Chapter XI: Vinculum
26 сентября 2025 г., 22:00
Как самый настоящий сын Тени, Хёнджин провел в кровати весь последующий световой день, пробудившись лишь к ужину. В их с Кристофером покоях царила безмятежная, почти священная тишина. Окна были зашторены тяжелыми занавесями, в тонкую щель меж которых мягко заглядывал золотистый луч Солнца, тут же растекающийся по холодному полу. В камине ещё тлели остатки углей, от них шёл ровный, едва ощутимый жар. Запах остывшего травяного чая на столике рядом и ноты ароматических масел смешались с прохладной свежестью, принесённой через приоткрытую створку на балкон. Темно-синие хлопковые ткани балдахина, перины и подушек создавали ощущение уюта, словно постель коконом обвила его слабое тело, даруя необходимый покой и защиту. Казалось, весь мир снаружи — битвы, политика, кровь и магия — остался где-то далеко.
Всё здесь было новым, нетронутым, специально сотворённым для начала их будущей счастливой жизни. Но при всем этом что-то неприятно, неуловимо тревожно звенело на подкорке сознания, будто готовое вот-вот лопнуть и разрушить всю атмосферу.
Хёнджин лежал на боку, подперев голову рукой, и задумчиво оглядывался вокруг, прислушивался к каждому звуку, как крошечный настороженный зверек, впервые проникший в человеческое жилище. Какой-то фрагмент в этой обстановке он ощущал странно чужим — слишком неразличимым, хрупким, но неуместным. Что-то ускользало от понимания, настойчиво и упорно, и он никак не мог ухватить за хвост назойливую мысль.
В голове было поразительно пусто, если не брать в расчет мерное, ровное дыхание Кристофера где-то далеко-далеко. Впервые за последнее время тело Хвана не болело, но неподъемная усталость все еще пронизывала каждое движение. Он с усилием провел свободной ладонью по той части кровати, где уже давно остыл след принца — дела не ждали, и Чан с самого утра восседал в Совете, отчитываясь о всем свершившемся.
Джин едва успел вдохнуть глубже, чтобы задержать глубоко внутри это новое для него чувство безмятежности, как дверь с грохотом отворилась и практически сорвалась с крюков. Резкий удар о стену срезонировал эхом раскатного грома по всей комнате. Момент таинства наедине с собой вмиг разлетелся на осколки, словно его никогда и не существовало.
Наступило свершение интуитивно ожидаемого знамения.
Старший брат ворвался стремительно, будто порыв ледяного ветра, песчаная буря, лесной пожар, и крикнул с порога так, что хрустально-звонкая тишина покоев почти физически осязаемо треснула:
— За что нам наказание такое?! За что Боги послали нашей семье тебя?! Скажи мне!
Его голос звучал, как отколовшаяся глыба скалы, сброшенная в спокойное озеро: массивно тяжело, неподъемно глухо, разрывающе гладь на высокие волны. Вены на шее его вздулись, челюсть перекосилась от гнева, залитые алым цветом глаза полыхали яростью и, казалось, могли прожечь насквозь даже стены.
Хёнджин не шевельнулся сразу, напротив, замер, как каменное изваяние, даже не моргая. Не позволил себе испугаться — приближения и в целом присутствия в доме Минхо он не ощутил вовсе и собирался обдумать этот необъяснимый факт позднее, ведь сейчас… Первой эмоцией, что он испытал, была колющая, режущая обида.
Вот как, значит, о нём беспокоились. Вот что испытывал брат от его «возвращения». Не радость, не облегчение — ненависть, усталость, проклятие.
Сэмюэль медленно обернулся через плечо, и на миг губы его дрогнули. Минхо уже направлялся к нему, сокращая расстояние, и, прежде чем ведающий успел хоть что-то ответить, пальцы старшего стальной хваткой вцепились в его волосы. Рывок оказался жестоким и сильным: тело среднего Хвана сорвалось с мягкой перины и глухо ударилось коленями о холодный пол. Лёгкая ткань сорочки спала с плеча, руки рефлекторно взметнули в воздух, но Хёнджин, даже задыхаясь от тянущей боли, смог удержать себя в пугающем спокойствии.
— Зачем ты это сделал?! Я бы покончил с его отцом, и на твою дурную голову законно надел бы корону! Мы правили бы так, как было велено, я из Тени, в Совете, а ты из дворца! — со сдавленным сипом рвано рычал старший, искажённый гневом, пытаясь насильно заглянуть в лицо брату. Даже возможная участь встретить взгляд Джина его не останавливала и более не пугала. — Да ты должен был убить его сам, своими руками, если бы выпал шанс! Это был твой долг, глупое создание! Ради этого я тебя отправил!
— Долг перед кем, позволь спросить? — голос Сэмюэля прозвучал слишком ровно и тихо, чтобы это выглядело естественным. Тон больше походил на колотый, остроконечный лед, нежели на прежнее показательное уважение. — Перед семьёй? Перед Домом? Тобой?
Он вывернулся ловко, будто слабость последних дней была миражом, все накопленные силы пустил на это представление. Длинные пряди выскользнули из рук старшего — магическим образом растеклись чернотой шелка, просочившись сквозь пальцы, и сомкнулись вновь. Через мгновение Хёнджин уже стоял на ногах, прямо, гордо, с высоко поднятой головой. Бледность только подчёркивала резкость его осунувшихся черт.
— Долг перед той, что уже дважды подарила тебе жизнь, мертворожденное дитя! — прокричал Минхо. Строгое лицо его, по-прежнему идеально белое, мраморно гладкое, исказилось от ненависти, аура взорвалась звоном злости. Казалось, сама комната завибрировала, задрожала, и стены ее готовы были рухнуть от напора этой силы.
— Ты обещал мне защиту, — с усмешкой бросил Хёнджин, холодные глаза его презрительно сузились.
Он не собирался делиться секретами своей связи с Богами, рассказывать, что не Мать в этот раз вернула его. Говорить хоть слово о Кристофере и своих чувствах к нему.
— Но с той ночи, как отправил меня во дворец, ты не сделал ничего.
— А ты обещал быть верным, — зубы старшего со скрипом блеснули в зверином оскале, желваки взбугрились на скулах. — Но стал обыкновенной подстилкой. Не для того родители жертвовали честью, чтобы одарить тебя способностями!
Оскорбление повисло в воздухе, как низшее заклинание, как вспышка шаровой молнии, как грязный плевок в душу, но Джин даже не поморщился. Он продолжал стоять, бледный, но непоколебимый, и от этого отсутствия реакции Старший Тени трясся все больше.
— Я верен только своей религии и Великому балансу, — сухо обрубил Хёнджин после долгой паузы, и голос его не дрогнул, хотя обида душила физически, до кома в горле.
Минхо резко шагнул ближе, готовый ударить — рукой, магией, словом, чем угодно еще. Лишь бы хоть как-то выместить свое разочарование, переложить его на чужие плечи, вырвать из своей груди наряду со смесью скопившегося страха, что он испытал за последние дни. Ведь сначала, в первую очередь, ответственность перед Скиафором, отцом и будущем всей Тени. Уже потом — он сам, семья и их отношения.
Он разомкнул пересохшие губы, чтобы оставить последнее слово за собой, как в тот момент дверь снова распахнулась. Даже воздух, казалось, затрещал от накала, а плотные шторы от порыва ветра взметнули вверх, в стороны, позволив солнечному свету всецело завладеть простором комнаты. Хёнджин, не оборачиваясь, вдруг крупно вздрогнул, и что-то в глубине его зрачков переменилось, будто разрядом ударило прямо в нутро, волной ужаса пронеслось по телу от макушки до кончиков пальцев.
Минхо заметил сначала это, а лишь потом сам осознал, какую ошибку он на эмоциях сделал, и кто впредь будет в ответе за последствия.
— Одна минута на то, чтобы покинуть мой дом, — ровно, низко, твердо сказал Кристофер, не переступив порог. Сцепил руки за спиной, расправил плечи, будто сдерживал себя от ненужного боя, и впервые за долгое время даже собственные мысли барьером закрыл от Избранного ему в Пару.
Хёнджин шумно сглотнул. Никакого дела ему уже не было до брата, что пристально следил за его поведением. В ушах набатом звенели лишь слова Чана: «мой дом». Велел ли он и ему тоже покинуть эти стены? В сказанном не было ни имени, ни личного обращения — только железное требование, но взгляд его Лунный ощущал именно на своем затылке.
Имел ли Джин теперь право хоть на одну попытку объясниться? И было ли что еще объяснять отнюдь не глупому мужчине, который уже все понял сам?
— Дай ему одеться, ни к чему спектакли, — Минхо, небрежно взмахнув рукой в сторону младшего, наконец перевёл холодный взгляд на Бана. Тот лишь вскинул бровь, словно удивившись самому факту подобной дерзости.
— Я велел тебе, Минхо Ли Хван. Принцу Сэмюэлю нужно повторить тебе то же самое? Или мне объяснить доходчивее? — Кристофер склонил голову набок, совсем не по дворцовому этикету смерив Старшего Тени презрительным взором с головы до пят.
Тот запоздало, но привычно дерзко усмехнулся. На какой-то краткий миг он действительно успел представить, что наследный поднимет шум, закатит скандал, вплоть до публичного расторжения Союза. Что выгонит из поместья и ведающего, к которому самой Судьбой привязан. Но Кристофер, даже в такой момент, оставался собой — собранным, примерным сыном короля Света, которому престол и Аркадия всегда были и будут важнее личных чувств.
Хоть в этом они были похожи.
— Ваша Светлость, — сквозь зубы выдохнул Минхо, отвесив настолько пренебрежительный прощальный поклон, что можно было получить клинком по шее уже за это. И, даже ни разу не взглянув на брата, так стремительно покинул помещение, скрывшись в темноте коридора, что замершего по стойке Бана хлестнуло шлейфом плотного парфюма подобно удару.
Только тогда Хёнджин позволил себе развернуться, так медленно, будто каждый жест требовал сил, которых у него уже не осталось. Взглянул на нечитаемое лицо Чана, в его потухшие, уставшие глаза. Только тогда открыл рот, собираясь вслух озвучить то, что принц не желал слышать даже в мыслях, но язык, казалось, намертво примерз к небу.
— Кристофер, я…
— Вот, какие тайны ты скрывал. С самого начала… ты всё знал. Но позволил мне верить, что мы строим что-то честное, — противоречиво спокойно оборвал Бан, и в тоне его было куда больше устрашающего, нежели если бы он рычал сродни Минхо.
— Я не позволял тебе ничего, — Хван отдернул голову в сторону, резко разорвав зрительный контакт, будто чужие слова ударили его наотмашь хуже пощечины. Лучше бы принц и вправду кричал, поднимал на него руку, как все остальные, и твердил о давней вражде Родов. Только бы лишь не смотрел вот так, будто он его предал, будто отныне все кончено. И не говорил ни слова о… них.
Обида на семью, годами заточенная в глубине души, постоянное призрачное присутствие Праматери за спиной, вязкие касания одержимых мертвецов, пережитые накануне события, собственная смерть и воскрешение… И эти неизведанные, пугающие эмоции, что пробудил в нем Чан… всего этого всегда было слишком много, но отныне Джин вовсе отказывался давать себе отчет в действиях и словах, что лились рекой, будто в нем прорвало старую плотину самоконтроля.
— Ты хотел, ты и поверил. Я не обещал любви, преданности и искренности. Ты сам построил эти воздушные замки, сам поддался моим чарам. И не надо винить меня в том, в чем я точно так же оказался заложником, — на тон выше чеканно выговорил Хёнджин, будто боялся и озвучить, и умолчать. Словно теперь не было смысла скрывать, и он хотел раскрыться окончательно, только лишь перед одним человеком.
— Так значит, я виноват, что подпустил тебя слишком близко? — Кристофер вдруг улыбнулся. Почти надрывно больно, неприкрыто искренне, но не от веселья и не забавы ради. Не успевшее остыть с ночи счастье, воспоминания о часах наедине еще тлели в центре груди, как уголь в золе.
— Я предупреждал. Просил держаться подальше, — Джин опустил голову. Уже было неясно, к кому обращены были слова, к нему самому или же к принцу, что замер на месте, не в силах войти в общую спальню. Хван ведь прекрасно знал, что такой исход возможен… Теперь у Кристофера были все карты на руках, чтобы уже к утру голова среднего Хвана висела на центральной площади.
Сэмюэль ни секунды не стал бы возражать против такой кары. Он должен был умереть еще там, на поле боя, не допустив, чтобы его Избранный когда-либо узнал настоящую правду о заключении их Союза. Но чародей, вопреки собственным клятвам, грезил мечтой остаться для него навсегда возлюбленным — никогда врагом.
Они не кричали, не спорили. Просто стояли на расстоянии в несколько шагов, но казалось, будто между ними пролегла целая пропасть. Кристофер смотрел прямо на Хёнджина, настойчиво, жгуче, с неумолимым намерением дождаться, когда на него взглянут в ответ. Хван же всматривался в пол, будто собирал по каменному узору свои разбросанные мысли.
Молчание было тяжелее пыток.
Поместье, ещё минуту назад укрытое вечерней сонливой тишиной, будто взволнованно засуетилось. В глубине залов под потолком засвистел ветер, покачивая тяжелые терезианские люстры, заскрипели дубовые массивные двери, даже стены, казалось, откликнулись на тонкий звон магии. Ее чувствовали все: повара на кухне, стражи у ворот, слуги в дальних комнатах. Воздух завибрировал, как струна, невидимая и опасная — их связь натянулась до режущей боли по коже подобно тетиве лука, готового выпустить стрелу.
И вдруг — глухой звук шагов. Из-за поворота, сжимая в руках подсвечник, показался Джисон. Усталое лицо мальчишки осветила дрожащая свеча. Он замер на мгновение, будто наткнулся на невидимую стену напряжения, и все же сделал неосторожный шаг ближе.
Кристофер заметил движение боковым зрением. Резко обернулся, лишь на секунду встретил напуганный взгляд юноши. В следующий же миг Хан пошатнулся, бронзовое блюдце выскользнуло из его пальцев и со звоном несколько раз отскочило от пола, надломанная свеча откатилась в сторону и тотчас погасла. Слуга упал плашмя, словно скошенный магическим ударом.
— Джисон! — сорвалось с губ принца.
Чан бросился к нему первым в тщетной попытке поймать руками голову, пока та не ударилась о каменные плиты. Хёнджин рванул следом, босиком, в ночном одеянии, лёгкая ткань цеплялась за ноги, но он не чувствовал ни холода, ни стыда, только ужас от собственного осознания.
Они оба поняли сразу: это была их вина. Разрозненная, рассогласованная, утратившая равновесие магия Пары била в окружающих, как грозовой разряд, ломая чужую волю, обрывая дыхание.
Не переглядываясь, не говоря ни слова, они действовали так, словно заранее репетировали этот миг. Один с одной стороны, второй с другой. Две ладони одновременно легли на виски мальчишки — горячие пальцы Света и холодные Тени встретились в середине, на лбу, воссоздавая жест молитвы.
Вновь повисла эта гнетущая тишина. На фоне — лишь едва различимое сбитое дыхание обоих, слившееся в нескладную мелодию жизни. В этом зыбком ощущении застывшего хода времени, в почти непроглядном мраке коридора Хёнджин вдруг прошептал, почти самому себе, но слова отозвались внутри их общего пространства, как эхо:
— Я больше не слышу их. Мысли слуг, шум за стенами, чужое присутствие, шепот Праматери. Не уверен, что увижу впредь предзнаменования, что смогу уберечь свой Дом и твой. Таково наказание — разменная монета за Слияние, за то, чтобы просто быть с тобой, — он прикусил губу, закончив последнюю фразу так глухо, неразборчиво. И лицо скрыл за упавшими с плеча прядями волос.
Вот, что ускользало от него все эти дни после возвращения. Вот, как отныне он должен был жить, утратив все, чему научился прежде.
— Другой назвал бы это Божьей благодатью. Спасением, — Кристофер ответил тихо, не поднимая взгляда и не скрывая разочарования в голосе. Его ранило, что в приоритетах Хвана их Связь стояла после силы, семьи, предназначения. Было ли у нее вообще свое место в этом списке? Возможно ли было теперь у них общее будущее?
Стихия утихла — по воле волшебников ли или же по стечению обстоятельств, неизвестно. Джисон легонько дернулся и задышал ровнее, сознание его вернулось, но тут же упало в сон под контролем чародея. Еще пару минут Избранные лишь наблюдали за ним, не нарушая повисшую в воздухе мучительную паузу.
— Мне объявить войну Дому Тени? Всему Скиафору? Или лично Хванам? — вдруг совершенно спокойно, как будто спрашивал о выборе блюд на ужин, произнёс Кристофер. Ни дрожи, ни тени сомнения, словно решение уже давно было принято.
Хёнджин замер, но голоса не повысил и вида не подал, хотя от услышанного волосы встали дыбом на затылке, а выдох встрял посреди горла. Всего день назад Бан назвал его своим, назвал его сыном Клериона, принцем. Уже тогда казалось неправильным все это, но теперь… Как бы сложно не складывались взаимоотношения Джина с семьей, ни он, ни Минхо, ни Чонин не хотели бы новой войны. Не хотели бы угрозы от дворца в сторону всех их ветвей рода или изгнания в дальние земли.
— Ты должен думать лишь о своей семье. Остальным я займусь сам, я обещаю тебе. Клянусь своей жизнью, — Хван медленно поднялся на ноги, решительно отстраняясь, будто рвал тончайшие нити между ними, и резко отвернулся, собираясь уйти.
— Ты — моя семья, Хёнджин, — твёрдо сказал Чан ему в спину без промедлений и раздумий.
Хёнджин остановился лишь на секунду, но не обернулся.
Принц проводил его взглядом до самого поворота в покои, а потом так же молча поднялся, подхватил тело Джисона и ушёл в противоположную сторону — в тёмную глубину поместья, где ещё тряслись от недавней бури гранитные колонны.
* * *
Дни после их ссоры тянулись один за другим, как тягучий цветочный мед в холодной чаше. Внешне всё выглядело так же, как и прежде: поместье жило размеренной жизнью, слуги бесшумно скользили по залам, в саду цвел жасмин, на кухнях до полуночи звенела медь и дымили печи. За стенами и вратами же Аркадия все еще гремела песнями, стихами, хвалебными речами в честь великой Пары, их победы и неуязвимой любви. Народ неустанно благодарил Богов за чудесное воскрешение Хёнджина, за закрытый Разлом, за Свет, который будто сошёл с небес в лице Кристофера. Никто за пределами нового дворца и представить не мог, что между Избранными пролегла трещина. Бездна, хуже той, откуда выползали бесформенные твари, и где они, казалось, навсегда потеряли их Связь. Но каждый следующий день, что они избегали друг друга, казался обоим в тысячу раз тяжелее любой войны. Больнее всяких ран и ритуалов, поделенных на двое и умноженных в сто крат. Очередное утро наступило, как по расписанию, Джин их давно не различал, не считал и не праздновал. Снов не было не только общих, их не было вовсе с тех самых пор, как его голова последний раз касалась подушек. Он вновь сидел за длинным столом в огромной трапезной, где шёпот слуг терялся за сводами резных арок, в абсолютной тишине, которую не нарушал даже редкий звон посуды. Завтрак был накрыт на двоих: тонкие ломтики фруктов темнели на серебряном блюде, хрустящий свежевыпеченный хлеб остывал, фарфоровый кофейник был почти не тронут. Напротив — пустой стул. Место, где должен был сидеть Кристофер, зияющее холодной пустотой. Не пришёл и сегодня. Вряд ли придет завтра. Хёнджин едва ощутимо провёл подушечками пальцев по бордовой скатерти, чувствуя шероховатость ткани. Без желания сделал глоток едва теплого напитка и тут же отставил чашку. Горечь была почти невыносимой — и дело было не во вкусе. Сколько ещё должна будет длиться эта ссора? Есть ли вообще разумный выход из сложившейся ситуации или же… зыбкие границы их отношений размыты навсегда? Доверие, которому не суждено было даже зародиться, утрачено. Слова о любви не озвучены. Статус Пары — теперь лишь номинальный, а постель так и останется холодной и нетронутой. Подобравшись и вытянувшись в спине, он уже хотел жестом велеть убрать посуду, как вдруг через распахнутые створки донеслись глухие переговоры и короткие резкие удары. Хёнджин медленно поднялся с места и на негнущихся ногах, почти крадучись, подошёл к окну. Тонкий тюль колыхнулся от его движений, пропустив в зал свежий утренний воздух, пахнущий скошенными травами и недавно пролитым дождем. Внизу, на первом этаже, во внутреннем дворе, залитом мягким солнечным светом, он увидел Кристофера. Принц тренировался с рыцарями, один против пятерых, двигался так, словно сам рассвет обрёл плоть. Белая рубаха его была расстёгнута у горла, мокрая от пота ткань липла к телу, подчёркивая линии плеч и груди. Рукава оказались небрежно засучены до локтей, и неприкрытые мышцы перекатывались под бледной кожей с опасной красотой хищника, которому тесно в собственных пределах. Волосы, собранные в низкий пучок, выбивались влажными прядями на висках и липли к щекам и губам. Каждый поворот туловища, каждый выпад и разворот бедер был максимально выверен, проработан, отточено поставлен. Хёнджин невольно громко сглотнул — в горле его пересохло. Шумно втянул воздух носом — дыхание предательски сбилось. Пальцы сами нашли край занавеси, едва ощутимо сжав тонкую ткань. Он не мог оторвать взгляд. В каждом движении читалась не только сила, но и скрытая, сдержанная ярость, разочарование, обида, та самая, что Кристофер никогда не выказал бы вслух. Злость на него? На себя? На судьбу? Джин не знал. Но ощущал эту энергию кожей, каждым нервным окончанием, и от этого внутри росло странное, болезненное влечение. Хван сделал ещё шаг к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Он почти физически чувствовал жар чужого тела — по коже его побежали мурашки, — слышал, как сжатые кулаки глухо наносили и блокировали удары — сердце застучало в ответ все чаще и быстрее. Ни раны, ни усталость не мешали этой тяге. Он хотел выйти, пройтись по влажной траве, обнять со спины, вдохнуть его запах, услышать ответное дыхание совсем рядом, пальцами промять все напряженные мышцы пресса. Заявить свои права перед взором всех, кто смел, пусть и с дозволения, касаться принца. Хотел подойти настолько близко, чтобы… Мысль оборвалась. Тихий шелест позади вернул его в реальность. Хёнджин крупно вздрогнул, словно его могли поймать на чем-то непозволительном, но служанка, лёгкая как тень, склонила голову в безупречном поклоне, прижав ладонь к груди. — Господин… прибыл третий наследный принц, Феликс Ёнбок Бан. Хочет справиться о вашем самочувствии. Велите пригласить в залы? Хёнджин моргнул медленно, будто так пытался стряхнуть наваждение. Прежде чем ответить, краем глаз бросил взгляд в окно — Кристофера уже не было. Лишь мягко оседал на камни призрачный след от его шагов. — Конечно. Пусть подадут сладкое и чай, — кивнул он сдержанно, поджав губы. А потом, отвернувшись, почти против воли, выпустил наружу неловкую улыбку. Смутное, странное, почти детское чувство тепла разлилось в груди: кто-то, пусть даже в жесте показного придворного этикета, проделал такой путь ради того, чтобы проявить заботу о нём. Он не считал себя достойным подобного отношения. Прислуга бесшумно отступила, оставив Хвана наедине с пустым залом и отголосками чужого учащенного дыхания, что всё ещё звучало в его ушах, как упрямое, живое напоминание о том, чего он хотел и чего боялся одновременно.* * *
В зале для приемов пахло свежими цветами в вазах и древесным дымом — слуги только что развели огонь в камине, чтобы разогнать прохладу скрытой в тени перелеска резиденции. На небольшом низком столике уже стояли чаши с ягодным чаем, маленькие блюда с карамельными конфетами и миндальными сладостями. В дальнем кресле, неспособный обрести прежний покой, не мог найти себе места потомок Тени. Феликс, лёгкий, как весенний ветерок, крутился без единого шума возле своих сопровождающих, перекладывая на диванчик, тумбы и в руки прислужников привезенные подарки. Когда все же он обернулся, Хёнджин заметил свёрток, перевязанный тонкой серебряной лентой. — Я подумал… это может поднять тебе настроение, — сказал младший Бан с нежной улыбкой и летучей походкой подошел ближе, умостившись на стуле рядом. — В королевские мастерские накануне доставили новые ткани. Шёлк из южных портов, редкие вышивки рун… говорят, они даже отгоняют дурные сны. Он развязал ленту, плотная упаковка медленно развернулась, раскинувшись по его коленям сиянием золотых и серебристых оттенков. Нити засверкали под солнечным светом, словно пропитанные лунным блеском. Хёнджин неосознанно потянулся и невесомо провёл пальцами по шероховатой поверхности, тончайшие узоры вспыхнули, как будто сами откликнулись на его магию. — Как красиво, — тихо прошептал он. Феликс улыбнулся шире, не отрывая взгляда от его движений. — Говорят, эти шелка ткут только для тех, кого коснулись Боги, — голос младшего принца был сдержанным, но под ним теплилась какая-то особенная внимательность. — Во дворце шепчут, что вы с Кристофером — чудо. Но чудеса… — он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Чудеса не случаются без жертв. Ты многое отдал за это, верно? Тишина между ними уплотнилась, будто в зале стало разом теплее и уютнее. Хёнджин всё ещё гладил ткань ладонью, но взгляд его медленно поднялся — янтарный, прозрачный, почти беззащитный. Он не ответил сразу. Только уголки губ чуть дрогнули, так едва заметно, что это можно было принять за случайность. — Жертвы… — наконец выдохнул он, почти неразличимо, как будто пробовал само слово на вкус. — Иногда их не осознают даже те, кто их приносит. Феликс не перебивал, не задавал лишних вопросов. Он лишь чуть подался вперёд, поддерживая их молчаливую беседу одним чутким взглядом. И в этом спокойствии было что-то странно утешительное: мягкая, негромкая забота человека, который понимал больше, чем ему было позволено. Хван, осознав всю неловкость повисшей паузы, едва отшатнулся, старательно отведя глаза и разорвав зрительный контакт. Будь он в прежнем состоянии, уже давно провалился бы в пучину чужих мыслей и воспоминаний. И там непременно был бы Кристофер — лишь о нем переживал лучезарный Ликс, и лишь ради него шел на контакт с чародеем. Так он думал. Ёнбок растерянно перестал улыбаться лишь на миг, словно уловил чужую эмоциональную перемену. Но тут же вновь с задором прищурился, грациозно поднявшись с места. — Ещё кое-что… — осторожно начал он, переняв у своей служанки небольшой резной ларец из темного дерева. Полированная поверхность его чарующе мерцала, а замочек из белой платины отбрасывал крошечные солнечные зайчики на стены. — Мама просила передать тебе в качестве благодарности за героический поступок. Хотела подарить лично, но братец не разрешил пока никаких визитов, — Феликс театрально сморщил носик, едва заметно закатил глаза, и тихо рассмеялся, серебристо, звонко, как будто даже его смех был соткан из Света. — Но я прощаю ему эту жадность. Никому не хочет показывать своё счастье. Хёнджин ощутил, как его зубы сами собой впились в нижнюю губу, так сильно, что резко стало больно. Он не имел прав ни оправдываться, ни спорить. Слова младшего Бана прозвучали как лёгкая шутка, но взгляд — внимательный, чистый, почти всевидящий — выдавал больше, чем позволяли себе фразы. Феликс все знал, чувствовал. Даже то, что внутри поместья не всё так безоблачно, как поёт столица. И при этом не лез, умело, деликатно, по-королевски замалчивал, оставляя Хёнджину пространство для тайн. — Помогу примерить? — спросил он, уже откинув крышку ларца. Внутри, на бархатной подушке, лежало колье — яркое, дерзко сияющее. Золото густое, солнечное, с крупными, будто расплавленными алмазными каплями. Камни вспыхивали то кристальным, то голубоватым светом, словно удерживая в себе саму девственную чистоту магии. Феликс осторожно поднял украшение, и тонкие цепочки звякнули, рассыпавшись хрустальной мелодией по залу. — Матушка сказала, что оно принесёт удачу, если надеть в правильный день, — он лукаво склонил голову, рассматривая ювелирное изделие. — А сегодня очень правильный день, не находишь? Хёнджин не смог ответить. Он только медленно кивнул, запоздало чувствуя, как дыхание вновь стало неровным, стоило лишь допустить мысль о… Феликс шагнул ближе, тёплые пальцы его легко коснулись чародея, укладывая холодные звенья поверх плотного кафтана. — Наклонись, — мягко, едва слышно попросил младший принц. Хёнджин подчинился. Ослабил узел ленты воротника рубашки, насколько было допустимо этикетом, обнажил шею. Собрал волосы и придержал навесу, сняв последнюю свою волшебную защиту. Лёгкая дрожь прошлась по коже, когда прохлада золота коснулась ключиц и медленно растеклась по изгибам. — Готово, — Бан ловко застегнул замочек, крошечные пальчики двигались с какой-то почти магической точностью. — Боги, только глянь… Хёнджин тут же вскинул взгляд, растерянно моргнул, перед лицом оказалось небольшое зеркало, услужливо протянутое Джисоном… и на миг забыл, как дышать. Алые искусанные губы, отброшенные за спину шелковые волосы, небрежно развязанная почти прозрачно-белоснежная рубашка за воротником-стойкой плотного черного кафтана. Яркое бриллиантовое колье, сверкающее богатством всего королевства на фоне его мраморно-бледной кожи. Золото обвило горло, словно солнечная клятва, как вызов и как метка принадлежности одновременно. Уста сами собой приоткрылись, дыхание стало тихим и прерывистым. В отражении он увидел не только себя, рядом сиял склонившийся Феликс: лучезарный, в небесно-голубых тканях, которые казались сотканными из утреннего тумана. Его широкая улыбка отражалась в зеркале почти ослепительно. — Идеально, — прошептал ему на ухо младший принц с довольным блеском в глазах, сцепив руки позади. — Теперь ты похож на то чудо, о котором все говорят. Хёнджин медленно провёл пальцами по стремительно разогревающемуся металлу, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Он хотел что-то сказать — шутку, благодарность, хотя бы пустую фразу — но слова застряли в горле. Вместо этого он вновь посмотрел на Феликса в отражении и понял, тот видел всё, каждую скрытую мысль, каждое неосторожное чувство, каждый невысказанный страх. Видел и, как истинный сын своего рода, молчал. Но вдруг, словно прислушиваясь, он отстранился, выпрямился и обернулся в сторону дверей. Снова расплылся в улыбке, теперь лукавой, с крошечной искоркой озорства, которая всегда выдавала в нём младшего. — Навещу белокурого, — сказал Ликс легко, почти шёпотом, будто речь шла о простом визите к брату, но в голосе прозвучал мягкий подтекст, понятный только им двоим. — Скажу, что ты выглядишь… неотразимо. Он коснулся пальцами плеча Хвана невесомым, ни к чему не обязывающим прощальным жестом, но от него по коже пробежалась теплая, почти успокаивающая волна. Шаги его растаяли в коридорах удивительно быстро. За ним, словно по незаметному знаку, исчезли и слуги, оставив за тяжёлой дверью только мягкое затихающее эхо. Дом будто послушно выдохнул, возвращаясь в состояние хрупкого покоя. Хёнджин остался один. Лишь занавеси на окнах тихо колыхались от ветерка, и в камине потрескивал уголь, отбрасывая искры. Он нерешительно поднял взгляд снова на оставленное на столике зеркало и будто заново встретился с собственным отражением. И только теперь, в одиночестве, позволил себе задержать взгляд дольше. В ответ на него смотрел кто-то незнакомый — слишком прекрасный, слишком драгоценный, слишком… живой.* * *
Хёнджин шёл быстро, почти бесшумно, но каждая створка двери под его рукой грохотала как тревожный удар сердца. Зал за залом — пусто. Гостиная, обитая мягким бархатом; купальня, где ещё стоял пар от недавно слитой воды; кабинет, устланный коврами, картами и свитками. Даже кухни и малые приёмные — везде лишь шёпот уставших, засыпающих на ходу слуг и тусклый треск тонких свечей. Стражники расступались перед ним — не в страхе, нет — будто по немому приказу. Никто не смел задавать вопросы, но в их взглядах сквозило что-то почти болезненное: они чувствовали его тревогу, как чувствуют перемену погоды, напряжённое электричество в воздухе. Несколько молодых лакеев порывались двинуться следом, но Хван лишь отрицательно качал головой. Он почти вихрем влетел в библиотеку и только там услышал мягкий шелест страниц. Джисон, взобравшийся на высокую лестницу, расставлял книги по верхним полкам. Юноша вздрогнул, едва заметив господина, и, уловив выражение его лица, тут же спустился вниз и тихо, почти неслышно пробормотал, склонившись в поклоне: — Его Светлость… просил стражу подать коня. Велел не говорить Вам. — Ночью? Куда… — Хёнджин выдохнул рвано, чувствуя, как пальцы сами собой скользнули к золотому колье на шее, словно проверяя, оно ли душило его или же собственная потерянность. Мысли Кристофера — всегда ясные, всегда слышимые раньше — все еще были закрыты, как крепость за магическим барьером. — Не могу знать, Господин… — виновато опустил взгляд Джисон, прикусив губу. Джин оторопело кивнул. Натянул тусклую, неловкую улыбку, чтобы хоть как-то успокоить мальчишку, и шагнул обратно в коридор. Повернулся в сторону их крыла — туда, где призрачно хранили тепло их покои, — но ноги внезапно замерли. Сознание будто провалилось в густую, вязкую пустоту. Внутри вдруг кольнула ясная, обжигающая догадка: ещё не поздно догнать. Он сорвался с места, почти не разбирая дороги. Широкие лестницы вниз, к парадным дверям, скупое эхо его быстрых шагов — как боевой барабан. Ветер из открытых переходов хлестнул в лицо, взметнув пряди волос. Казалось, сам дом, со всеми его защитными рунами и живой магией, теперь помогал ему, толкая створки, отводя в сторону слуг, чтобы он успел… Хёнджин вылетел на крыльцо внутреннего дворика, почти споткнувшись о край каменной ступени… и замер. Ночь витиевато пахла приближающейся грозой и холодом далёких гор. Кристофер уже сидел в седле. Белый жеребец его фыркнул и переступил копытами, роняя на брусчатку звон подков. На плечи принца залег теплый свет факелов, огненные блики во всю играли в его мокрых, хаотично завитых волосах. Рядом был лишь один молодой стражник, с лицом, ещё не познавшим ни войн, ни интриг. Завидев Хёнджина, тот смущённо опустил взгляд и поспешно отвёл своего коня в тень распахнутых ворот, словно понимал, что недостоин даже стоять между теми, кто для Аркадии стал настоящим божеством. Бан заметил это движение и мгновенно понял всё без слов. Он должен был просто тронуть поводья и уехать. Уйти, прежде чем сердце предаст замысел. Уйти, как подобает наследнику Дома Света. Но не смог. Он не хотел обращаться так с тем, кто уже стал самым ценным в его жизни. И потому, сдавшись, принц все же повернул голову. Хёнджин стоял у подножия ступеней — пугающе хрупкий, бледный, будто созданный сумерками мираж. Чан не знал, что отметил первым: усталость, залёгшую в тенях под глазами, дрожание нижней губы… или его невыносимую красоту. Длинные волосы струились до пояса, переливаясь как живая вода. Чёрная ткань кафтана подчеркивала тонкость станa и частые вздохи груди, ветер трепал шелковые ленты ворота у шеи, на которой ослепительно горело золотое колье, коих прежде Бан никогда не видел на чародее. Они оба молчали. Слуги и стража застыли по периметру, но будто исчезли из их мира: был только последний луч закатного Солнца, торжествующая на небосводе Луна и двое, связанных первобытной магией. Кристофер тяжело вздохнул и опустил свой ментальный щит. Невидимая стена рухнула, и мысли разлились между ними оглушительным потоком — только так они могли поговорить, не выдав всем присутствующим своих бурлящих чувств. Наследный тут же накрыл ладонью сердце, будто делал лёгкий поклон, но Хёнджин сразу уловил знакомое дрожание Связи. Под плотной тканью скрывался карман, а в нём свиток. Он почувствовал запах чернил и свежей смоляной печати ещё до того, как догадка превратилась в знание. Чан подписал указ. Наказание для Минхо. Лишь первый шаг, который положит начало череде событий, что обернутся войной, остановить которую будет не под силу даже ведающему. А ведь он больше не ведающий… «Остановись, пока это ещё возможно», — старательно спокойно озвучил в мыслях Джин, сжав руки в кулаки в тщетной попытке унять крупную дрожь. — «Аркадии не нужна новая битва, пока не завершена старая. Я же пообещал всё решить. Лишь я виновен в случившемся. Накажи меня вместо них». «Я не хотел обладать тобой как трофеем», — отозвался Кристофер, словно невпопад, сам себе, не моргая. — «Я хотел быть рядом. На равных». «Тогда останься… рядом. Со мной», — уже не своим голосом взмолился Хёнджин. Каждое слово отдавалось в груди глухим ударом. Он давно не узнавал себя, но больше не хотел о том думать. Знал лишь одно: отпусти он сейчас Чана — быть беде. Ведь если Кристофер действительно сделает то, что проказой засело в его голове, Сэмюэль уже никогда его не простит. Не сможет. В нём с детства жила чужая воля, поэтому он не боялся быть поглощённым. Он боялся отдаться Бану и потерять всё — свою Силу, своё предназначение, свою цель. Ведь смысл его пришествия — быть проводником между мирами. Но теперь он бесполезен, он более не слышал зова Матери. Зато стойко ощущал бешеный стук собственного сердца при одной лишь мысли о возможности потерять хотя бы тень того, что было… между ними. Кристофер разом выдохнул воздух из легких. Пар облаком сорвался с его губ, что тут же дрогнули и болезненно, почти отчаянно поджались. — Ложись спать, Хёнджин. Это приказ, — голос прозвучал жёстко и холодно, как обледеневший клинок. Но взгляд… взгляд выдавал всё. Джин сглотнул обиду вместе с комом в горле, ногтями впившись в свои ладони, пока смотрел, как принц разворачивает коня. Он следил до последнего — пока глухой галоп не растворился в густой чаще леса, унеся с собой и страх, и надежду, и то единственное чувство, о котором он так и не осмелился сказать.
