сладкое, почти тревожное. Потому что больше всего он ждал не оваций. Не аплодисментов, не статей в модных изданиях, не взглядов редакторов с первых рядов. Больше всего он ждал, когда Юнги, его Юнги, наденет тот самый костюм. Тот, который он сшил не просто под конкретные параметры, не под типаж или под тренд — а под человека. Под взгляд. Под то чувство, что распирало его с того момента, как Юнги впервые стал для него чем-то большим, чем просто вдохновение. Юнги уже согласился. Пусть не сразу, пусть с сомнением и ворчанием, но согласился. И сейчас — прямо сейчас — он был в другом конце офиса, в просторной комнате с зеркалами, где Хосок неистово жестикулировал, объясняя основы подиумной походки. Чимин с улыбкой заглянул в приоткрытую дверь. Юнги стоял, немного неловко вытянувшись, плечи напряжены, лицо сконцентрированное. Хосок ходил вокруг него, поправляя осанку, раз за разом повторяя: — Спокойно, уверенно. Словно ты идёшь, зная, что на тебе весь свет мира. Не сутулься. Подбородок выше. Шаг мягкий, но уверенный. Вот, как будто ты — король. Юнги закатывал глаза, но старательно повторял движения. Ему было сложно, но он не сдавался. Может, из-за упрямства. Может, из-за того, что видел, как сияет Чимин каждый раз, когда на него смотрит. И в этом было что-то большее, чем просто подготовка к показу. Это был их совместный шаг. Пусть и по подиуму, но вперёд — туда, где всё только начиналось. — О, наша драма квин пришла, — воскликнул Хосок, заметив в зеркале отражение светлой макушки, показавшейся в дверном проёме. Чимин, как всегда, появился грациозно — тихо, но невозможно было не почувствовать, как пространство будто изменилось с его приходом. Он шагнул внутрь легко, с чуть приподнятым подбородком, держа в руках планшет и папку с эскизами, но сразу отвлёкся от них, как только увидел Юнги. — Уже восемь из десяти, — с мягкой улыбкой проговорил он, обнимая мужчину за талию и опираясь на него телом, — но всё получится, я уверен. Юнги, несмотря на лёгкое смущение, обхватил Чимина за запястья, молча, но с теплотой. Он всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке — слишком прямо, слишком много зеркал, слишком осознанно каждое движение. Но от прикосновения Чимина в теле немного спадало напряжение. Будто всё происходящее имело смысл только потому, что тот стоял рядом. Хосок закатил глаза, театрально бросая на друзей взгляд через плечо: — Ну, если он будет меньше целоваться и практиковаться — тогда да, конечно. Всё у него получится. А пока — у него больше романтики, чем ритма шага, — проворчал он, но в голосе звучала явная улыбка. — Это… важно для вдохновения, — пробормотал Юнги, сжав пальцы Чимина в своих. — Ага, ага, — отмахнулся Хосок, — только не вздумайте тут целоваться посреди прохода, у нас ещё час работы минимум. Костюмы сами себя не выгуляют, знаете ли. Чимин усмехнулся и, не убирая рук с талии Юнги, едва заметно покачал головой, глядя ему в глаза. — Я горжусь тобой, — прошептал он, так, чтобы слышал только тот, кому эти слова предназначались. Юнги слегка прикусил щеку изнутри и отвёл взгляд, чувствуя, как глупое тепло подступает к щекам. Восемь из десяти? Честно? При таком взгляде — он готов стать все сто. Чимин отпускает Юнги неохотно — будто бы не хочет разрывать этот уютный кокон близости, но всё же делает шаг назад, слегка сжимая губы, чтобы не улыбнуться слишком откровенно. Он выпрямляется, чуть приглаживает волосы и отправляет Юнги воздушный поцелуй — лёгкий, почти шутливый, но с теплотой, которая безошибочно читается даже в мимолётном жесте. Юнги едва заметно улыбается в ответ. Он не привык к таким проявлениям нежности — особенно среди людей, особенно в непривычной для него обстановке, — но сейчас это не кажется странным. Это просто… естественно. Как будто так и должно быть. — Ну всё, — хмыкает Хосок и громко фыркает, будто бы прогоняя туман излишней романтики, — устроили тут «Дом-2». Ещё немного — и я начну искать чёртову розу, чтобы вручить её победителю недели. Чимин, проходя мимо, закатывает глаза и не забывает при этом щёлкнуть Хосока по плечу: — Просто завидуешь, что тебя никто не целует по утрам, а это точно десять из десяти. — Завидую? — Хосок делает вид, что возмущён, — мне достаточно зеркала и кофе. Это моя единственная стабильная любовь. — Конечно, конечно, — усмехается модельер, устраиваясь за рабочим столом. Он сразу же погружается в наброски, проводя пальцами по листам, выбирая ткань, проверяя записи. А Хосок, ворча себе под нос, поворачивается к Юнги: — Ну что, Ромео, давай уже репетировать. Пока твоя Джульетта не отвлекла тебя окончательно. Юнги только покачивает головой, слегка усмехаясь, и делает шаг вперёд, снова принимая позицию. Он всё ещё волнуется. Но где-то под этим волнением теперь лежит что-то устойчивое. Приятное. Имя которому — поддержка. Хосок выжал из Юнги все соки. Казалось, что даже у стен офиса начали дрожать колени от количества раз, сколько Юнги прошёлся туда-обратно с прямой спиной, чётким шагом, разворотом, взглядом вперёд. Словно он готовился не к показу, а к дефиле перед самой королевой. Или на Олимпиаду. Чимин хотел было вмешаться — хоть немного смягчить тренировку, но, взглянув на сосредоточенного Хосока, только тихо вздохнул. Знал: по-другому никак. Он бы сам хотел уберечь Юнги от этой жёсткости, но это был путь, который действительно приведёт к результату. Всё, что оставалось — любоваться упорством любимого и мысленно поддерживать. Домой они добрались под вечер, в такси Юнги молчал — не из-за обиды, просто силы оставались только на дыхание. Когда Чимин открыл дверь квартиры, Юнги буквально ввалился внутрь, перекинув через плечо сумку, и пошёл в сторону кухни, не разуваясь. — Хосок — изверг, — хрипло выдохнул он, проходя вглубь квартиры. Чимин хмыкнул, закрывая дверь. — Просто он хочет, чтобы у тебя всё получилось, — мягко ответил он, подходя ближе. — Я знаю, — Юнги плюхается на стул, будто в кресло-мешок, и опускает голову на руки. — Но он всё равно изверг. Модельер, не говоря больше ни слова, сразу же проходит к буфету и достаёт бутылку красного. Он даже не ждал согласия, потому что знал: сейчас Юнги не откажется. — Вино? — спрашивает он всё же, уже доставая два бокала. Юнги лишь поднимает руку и показывает большой палец, даже не поднимая головы. Чимин улыбается и наливает вино. Цвет напитка в свете кухни кажется почти бордовым, насыщенным, как и вечер после такого дня. Он протягивает один бокал Юнги и садится рядом, чуть подныривая под его плечо, чтобы прикоснуться губами к щеке: — За будущую звезду подиума. Юнги делает большой глоток вина, откидывается на спинку стула и довольно мычит, словно кот после долгого дня охоты. Теплый напиток приятно обжигает горло, расслабляет. Он закрывает глаза и с наслаждением дышит ароматом — терпким, фруктовым, как сам вечер. Чимин тем временем подвигается ближе, устраиваясь сбоку, будто не может насытиться его присутствием. Он закидывает ногу на бедро мужчины, кладёт руку на его грудь, пальцами чувствуя равномерное биение сердца. Ему не нужно много слов, чтобы наслаждаться этой тишиной рядом. Он смотрит на Юнги, взгляд становится мягким, почти задумчивым. Вот он — человек, который неожиданно вошёл в его жизнь, когда Чимин, казалось бы, контролировал всё: моду, коллекции, репутацию. Но ни один показ, ни один отшитый костюм, ни одна встреча с инвестором не перевернула его мир так, как это сделал он — официант из ресторана с глазами, в которых можно утонуть. Чимин помнит тот вечер до мелочей: как Юнги поставил перед ним стакан воды, как спокойно слушал, как ушёл, не оставив номера телефона. А теперь он здесь. И скоро выйдет на подиум в созданном специально для него костюме. Это будет момент, ради которого стоило прошить все дни и ночи до дыр. Чимин чуть сильнее прижимается к нему, утыкается носом в плечо. — Даже не верится, — шепчет он, — что ты действительно будешь там. На подиуме. В моём костюме. В моём мире. Юнги не отвечает — он просто кладёт ладонь поверх руки Чимина и нежно сжимает. Этого достаточно. — Разве мне не нужно примерить его перед выходом? — тихо спрашивает Юнги, глядя на Чимина из-под ресниц. В его голосе нет тревоги, скорее лёгкая растерянность — он всё ещё не до конца верит, что станет частью мира высокой моды. Что наденет не просто костюм, а нечто особенное. Сшитое руками человека, который сейчас сидит рядом, прижавшись к нему, как будто это самое естественное в мире. Чимин опускает взгляд на свои пальцы, лениво играющие с тканью брюк Юнги, и едва заметно улыбается. Внутри него вспыхивает тёплая искра, смесь удовлетворения, гордости и… чего-то, чего он пока не решается называть вслух. — Я уверен, он тебе впору, — негромко отвечает он, голос мягкий, почти мурлыкающий. Юнги хмыкает, недоверчиво сдвигая брови, будто не верит — с чего бы такая уверенность? Чимин не уточняет, не торопится выдавать то, что хранит как тайну. Он даже не смотрит в глаза, только опирается лбом в его плечо, пряча улыбку. Потому что знает: этот вопрос он слышал в голове снова и снова с тех самых пор, как впервые нарисовал эскиз. Как только карандаш коснулся бумаги, костюм стал принадлежать одному человеку — тому, чьи мерки были записаны на потрепанном листке, снятые почти случайно, по памяти, на ходу, под предлогом «ну вдруг пригодится». Этот наряд нельзя просто передать другому. Он сшит для Юнги. Не просто по телу, а под дыхание, под осанку, под движения — под каждую мелкую привычку. Ни один другой мужчина не сможет носить его так, как будет носить Юнги. Потому что костюм уже нашёл своего хозяина. Он стал продолжением человека, который вдохновил на всю коллекцию. Чимин поднимает взгляд и ловит любопытный взгляд Юнги, чуть прищуренный, тёплый. Модельер замирает на секунду, будто хочет сказать что-то ещё… но не говорит. Лишь чуть сильнее прижимается и шепчет: — Ты даже не представляешь, как ты в нём будешь выглядеть. Юнги ухмыляется, но ничего не отвечает. И в этой тишине есть что-то обещающее.

***

У Юнги уже несколько минут подрагивают пальцы. Он стоит в углу за кулисами, словно потерянный чемодан в аэропорту — никому не нужный, одинокий, абсолютно не в своей тарелке. Оглушающий гул голосов, мельтешение ассистентов, моделей, стилистов, вспышки телефонов, шелест ткани, команды режиссера показа — всё это наплывает на него, как цунами, грозя снести с ног. Он глубоко вдыхает, но воздух не помогает. Только сушит горло. Чимина нигде не видно. Хосока тоже. Хотя бы кого-то из знакомых, хоть тень. Хоть взгляд. Но нет. Он будто один в другом измерении, чужак среди сверкающих и глянцевых, уверенных и расфокусированных. Все тут, кажется, знают, куда идут. Что делают. Что делать после. У всех свой маршрут. А у него… дрожь в коленях и внутренний панический голос, который медленно становится всё громче: «Зачем ты вообще согласился? Это не твоё. Это всё ошибка. Это их мир, не твой. Уходи, пока не поздно». Он вжался в стену за длинным черным занавесом, надеясь, что его никто не тронет. Как будто если он будет стоять неподвижно — его забудут. Юнги крепче сжимает ладони. Макияж — едва заметный, но для него и это уже слишком. Он никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Он даже не знает, как правильно встать. Прямо? Слегка расслаблено? Что вообще делают модели перед выходом? «Ты не знаешь даже, как держать руки. Идти по подиуму? Ты едва в прямую линию по кафелю в ванной можешь пройти. Всё, иди домой. Это провал». Истерика подкрадывается по-тихому — не в крике и не в слезах. Она стучит изнутри, гулом в ушах, сжимает грудную клетку, делает дыхание рваным, а пальцы холодными. Ему не хватает воздуха. И больше всего — не хватает Чимина. Где он? Почему его нет рядом? Почему никто не сказал, что делать дальше? Юнги глотает слюну, пытается незаметно вытереть ладони о брюки. Он чувствует себя манекеном, оставленным не там, где нужно. В толпе и в одиночестве одновременно. Мин не успевает даже осознать, что его уводят, как вдруг шум вокруг тускнеет — будто кто-то резко убавил громкость в зале. За навесом, за кучей рефлекторов и загородок, он оказывается в небольшой нише, откуда не видно толпы, вспышек и нервной суеты. Перед ним — Чимин. Свет в этих глазах сильнее любой софитной лампы. — Как ты? — мягко спрашивает модельер, касаясь его руки. Его голос — как теплое полотенце после ливня, как чашка чая в феврале. Юнги моргает, быстро, будто отгоняя подступающие слёзы. — Я сейчас заплачу, — признается он, совершенно не шутя. Голос напряженный, срывается с края эмоций. Чимин тихо смеется, но с нежностью. Не в насмешку, а чтобы снять напряжение. — Всё будет хорошо, не преувеличивай. Это просто показ, — он кладёт ладонь на грудь мужчины, чувствуя, как та колотится. — Просто показ? — Юнги поднимает бровь, — я могу облажаться прямо на твоем гламурном гала-мероприятии. — Эй, — мягко, но настойчиво, Чимин берёт его за подбородок и поднимает его лицо, чтобы встретиться взглядом. — Ты самый лучший, — он говорит это уверенно, как будто истина, как будто это закон, как будто сомнения тут вообще неуместны. — Остальные мои модели уже шепчутся о тебе, между прочим. — О, ну отлично, — хмурится Юнги, — теперь я еще и предмет сплетен. Чимин ухмыляется. Его пальцы скользят по щеке мужчины, и он встает на носочки, тянется — и целует. Сладко. Тихо. Не требовательно, а с заботой. Как будто этим поцелуем он хочет передать всё: поддержку, любовь, веру. Как будто говорит: «Я здесь. Я с тобой. Ты справишься». Юнги мгновенно тает. Его руки обвивают чужую талию, прижимают ближе, прячут Чимина в себе, будто тот — единственное, что может заземлить в этом сумасшедшем мире подиума. И действительно, дышать становится легче. Голову чуть отпускает. Если он держит Чимина в руках — всё не так уж и страшно. Чимин целует жадно, будто сам воздух теперь второстепенен. Руки его поднимаются выше, скользят по натянутой коже шеи Юнги, чувствуя, как под подушечками пальцев напрягаются мышцы. Он медленно, с намерением, вплетается в черные волосы на затылке мужчины, сжимает их в ладонях — не больно, но властно, как будто боится, что Юнги отдалится хоть на шаг. Юнги не двигается. Он принимает это, позволяет Чимину разрастись в его пространстве. И всё же отдает не меньше — подается вперед, дышит жаром в поцелуй, сжимает модельера за талию, будто якорем удерживает при себе. Чимин стонет. Еле слышно, больше воздухом, чем звуком. Но Юнги чувствует этот отклик, ощущает его телом — по спине пробегает волна. Чимин не просто целует — он растворяется. Каждый поцелуй с Юнги для него как первый, как откровение, как тихая катастрофа, от которой не хочется спасаться. Пальцы продолжают играть с прядями. А стон, срываясь с губ, будто маркирует Юнги внутри: «Ты сводишь меня с ума». И это правда. Потому что никто другой не способен вызвать в Чимине такое чувство, что он больше не модельер, не звезда показа, не лидер бренда. Он просто человек. Который любит. — Идём, — шепчет Чимин в самые губы, быстро чмокает на прощание и ведёт Юнги за руку. — Пора надевать костюм, скоро моя коллекция. Юнги всё ещё страшно. Он не привык к такому вниманию, не привык к сценам, свету, взглядам. Но с рукой Чимина в своей — становится легче. Проще дышать. Он идёт за ним, будто по инерции, будто в полусне. Просто потому что верит. Верит Чимину. Они сворачивают в боковой коридор, откуда не доносится ни голосов, ни шагов. Приватная комната, уединённая, наполненная спокойствием и чуть уловимым запахом текстиля, новых тканей и аромата духов Чимина. Юнги застывает на пороге, вживается в это мгновение с кожей, натянутой на костяшках пальцев. Глаза не могут оторваться. Потрясающий белый цвет, словно первый снег, — контрастирует с золотой вышивкой на лацканах и золотыми деталями, которыми покрыт весь костюм. Всё подобрано безупречно: от длины пиджака до строго выверенной посадки брюк. Линии костюма сильные, уверенные, но при этом текучие, как если бы ткань знала, как следует ложиться на тело. Юнги шепчет, не сводя взгляда: — Этот костюм… это произведение искусства… Чимин улыбается, немного смущённо, будто не ожидал, что тот так почувствует. Он медленно подходит, тянет руку и мягко касается запястья мужчины, его пальцы тёплые и уверенные. — Ну… я просто восхищался произведением искусства, когда создавал его, — говорит он и смотрит в глаза Юнги. — Ты шутишь? Я его должен надеть? — Юнги качает головой, голос звучит почти растерянно. — Ему место в музее, Чимин. — Ну вот ещё! — фыркает модельер, вскидывая брови. — Он был сшит, чтобы человек, который его надел, дополнил этот костюм. Он создан не для стены — для тебя. Юнги не отвечает. Он просто стоит, чуть приоткрыв губы. Костюм действительно как будто ждёт его. Как будто знал, кто в нём будет. И от этой мысли становится немного страшно. Но ещё сильнее — хочется подойти и примерить. — Я помогу надеть, — тихо говорит Чимин, почти шепчет, и в голосе столько заботы, что Юнги на секунду забывает, как дышать. Он расстёгивает пиджак с вешалки и осторожно подаёт его. Ткань прохладная на ощупь, шелковистая, податливая. Белоснежная, почти сияющая. Чимин помогает натянуть брюки, ловко подправляет стрелки, потом подаёт рубашку. Заправляет её аккуратно, заправляет сам — ладонями медленно приглаживает ткань, пальцами поправляет манжеты. Движения у него точные, но мягкие, как будто он не просто помогает — как будто созидает. Снова. Пиджак ложится на плечи Юнги безукоризненно. Чимин быстро поднимается на носки и выпрямляет воротник, взгляд скользит по линии груди, по спине, он проверяет каждую складку, как художник в последний момент перед выставкой. Проходит каких-то пять минут — и всё готово. Юнги поднимает глаза. В зеркале отражается кто-то… совсем не он. Или он, но новый. Идеально сидящий костюм подчеркивает его фигуру — узкие бёдра, уверенные плечи, длинные ноги. Белоснежный цвет делает кожу будто фарфоровой, подчёркивает темные волосы, отливающие синим в свете ламп. Он выглядит… ненастоящим. Слишком красивым. Как будто вышел со страниц модного журнала или с глянцевого билборда. — Ты как принц, — сзади раздаётся голос Чимина. Юнги смотрит в отражение — и видит за своим плечом Пака. Тот стоит чуть позади, с мягкой улыбкой на лице и глазами, полными гордости. Он смотрит на Юнги как на нечто безмерно ценное, как на шедевр. Костюм на Юнги выглядит лучше, чем в голове модельера. Гораздо лучше. Он словно обрёл смысл, форму, жизнь — только на этом теле, на этом человеке. — Десять из десяти… — выдыхает Чимин, даже не заметив, что сказал это вслух. — Извини, сейчас мне нужно идти, представлять свою коллекцию, — говорит Чимин, нервно поджимая губы. Он будто хочет задержаться, остаться рядом ещё хоть на минуту, но знает, что обязан быть там, на подиуме — не как модель, а как создатель. Его сердце колотится от волнения, но взгляд — уверенный, спокойный. — Этот костюм последний, как десерт, — Чимин хихикает, чуть приподнимая уголки губ, словно извиняясь за то, что делает Юнги гвоздём программы, — Хосок позовёт, когда будет твой выход. Примерно минут через пятнадцать… — он прикидывает в уме, поглядывая на часы на стене. Юнги молча кивает. У него пересохло в горле, язык как будто прилип к небу. Всё внутри дрожит — от предвкушения, от страха, от того, что рядом стоящий человек смотрит на него так… будто он важнее всей этой коллекции. Чимин вдруг подходит ближе, почти вплотную, так, что их дыхание почти смешивается. Его тёплая рука легко ложится на белый рукав костюма, пальцы чуть сжимаются, будто проверяют: не сон ли это. Юнги поднимает взгляд и тонет в этих знакомых глазах — ярких, вдохновенных, таких родных. — Сегодня ты поразишь всех, — говорит Чимин тихо, но уверенно, и в голосе звучит не похвала, а уверенность. Не попытка поддержать, а факт. — И вовсе не костюмом. Он на секунду замирает, взглядом поглаживает черты лица Юнги, будто запоминает, будто прощается… хоть и ненадолго. Потом резко разворачивается и уходит, почти бегом, оставляя за собой лёгкий аромат духов и бешеное биение сердца в чужой груди. Юнги остаётся один. Комната вдруг кажется слишком тихой.

***

Юнги не находит себе места. Он ходит туда-сюда по небольшому закулисью, будто заперт в клетке. Ткань брюк мягко шуршит при каждом шаге, лакированные туфли цокают по полу, а сердце грохочет так, что кажется — его слышно всем за стеной. Он всё ещё не видел зал. Не знает, насколько он большой, сколько там людей. Камеры? Пресса? Модные критики? Он и представить не может. Это пугает сильнее, чем сам выход. Словно он должен прыгнуть в воду, не зная, насколько она глубокая. Руки потеют. Юнги вытирает ладони о бока брюк, даже зная, что за это Чимин бы прикончил. Но он не может остановиться — тело гудит от тревоги. Он в этом костюме… а что дальше? Где конец дорожки? Что делать, если оступится? Если забудет, куда смотреть? Если вдруг все увидят, что он просто парень, который когда-то подавал кофе? — Импровизируй… — бормочет себе под нос. — Просто иди вперёд. Как будто иду к Чимину. Вот и всё. И тут — хлопок двери. — Пора! — раздаётся громко и резко. В помещение влетает Хосок, будто ураган. Его лицо сосредоточенное, серьёзное — видно, что волнуется не меньше самого Юнги, хоть старается не показывать. Мужчина бросает на Юнги взгляд и поднимает бровь: — Мин, давай, не тормози. Уже твоя очередь, — он быстро осматривает костюм, поправляет лацкан, проверяет плечи, как будто это священный ритуал перед боем. — Ты в этом великолепен, не подведи Чимина. Юнги глотает ком в горле и кивает. Пора. Хосок ведёт его быстрым шагом по узкому коридору, который кажется бесконечным. Всё в этом пространстве будто пульсирует: гул голосов, приглушённая музыка, шелест тканей, щелчки фотоаппаратов — всё это проникает сквозь стены, усиливая напряжение в теле Юнги. Они подходят к небольшой лестнице. Совсем близко — занавес. Тот самый, за которым начинается другое измерение. Граница между обычной жизнью и миром высокой моды. Там — свет, публики десятки, может, сотни глаз, камера на камере, и подиум, который сейчас для Юнги кажется не проходом, а пропастью. Хосок кладёт руку ему на плечо, чуть сжимает — крепко, уверенно. — Всё будет отлично. Просто иди, — коротко говорит он. Никакой болтовни, никаких наставлений. Только тёплая уверенность, переданная через ладонь. Этого хватает. Юнги кивает, сглатывая напряжение вместе со слюной. Поднимается по ступеням, чувствуя, как ткань белого костюма мягко ложится по телу с каждым движением. Костюм, который теперь словно вторая кожа. Чимин постарался. О, как он постарался. Юнги делает один шаг. Потом второй. Лестница словно выталкивает его вперёд. Сердце стучит в груди с такой силой, что кажется, оно стучится в саму грудную клетку, как будто хочет вырваться и сбежать первым. Он замирает перед занавесом. Свет за ним мерцает, музыка набирает обороты. Руки предательски дрожат. Он закрывает глаза. Делает глубокий вдох — настолько глубокий, насколько позволяют лёгкие. И… выходит. Как только Юнги делает первый шаг за кулисы, его тут же ослепляет шквал света. Вспышки камер обрушиваются на него стеной — яркие, частые, будто звёзды, что взрываются прямо перед глазами. Он моргает, но не сбивается с шага. Нельзя останавливаться. Только вперёд. Белый костюм словно светится под софитами — строгий, но элегантный, дерзкий, но изысканный. Он идёт, будто этот подиум был у него под ногами всю жизнь, хотя внутри — как в эпицентре урагана. Сердце гремит в груди, кровь гудит в ушах, но он держится. Он Юнги. Он здесь. Где-то в зале, сквозь гул, он слышит приглушённые, но отчётливые голоса: — «Он прекрасен». — «Невообразимо!» — «Я хочу этот костюм… вместе с этим парнем». Он почти спотыкается на этих словах — не физически, но внутри будто что-то дёргается. Лицо при этом остаётся каменным. Хосок учил: никакой реакции. Иди. Покажи. Ослепи. Юнги добирается до конца подиума. Мельком замечает первый ряд: там и пресса, и критики, и знаменитости, и, кажется, кто-то с открытым ртом просто смотрит, как на чудо. Он останавливается. Позирует. Сначала поворот головы влево, взгляд в сторону, челюсть чуть напряжена. Затем — в другую. Внутри всё пылает, но снаружи — образ, уверенность, ледяной шик. И финальный разворот. Теперь дорога назад. Он снова шагает, прямо, чётко, как отмерено. И сердце стучит. Так, будто синхронизировалось с камерами. Каждая вспышка — как удар. Каждое фото — как доказательство, что он справляется. Что он — не просто официант. Что он — часть чего-то большего. И он идёт. Шаг за шагом — обратно, за кулисы. Где, возможно, его уже ждёт Чимин. Юнги замечает, как впереди, в ярком свете прожекторов, кто-то придерживает занавес, создавая для него проход обратно за кулисы. Он почти бессознательно ускоряет шаг, будто спасаясь от накрывшей волны. Ныряет в темноту за кулисами — и тут же ощущает, как его накрывает другая волна. Теплая, живая, настоящая. Объятия. Чимин обвивает его руками, прижимается всем телом — крепко, бережно. Юнги чувствует, как ладони модельера ложатся на его спину, и замирает в этом мгновении, будто пытается сохранить его навсегда. Его собственное сердце стучит так громко, что, кажется, слышно даже Чимину. — Ты отлично справился! — шепчет тот, немного отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза. Его губы прикушены, в глазах — гордость, искренняя, почти трепетная. Юнги выдыхает и качает головой: — У меня сейчас сердце остановится… Он действительно едва стоит на ногах. Не столько от усталости, сколько от эмоционального перегруза. Слишком много адреналина, света, взглядов. Слишком много себя. Хосок появляется сбоку, как всегда с точным, почти циничным комментарием: — Это нормально, — хмыкает он, — сердечная чечётка — три из десяти по ощущениям. Привыкнешь. Юнги криво усмехается, не отпуская Чимина. — Надеюсь, не будет повтора… — Не зарекайся, — бросает Хосок, уже отворачиваясь. — Ты же теперь как бы модель. Чимин прижимается щекой к его груди: — Ты теперь мой финальный аккорд. Мой апогей. И Юнги впервые за день позволяет себе по-настоящему улыбнуться.